I want it all

      Но Евгений не пошутил. Он написал Ане в ВК в тот же вечер, и с тех пор они переписывались каждый день. Темы для разговоров у них находились всегда.       Он скидывал ей песни, которые она не знала, а она — песни, которые не знал он. Он был с утра до вечера в школе, но успевал написать ей — она же писала ему с пар. Он скидывал ей фотографии своих учеников, себя с учениками, а потом начал кидать мемы на английском. Она присылала ему закат из своего окна на десятом этаже.       Они узнали друг о друге больше. Аня узнала, что у него есть взрослый сын Ваня, её ровесник, что он учится в Екатеринбурге на юриста. Евгений — что она живёт с мамой без отца и подрабатывает. Узнали они и куда более важные вещи: кто что любит, кто чего боится и какая песня Queen самая любимая.       А потом они просто и естественно перешли на ты. После очередной дурацкой групповой фотографии со школьниками она написала ему: «Можно я вас буду на ты и Женей звать, а то у меня язык не поворачивается человека на этом фото называть Евгением». «Давно пора)», — ответил он. Тем более, что в голове Аня давно уже называла его Женей.       Она перестала смотреть кино на потолке. Вместо этого она переписывалась и слушала новые песни, которые не знала до этого. Аня чувствовала, что наконец-то обрела друга, с которым можно было говорить, с которым было интересно даже переписываться. Немного странного друга для молодой девушки. Не видя его лично, Аня постоянно забывала про его возраст и удивлялась каждый раз, когда он упоминал свою жизнь во время СССР. Впрочем, это не мешало им общаться: Женя был в курсе явлений современного мира, а Аня знала много про эпоху его молодости. Благодаря ему она чувствовала, что будто бы видела мир ещё тогда, когда были живы и активны её любимые музыканты.       Но было и то, что Аню беспокоило. Она наконец поняла, что изменилось в ней после того, как она посмотрела Жене в глаза в Горьком. Тогда в её сердце упало семечко, из которого выросло маленькое солнце, греющее и жгущее изнутри. Слишком хорошо она знала тепло этого солнца и потому старалась избегать его, а тут не уследила. Это чувство пугало Аню. Два раза оно не принесло ей ничего хорошего, а тут… Да он её старше в два с лишним раза, его все знают, все уважают и любят, и он наверняка ценит свою репутацию. Что в этих чувствах вообще может пойти так, как надо?       Она убеждала себя, что она для Жени просто друг, необычный, но очень хороший друг, и она должна быть этим довольна. Но вот только тем уголком своего сознания, который знаком всем, кто когда-либо был влюблён, она чувствовала, что это не так. И потому продолжала выбирать одежду перед прогулкой чуть дольше, чем обычно. Достала с полки духи, которыми давно не пользовалась. И замечала, что и Женя как-то поменялся: причёска из гнезда превратилась в аккуратно уложенную шевелюру, появился аромат мужского парфюма — лёгкий, но заметный. Они тактично делали вид, что не замечают этого, и украдкой поглядывали друг на друга.       Но Анино сердце было упрямым. Не зря её любимой песней Queen была I want it all, импульсивная и волевая, как она сама где-то в глубине души, за слоями неуверенности и страхов. Поэтому, как бы она не уговаривала себя и не пыталась отвлечься, ей снова и снова виделся Женин взгляд.       Они переписывались в конце сентября и начале октября. Потом случилась встреча в клубе, и в этот раз они с молчаливого обоюдного согласия сели рядом. Тема на этом собрании была совсем простая: кто какую музыку слушает. Пришла новая девушка, Настя; тихая и с тонким, серьёзным, почти траурным лицом. Ей нравилась классика. После Жени, который, разумеется, представлял Queen, она рассказывала про балет «Щелкунчик» и вскользь упомянула ориентацию Чайковского. Аркадий Иваныч, уже до этого с кислой миной выслушивающий про Меркьюри, не выдержал и сказал громко:       — Надо же, даже нормальные музыканты, и те гомики!       — Вы что-то имеете против? — вежливо спросил его Женя.       — Конечно! — тут у Аркадия Иваныча прорвалось всё, что накопилось от этих невыносимо толерантных встреч в клубе, и он затараторил: — Я считаю, их вообще сажать надо, как раньше! И от детей отгораживать, чтоб они не нахватались. Это же против природы! Вот вы, Евгений Анатольевич, вы же умный человек, образованный. Вы где-нибудь видели, чтобы животные, кошки там или крысы, так себя вели? Чтобы крыса-мальчик с крысой-мальчиком, прости Господи, это самое?       Женя усмехнулся недобро, и лицо его приобрело строгий, немного пугающий вид.       — То есть вы психологию и поведенческие особенности человека с крысиными сравниваете? — спросил он холодно, и, пока Аркадий Иваныч не разразился очередной речью, обернулся к Насте и сказал громко: — Прости, пожалуйста, что прервали. Всё-таки это не тема нашей встречи сегодня. Продолжай.       Аркадий притих, и все остальные с облегчением вздохнули. А Аня с удивлением и долей восхищения отметила, что Женя может звучать и пугающе.       После встречи, когда Женя с Аней выходили из библиотеки, Аркадий Иваныч с ленинской кепочкой набекрень подлетел к ним, взял Женю под локоть. Стараясь, видимо, хоть в ком-то найти поддержку и реабилитировать «умного, образованного» Евгения Анатольевича в своих глазах, он опять затараторил про «Нет, ну вы же понимаете, мы же с вами люди взрослые, при Союзе росли, у нас такого не было». Послушав минутку, Женя мягко отцепил его руку от своего локтя и сказал осторожно:       — Аркадий Иванович, я тороплюсь, извините.       — Но нам же в одну сторону, Евгений Анатольевич!       Тогда Женя остановился и сказал неожиданно громко и резко:       — Аркадий, я не хочу сейчас с вами разговаривать! И говорить нам совершенно не о чем.       Аркадий Иваныч встал, как ввинченный в землю, и заморгал, будто собирался взлететь. На секунду на его лице проскользнула мысль, но сразу же выражение его лица вернулось в обычное — нагло-тупое.       — Пидор, — наконец, изрёк он, и сразу заоглядывался, не слышал ли кто его. Аню он в счёт не брал. Сплюнул и пошёл прочь.       — А вы дурак, — вдруг вырвалось у Ани. Аркадий моментально развернулся, и, взглянув на его лицо сейчас, у Ани задрожали ноги.       — Ты как со старшими разговариваешь, соплячка?! — завопил он каким-то визгливым неестественным голосом. Аня инстинктивно отступила, но между ней и Аркадием уже всё равно встал Евгений. Теперь Аня могла видеть только его спину, большую и широкую, обтянутую кожаной курткой, не выражающую никаких эмоций.       — Иди своей дорогой, — отрезал Евгений.       — Пусть сначала извинится! — визжал Аркадий.       Никто не знает, чем продолжилась бы эта сцена, если бы на улице было пусто. Но, на счастье Ани и Жени, на громкие голоса уже стянулась небольшая толпа. Оглядевшись по сторонам, Аркадий снова плюнул Евгению под ноги, пробурчал что-то и быстро растворился в темноте вечера. За ним рассосалась и толпа.       Только когда Аркадий ушёл, Аня заметила, как колотится сердце и потеют ладони. Ей будто не хватало воздуха; она задыхалась от возмущения, несправедливости и страха. Женя повернулся к ней, взглянул в её бледное лицо; взял под руку и быстрым шагом повёл прочь.       Она не заметила, как они прошли, почти пролетели целый квартал. Женя шёл исполинскими шагами, и Аня тащилась на его тяге, как щенок за хозяином. Не сразу осмелилась она взглянуть в его лицо. Уличный свет от фонарей бросал на него жёсткие тени, из-за чего некогда округлые и мягкие очертания стали грубы. Губы сжались в тонкую нить, выделяя седеющие усы и бородку. В глаза Аня не решилась посмотреть.       Она знала, как он умел говорить. Почему же он ничего не сказал этому старому хрычу? Почему не защитил себя? Неужели ему было совсем всё равно?       — Почему ты ему ничего не сказал? — осторожно спросила Аня. Женя нахмурил брови. — Ты же мог его поставить на место. Почему ты был с ним так мягок?       — А смысл? — резко бросил Женя, не глядя на Аню, и ей стало ещё больше не по себе. — Такой может и в драку полезть. И так почти полез из-за твоих слов.       Обида кольнула Аню сильнее, чем слова Аркадия.       — Я же тебя защищала, — сказала она тихо.       — Меня не надо защищать.       На её глаза навернулись предательские слёзы. Никто из друзей и близких никогда не принимал её эмоции. Никто не видел силу, скрывающуюся за ними. Мама называла её слишком несдержанной, и теперь даже Женя, всепонимающий и неравнодушный Женя предпочёл спрятаться в раковину. Он не понимал её так же, как и остальные, а она не понимала, как можно было терпеть глупость и наглость из-за чисто животного страха перед дракой.       Хватка Жени показалась ей слишком жёсткой, и она попыталась высвободиться. Он развернулся и посмотрел ей в лицо.       Они остановились на почти безлюдной улице-односторонке. Фонари тускло освещали эту улицу, и в полутьме Ане показалось, что лицо Жени снова смягчилось. Она по-прежнему не смотрела ему в глаза, и тогда Женя сделал что-то странное, что-то, чего Аня никак не ожидала: он мягко взял её за подбородок, приподнял голову. В бездонных, почти чёрных глазах не было злости. В них оказалось её собственное отражение.       — Извини, — сказал он. Может быть, одними глазами? — Ты здесь не при чём. Думаешь, мне всё равно? Думаешь, меня не бесят узколобые тупицы вроде Аркадия? Только объяснять им что-то бессмысленно. И я не хотел портить нам вечер. Если б не ты рядом, он бы от меня услышал пару хороших слов в свой адрес.       На лице Ани появилась неуверенная улыбка.       — Защищал, значит?       — Связываться не хотел. Но можно и так сказать.       — Не надо меня защищать.       — Надо, — просто сказал он.       — Тогда и тебя надо.       Он положил руку Ане на плечо. Он был выше Ани больше чем на голову, старше в два раза, сильнее и крупнее, но сейчас ей особенно казалось, что они равны. Может, не в физической силе и не в опыте конфликтов, в чём-то более глубоком и главном, в чём-то, что позволяет видеть в чужих глазах себя.       — Давай мы будем защищать друг друга, — тихо сказала она. — Но только на равных. Спина к спине. Как у Крапивина в «Мальчике со шпагой».       Аня сказала это и сама удивилась, как по-детски наивно это звучало. Не в крапивинском мире они живут, и Женя это знает. Теперь она точно останется ребёнком в его глазах.       Но Женя не хмыкнул. Кивнул. Они пошли дальше по тёмной улице, глядя в сине-серое октябрьское небо. Аня вдохнула полной грудью холодный дымный воздух с ноткой мужского парфюма и сама взяла Женю под руку. Он не сопротивлялся.