paradise lost

Встречи становятся разрозненными по всем эпохам; годам и минутам. Никакой логики, такое никак не предвидеть. Внезапно и до оглушительного звона в ушах. Минджи вспоминает все свои жизни, когда ловит на себе взгляд пугающих зрачков, и каждый раз, несмотря на обстоятельства, обнимает Шиён, утыкается в её пропахшую болью шею и начинает плакать. Она извиняется, она спрашивает, почему Шиён стала такой. Пытается поцелуями по лицу залечить её раны, убрать с неё отпечаток войны. Шиён в разных эпохах – реагирует по-разному. Она видит мир иначе. Не таким, как был в детстве. Не такой чистый, светящийся новыми созвездиями, усыпанный цветами и дышащий весной. Шиён помнит свои жизни, и они сливаются в одно. Причиняют агонию, в которой – у Шиён истерика не прекращается, а желание мести жжётся в груди. Забота Минджи более не спасает. От неё Шиён тягостней. Она путается в себе, не понимает чувств и ощущений. Отчего Минджи хочется поцеловать, но от рук – всегда нежных – словно пытка. Потому что Минджи умирает, несмотря на шиёновы старания, и всегда её покидает. \ Однажды в семье королей, вблизи которых жила Шиён, чтоб получить вседозволенность, рождается надежда мира, и этого ребёнка воспитывают прямо под шиёновым носом. Тогда выглядящих не как все не гнали, а пригревали у ног. Шиён была пасмурной, как надвигающиеся осенние тучи. Много молчала, выполняла обязанности защитницы надежды. Подолгу сторожила покои принцессы и как тень следовала за ней повсюду. Шиён прозвали чудовищем из-за её змеиных глаз и нечеловеческих сил; за бессмертие и жестокость. Шиён приказали охранять жизнь принцессы Минджи, наследницы престола, своей вечной. Шиён ходила шаг в шаг с Минджи. На её уроки, когда она учила философию, науку политики, искусство. Когда вышивала, когда рисовала и училась играть на фортепиано. Шиён ходила с ней к жителям, как сторожевой волк, чтоб никакие неугодные не причинили вред. До своего совершеннолетия Минджи всеми способами сбегала от Шиён, только бы побыть наедине. Шиён находила её в огромном королевском саду в кустах роз. – Почему ты не можешь оставить меня в покое! – Минджи дулась, едва не топая аккуратной ногой. Снова в белом. Немного грязным сухой пылью у подола. С завязанными в косы светлыми волосами; в них служанки летом вплетали одуванчики. Шиён же – всегда в лёгких доспехах, наперевес с мечом. И глаза – острые, в них подозрительное отношение ко всем. Пугающие, они отливают зеленью и золотом; иногда горят костром. И зрачки – как мгла никогда не наступившего рассвета. Только за одни глаза Минджи надоевшую охранницу невзлюбила и шарахалась, стоит поднять на высокую девушку взгляд. – Приказ короля, – неизменчиво повторяла Шиён. Склонялась над сжавшейся принцессой, что почти залезла в пушистый куст, и ждала. То ли, когда она выйдет и пойдёт во дворец. То ли, когда наконец-то вспомнит. То ли, когда снова умрёт. К этому времени – Минджи успела последний раз вздыхать на руках Шиён не один десяток. Заразившись чумой и на кровати лежа, дыша с трудностями, улыбалась разбитой Шиён. Пела песни. Гладила девушку по волосам. Её травили враги, когда при очередной революции Минджи выступала за права слабых. Её заключали в тюрьму, оставляя умирать от голода, когда Минджи предавала корону, только бы спасти ребёнка. Её просто убивали; как тогда; пронзали мечом, сносили голову с плеч. Шиён никогда не могла помешать. И, наверное, это тоже – её наказание. Когда Минджи посреди ночи вспоминала Шиён, возвращая к себе первую личность, смешанную со всеми иными, Шиён уже тогда знала, что жить той оставалось недолго. Правило она уяснила. Но не могла ничего изменить. \ Принцесса Минджи отпраздновала свои шестнадцать лет с подарками у трона. Потому что её любили праведники, её обожала церковь и семья. Но её ненавидели завистники, претенденты на трон. Ненавидели те, кто желал хаоса и переворотов. Шиён очень хотела, чтоб эпоха королей и королев, эпоха монархии и прогнившего правления окончилась, давая путь чему-то свежему. Ей приелось начинать с начала одно и то же. Встревать в войны, приклонять колено, только чтоб обеспечить шанс встретить Минджи. Но она вне зависимости от оболочки приковывала ко всему безразличную Шиён. Может поэтому, когда третий сын короля решает захватить власть, первой они пытаются избавиться от минджинова сторожевого волка. Не верят слухам, что Шиён невозможно убить. Не верят россказням старух, что она даже не стареет. Но боятся; потому что Шиён – словно взрыв от порохового оружия. Если когда-то она, будучи солдатом, этим делом наслаждалась. Участвовала в драках, напивалась, за компанию ходила по борделям и ставила на спор последние деньги. То сейчас в её увлечениях – только Минджи. Она думает о ней. Только про неё. Хранит каждую крупицу их времени. Выискивает в озорной принцессе то утешение, ту улыбку, подаренную в день сотворения вселенной. Шиён притаскивает после заката к Минджи в комнату букеты полевых цветов. Следит, чтоб учителя не обращались грубо. Следит, чтоб дети служанок не были заносчивыми. Шиён вся в Минджи. Однако перечить судьбе не может. Шиён бросают на дно высушенного колодца. Там она проводит около шести лет. Демоны тоже во многом ограничены. Не умеют летать, когда им обрезают крылья. Не могут мечтать, когда затаптывают веру. Не могут дышать, когда отбирают смысл. Не могут быть сильными, когда слабы; когда не могут – спасти ту, которую любят. Любят сквозь века, страдания, бури и штормы холодных океанов. Так, что выучивают всю карту звёздного неба. Шиён во многом существует привычками. Смотреть на небо – одна из. Минджи же повторно отдаёт жизнь за свою веру. И перерождается в другом месте; там, где она будет нужна. \ В некоторых эпохах Минджи её даже не вспоминает. В некоторых эпохах Шиён даже не ищет Минджи. \ Их сталкивают, несмотря на желания. Души связаны плотно, неразрывно голубым. Пусть у Шиён она зачернена грехами, пусть за такое – не прощают. Но Минджи прощает ей всегда. Она прощает, целует в лоб, смотрит с такой добротой, что у Шиён снова раздирает горло воплем. Но выходит жалкий скулёж. В каком-то маленьком доме на чердаке. Те дни Минджи была художницей. Она рисовала с Шиён и считала её внешность самым красивым, что мог создать мир. В те дни Минджи наконец-то не растёт у Шиён на глазах. В те дни у них было два года, чтобы быть вместе. На дороге, опять деревенской, затоптанной ногами путников, армий, Шиён распласталась под высоким небом, наблюдая за уплывающими облаками. Минджи там её находит. Думает, что поранилась; тащит к себе и спрашивает, что случилось. Но Шиён пребывает в прострации, на грани сна и реальности (пусть спать не могла ни разу, став демоном). Обыденность встречать Минджи; её терять. Шиён отчаивается настолько, что просто идёт на поводу у времени. – Нечасто у нас такие странные люди появляются, – минджин голос звонкий и веселый. – Таких, как я, точно не было, – а у Шиён всё такой же. Низкий, хриплый, им разрезают ледники. Из-за него становятся льдом. – Ну, – задумчиво тянет она, проводя по влажному шиёнову лбу, смахивая тёмную чёлку, – я, пожалуй, соглашусь. Дом Минджи в эту эпоху – очень похож на их совместный. Правда, книг на порядок больше и пахнет шоколадным печеньем. Шиён сидит напротив неё на невысоком деревянном табурете и по правде изумляется, что Минджи не боится. Шиён потрёпанная и точно неприятно пахнет. С каких пор её такое волнует? Да и… Сколько она прошла? Как долго она шла? Где она вообще была? Минджи выглядит так, словно читает шиёновы мысли. – Хочешь чаю? – предлагает и улыбается. Шиён медлит секунду и девушку обнимает. Она горячая и мягкая. Под ладонями неимоверно хрупкая. Как же ничтожна человеческая жизнь. И как же люди – ничтожны в своей хрупкой человеческой оболочке, что её с легкостью можно расколоть. Один порез, один удар, и они валятся, теряют жизнь. Но именно люди всегда остаются неизменной силой, они творят историю и в них остаётся – тепло. Шиён в бессмертном теле только и может, что скитаться по мертвым полям и останкам некогда наполненной живостью эпохи. Тонуть в воспитаниях, зарываться в них и никогда не уходить. Она застопорилась на месте, только двигается затёртыми ногами вперёд, туда, куда ведут непонятые боги. А люди… Такие, как Минджи, всегда пререкаются с богами, с судьбой, знамениями и живут вопреки всем сказкам. Они не боятся умереть. Они шагают через опасность, только чтоб защитить дорогих их сердцу. Они помогают брошенным и потерянным. Как помогает Минджи, притащив отчаянную Шиён в свой дом. И Шиён обнимает её крепко, утыкается носом в пахнущие цветами волосы, беззвучно говоря, как устала. И Минджи принимает; удивляется, но не вырывается. Постукивает тёплыми, сухими ладонями по лопаткам, на миг – почувствовав в груди, как стало больно. \ Шиён остаётся у Минджи, и никто не спрашивает ничего. Минджи беспокоится, что одно неосторожное «кто ты» взорвёт в ней начавшуюся бурю. Потому что весь облик найденной на пыльной дороге путницы – ей до помутнения знаком. Печальный взгляд, через боль выдавленная улыбка, чёрные растрёпанные волосы, запах железа и солёного моря. Смотрящие в самую душу жёлтые глаза. Ей так знакомы, и она чувствует вину, чувствует сожаление и что-то необъятное, как весеннее небо над их головами. Чувствует, что не хочет её отпускать. В Шиён – очень дикая сила. Она словно начинающийся дождь. Плохое предзнаменование. Но и касается аккуратно и опасливо минджиных рук – с таким трепетом, что кажется, в ней мучительно долгая любовь. Нескончаемая, как линия горизонта. Дом у Минджи двухэтажный. Плотно прижат к таким же маленьким, тусклым, побитым очередной войной. В Минджи даже отголосков войны нет. Рядом с ней – безопасное ото всех тревог место. И пусть Шиён прекрасно знает, всегда продолжаться так не будет, она самозабвенно обнимает Минджи каждую секунду, пока они вместе, и верит, что это навсегда. Ей, наверное, никогда не удастся вырасти. Сколько бы смертей не увидела, сколько бы потерь не перенесла. Но в Минджи она видит мир. Когда лежат на втором этаже, в кровати на тёмном чердаке, с завешанными старой тряпкой окнами. Так тихо, будто снова в целой вселенной только они одни. – Откуда у тебя этот шрам? – Минджи проводит по шиёновой скуле, под глазом – где затянувшая полоска когда-то нанесённой раны. Шиён жмурится. На её губах дрожит улыбка. – Не помню, – честно говорит. В её воспоминаниях только девушка, что лежит напротив. Остальное стёрлось смертью под церковным витражом. Ещё годами, впустую прожитыми. – Как можно не помнить такие шрамы? – а Минджи, кажется, ничуточку не верит. Шиён снисходительно усмехается. Интересно, Минджи помнит, откуда у неё на спине продолговатое родимое пятно, некогда бывшее таким же шрамом. – А… глаза? – сглотнув, спрашивает она. По ночам в доме холодно, оттого они по плечи в толстом одеяле, сплетают ноги в шерстяных носках и совсем не говорят об их вот таких отношениях. Минджи кажется, что Шиён неподвластна мирским словам; тем названиям, которыми пользуются жители городка. В Минджи самой название не формируется. Но к Шиён тянется вся без остатка, словно их души давно-давно были накрепко связаны. Лазурным цветом, полем орхидей, тёплым молоком, обещаниями. И грехом, разделённым на двоих. – Тебе покажется это бредом, – Шиён на немножко пододвигается ближе. Минджи выражает доверчивое спокойствие. В полудрёме прикрытые веки; спадающие на лоб пряди; и едва-едва красный в её радужках. В отличие от Шиён – этот красный, как знак спасения. Пусть саму Шиён невозможно спасти. – Мне всё с твоего появления кажется бредом. – Нет, – она качает головой. – Я не буду рассказывать, – иначе ты ещё быстрее меня вспомнишь. Минджи, обидевшись, отворачивается. Очень скоро засыпает, под звук начавшегося ливня. Капли бьют по крыше, по хлипкой оконной раме; во дворе заливая небольшой минджин сад. Шиён вслушивается, представляя, как ликует земля затосковавшая по весенним дождям. Сквозь глухие удары она замечает сопение Минджи и ненароком улыбается. Такой улыбкой, что всё ещё не подходит зиме в ней. Шурша одеялом, Шиён прижимается к Минджи сзади, скрепляя руки на её животе. Спать она не сможет, но зато всю ночь будет ощущать тепло, исходящее от Минджи. Минджи, которая рядом. И сколько бы это «рядом» ни продлилось. История Шиён повторяется из раза в раз. Прошлое циклично. И Шиён в своей заблудшей жизни только за повторения и цепляется. \ В солнечный день, какой бывает только в детских книжках-раскрасках, а не во время, когда где-то там сражаются и умирают солдаты за идеологию правителей, Минджи по привычному заваривает чай из листьев, собранных от ежевики. Шиён крутится около, но также проводит много часов за чтением. Газет, биографий, дневников, романов. Сидит с Минджи на кухне, собрав под себя ноги, и усердно перелистывает страницы. Чтоб понимать, что в этой эпохе творится; чем живут люди; кто они. Вероятно, влияние Минджи, ведь сама Шиён – никогда не собралась подобным заниматься. Но в ней что-то… меняется? Опять и снова. На сколько – тоже вопрос. После метаморфоз под минджиным светом всегда следует нечто пугающее, приводящее неизменно к шиёновым страданиям; к тому, что она становится ужасающее, сильнее намного, жестокой и безжалостной. Как Минджи уйдёт, Шиён снова подастся во все тяжкие. Будет сеять разруху, убивать неугодных и праведных, чтоб отслужить свою демоническую сущность. Устроит переворот в чужой стране. Разрушит обычную семью обычным убийством. Сожжёт что-нибудь. Создаст новое оружие. Но сейчас, под лондонским солнечным небом, она наблюдает за улыбчивой Минджи, чувствуя и в себе лёгкость от того, что жива. Приводит свой разум в некое подобие порядка. Уже не теряется в пространстве настенных часов меж стрелками указывающими двенадцать и час по полудню. – Соседка утром забредала, – щебечет Минджи; она под нос напевает простую песню и накрывает чайник маленькой белоснежной крышкой. – Интересовалась, кто ты и отчего так подозрительно на неё смотришь. Шиён скукоживается в кресле, прячась за обложкой книги. – Сама она подозрительно смотрит. – Надо бы купить тебе на глаза что-нибудь, – задумчиво выдаёт она, доставая из шкафчиков последние остатки печенья. Найти их с каждым днём всё труднее. – Зачем? – кажется, Шиён обижается. Щурит змеиные глаза, встречаясь с озорными минджиными. – Я хочу выбраться в город в ближайшее время. Вроде ситуация более-менее успокоилась, надо пользоваться, а то мало ли… – Будет плохо, если из-за меня народ взбесится? Минджи кивает. Выкладывает печенье в тарелку, заодно отломав кусочек и забросив в рот. А Шиён, наблюдая за ней, бесшумно встаёт с кресла. Шиён, наверное, полагается – впервые за столетия исполнить желаемое? Возможно, в суровые зимние ночи она будет жалеть, вспоминая. Возможно, будет руками раздирать свои плечи и щёки, разрываться внутри, вспоминая, и до горячего взрыва меж ребер хотеть повторить, но не смочь. Она оказывается по ту сторону деревянного столика, накрытого вязаной скатертью. Минджи всё так же вяжет, когда скучно. Однажды сделала Шиён чудного вида рожки смеха ради. Тогда они жались друг к другу в очередной дождливый, осенний вечер; когда дом обдувало ветрами и холод просачивался сквозь стены. – Эй, Миндж, – Шиён судорожно выдыхает и ловит сказанное губами. Пробует имя; сладкой, родное, столь близкое, что щиплет в уголках глаз и противный ком скапливается в горле. Опирается об столик, чтоб приблизиться – протянуть руки до минджиной шеи, там затылка и накручивать её шелковые пряди на пальцы. Некогда у Шиён была золотистая кожа. Теперь как выцветший хлопок. – Чего? – слова произносятся ласково; реакцией на ставшее частым дурашливое поведение Шиён. Она будто становится другой, чем больше проводит времени рядом. Позволяет себе тусклый смех, смазывать краску с палитры, чтоб измазать Минджи, игриво толкать в бок или просто вымучивать несмешную шутку. Минджи утыкается головой в нежданно тёплое шиёново запястье и поднимает на девушку нежный взгляд. Нещадное летнее солнце пробирается через окно. От него у Минджи радужки, как перезревшая клубника. От него у Шиён глаза – расплавленное золото. Вертикальные зрачки совсем не пугают. Они как у разнеженной домашней кошки, чуть опасливые, чуть спокойные; доверчивые. – Ты же не будешь ругаться? – хриплым шёпотом. – Смотря на что, – Минджи вторивает ей. Шиён смущённо морщится, раздумывая, и, окончательно решив, поднимается на носочках. Кромка тапочек неудобно сгибается в складках. Она оставляет Минджи пути отхода. Приближается сама, прижимая понемногу и Минджи. Минджи не отворачивается, но хватает другую руку Шиён, уложенную на стол, и накрывает своей. И улыбается – нервно; с присущей ей добротой. Глаза сами собой прикрываются. А Шиён, глубоко вздохнув, касается губами других. Минджи снова ловит в ней что-то знакомое и беззащитное. И наклоняется ближе, вынуждая стол под ними заскрипеть. Шиён целует совсем не сурово и никак не колюче. Она целует бережно, оглаживает пальцами по затылку, смещаясь к покрытой румянцем щеке. Минджи почти плачет; будто за них обеих. Внутри что-то с оглушительным треском ломается, не позволяя возникнуть тому самому воздушному и бездумно-радостному. Ей так горько, пусть шиёновы мягкие губы – напоминают сладкий мятный чай. Мята у Минджи начинает ассоциироваться с зимой. В которую вопреки согревает шиёново шёпотом сказанное люблю; сокровенное и очень нужное. Минджи вместо горячих слёз – обнимает Шиён за шею руками, целуя снова, снова и снова. С приевшимся отчаянием, которое слабеет и становится ярче, когда Шиён тычется носом в щёку и сипло смеётся. \ В приятную погоду Минджи выносит на задний двор порядком изношенный мольберт. Пишет картины на чистом воздухе; условно. В городе всё нагнетает пыль и пепел от дирижаблей, делая местность вокруг серой и безжизненной. Но Минджи старается искать счастье в мелочах и находит его в Шиён. Пусть та не особо подходит под слово «счастье». В ней его крошечно. Минджи пытается до краёв наполнить, чтоб хоть раз, всего один, увидеть в уставшей и изувеченной Шиён пёструю радость и, как заветное желание, – на её лице широкую улыбку. Шиён семенит следом за Минджи на задний двор. То сидит на траве, засматриваясь на облака и дым; то на невероятно красивую Минджи, от которой слепит глаза. И не упускает шанса прикоснуться, погладить по руке, по открытой платьем коленке или провести по заплетённым в косы волосам. Минджи это отвлекает, но она не жалуется. – Совсем не подходят этой эпохи, – как-то выражается Шиён, внимательно осмотрев картину. Она укладывает подбородок на минджину макушку и совсем скоро обнимает, обернув руки вокруг шеи. Такая затосковавшая по любимому проявлению любви. Может, из-за такого поведения Шиён, никак не подходящего той, что, по логичным предположениям, только год назад с Минджи познакомилась – возникают подозрения. Потому что Шиён смотрит с важностью, в которой смысла куда больше, чем можно подумать. Касается так, словно через миг всё исчезнет. Минджи пожимает плечами, не переставая наносить краску на холст. – Я бы… Понимаешь, я не хочу оставлять на картинах ужасы войны и как она уродует такой прекрасный город. Такой прекрасный мир. Пусть хотя бы в многочисленных изображениях смерти и боли об этой эпохе останется хорошее. Шиён очень неразборчиво понимает в словах, что такое любовь и не сможет объяснить. Но каждый раз, когда Минджи говорит, когда освещает – снова и снова – одной своей жизнью давно зачернённую вселенную, Шиён чувствует, как сильно её любит. Ко всему чувствует вину, за то, как в прошлом была ответственна за хаос. Ей бы извиняться перед Минджи на коленях, но Шиён заранее знает, что милосердной Минджи каждый грех был давно прощён. Простояв ещё немножко за спиной у Минджи и понаблюдав, как умело она водит кисточкой по полотну, Шиён поспешно обегает девушку, едва не напугав. После произнесённого у Шиён не улягутся мысли. – Чт… Что такое? – запнувшись, спрашивает Минджи. Шиён падает перед ней на влажную траву и землю. Зарывается лицом в ткань светло-голубого платья, вынуждая Минджи волноваться. – Шиён? – в тоне скользит удивлением; но обычной ласки в нём больше. Она неторопливо поглаживает по голове замеревшую у ног девушку, отложив кисть. Минджи неловко. Навевает что-то давнее, забытое в историях. Когда-то Шиён так же прижималась к ногам, обнимала с силой, хватая за бёдра, и подолгу отказывалась отпускать. От Шиён раздаётся всхлип, больше похожий на скулёж. Но Минджи без сомнений понимает, что Шиён не будет плакать. Ей видно, что девушке хочется и требуется хоть раз выпустить всё накопившееся; может – стало бы легче. Но Шиён не может. Она только и трётся щекой об коленку Минджи, мнёт в ладонях ткань летнего платья и едва трясётся, будто наступил мороз. Шиён пробивает дрожью изнутри, и Минджи не знает, как той помочь. – Не вспоминай меня, – сипло выговаривает Шиён. – Пожалуйста, никогда не вспоминай. Она не смеет поднять на Минджи взгляд, ощущая сильную вину. И каждый раз, как они встречаются, Минджи не позволяют прожить нормальную жизнь и правильно умереть в кругу дорогих ей людей. Шиён каждый раз своим появлением ломает шанс Минджи на счастье. Шиён готова прожить для неё незнакомкой и чужой. Ей страдания – второй дом. Но Минджи, что как рассвет после затяжной ночи. Она приносит надежду, облегчение, утешение. Минджи, подле которой распускаются цветы, несмотря на горе, пропитавшее воздух. Минджи, что даже в отчаянии находит успокоение для израненной души. Минджи ищет спасение для других, забывая про себя. Шиён всегда скитается, только чтоб почувствовать солнце, не замечая, как вянут около неё цветы. – Хорошо, – спустя оглушительное молчание отвечает Минджи. – Только не нужно вот так сидеть… это смущает. Шиён отрицательно качает головой. От платья пахнет мылом, сахаром и голубой краской. Минджи делает попытки поднять Шиён; та только ползёт медленно вверх, но тут же стремительно выпрямляясь. Иногда Минджи забывает, что у Шиён нечеловеческие глаза. Ей всегда кажется, что вот-вот она посмотрит угольно-чёрным взглядом, на дне которого прячется детская хрупкость. Но когда Шиён смотрит пристыженно, словно провинилась, Минджи забывает, что она демон и стояла во главе многочисленных войн. Шиён, покусывая губу, порывисто наклоняется над Минджи, бросает тень на лицо. – Ты чего, – Минджи упирается ей в грудь, пугаясь по-глупому беспечно; таким страхом безобидным, которым наслаждались люди в любые времена. – Прошу, – она большим пальцем рисует искусство на щеках покрытых лучами жаркого солнца. Целует Минджи в кончик носа, слыша в ответ приглушённое фырчанье. – Минджи, можно? Минджи никак не научилась Шиён противиться. – Люди увидят. Слухов-то будет… – слабо оправдывается девушка. – Соседи болтливые и любопытные, и им всё равно, что идёт война. Минджи сжимает в кулаках своё платье, подставляясь под нежные касания, будто под капли тёплого ливня. – Это неважно, – возникает Шиён, скрепляя ладони на опять покрасневшем лице Минджи. – Всё это – люди, дома, дороги, городские сплетни перестанет существовать. Настанет день, когда и неба над нами тоже не станет. Не имеют смысла, – шиёново дыхание вскользь проходит по приоткрытым губам, – все они. Когда все вокруг нас перестанет существовать, я всё равно останусь и буду тут. Буду искать тебя в новом окружении, вокруг тех, кто неважен. Останемся только мы. Поэтому – если я хочу поцеловать тебя на вершине разрушающейся эпохи, я поцелую, несмотря ни на что. Минджи усмехается, легонько щёлкнув Шиён по носу. – Глупая, – говорит она, – тебе нужно поуважительнее относиться к миру. Мой мир – это ты. – И все люди важны, – упрямится Минджи. – Очень неправильно так обо всех нас отзываться. – Ты не все. И… – когда-то не была человеком. А кто Минджи сейчас? Что из себя представляет её бессмертная душа в смертном и слабом теле? Минджи в ответ только снисходительно улыбается, не желая дальше спорить. Она позволяет Шиён себя поцеловать. Привстаёт, чтоб тянуться к этой девушке, рядом с которой только Минджи может ощущать себя в безопасности. Обнимает Шиён за талию, тянет к себе, едва не цепляя локтем угол мольберта. Они целуются очень неторопливо, будто обе сдерживая слёзы, в то же время ощущая громко клокочущее в груди сердце. Минджи не находит в себе решимости открыть глаза, чтоб взглянуть на Шиён и, увидев её пристально направленный взгляд, знать, по чьей вине этот некогда чистый душой и сердцем ребенок стал чудовищем. Чудовищем, нежно целующим её, Минджи, и, не сдержавшись, прошептавшим люблю. Минджи не беспокоится за соседей, за сплетни и вероятные проблемы, потому что тоже понимает, как несущественны эти переживания перед теми, кто скоро перестанет существовать. Минджи давно вспомнила Шиён. Но ни за что той не скажет. \ С приходом осени на их, вновь ставший совместный дом, сбрасывает бомбу внушавший страх дирижабль и тогда Шиён осознаёт, что Минджи ей снова врала, только чтоб защитить. Шиён выбирается из обломков дома, по стенам которого развешаны нарисованные руками Минджи картины, в ободранных клочьях одежды, которую носила Минджи, храня в себе вспоминания о Минджи. Когда Минджи остаётся там, погребённая; и от неё самой – мало что остаётся. Шиён не может умереть, но очень этого желает. Она вновь просто идёт, идёт, идёт, сдерживая раздирающий вопль, но не сдерживая жажду крови. История Шиён повторяется из раза в раз. Прошлое циклично. И Шиён в своей заблудшей жизни только за повторения и цепляется. За один-единственный повтор увидеть Минджи.