Глава 7: Чёрная дыра
17 ноября 2020 г., 21:38
Конечно, Маша ничего не заметила.
Это была самая странная встреча клуба из всех. Аня разделилась на две: одна Аня, телесная, сидела на своём месте, шутила, смеялась и смотрела со всеми кино на стареньком телевизоре. А другая Аня была не здесь. У другой Ани никак не могло успокоиться сердце; другая Аня смотрела не кино, а украдкой на Женю, который сидел спокойный и сосредоточенный, как скала. По крайней мере, так оно выглядело со стороны. Но Аня уже знала, что надо смотреть на руки. А пальцы его отбивали на колене такой безбашенный ритм, как будто в голове у него играл Slipknot.
Выходили из библиотеки все вместе, и Аня была этому очень рада. Женя убежал на остановку. Она пошла пешком.
А потом наступили три чёрных дня, содержание которых было настолько невыносимо для Ани, что через год после них она совершенно не могла их вспомнить.
Женя пропал. Не написал утром следующего дня. Аня не писала ему тоже. Какое счастье, что можно было идти в университет и хоть немного отвлечься.
Она проверяла телефон каждые пять минут, не могла заставить себя перестать это делать. А на месте маленького солнца в груди теперь была сосущая дыра, поглощающая всё: радость, мысли, разумные аргументы, надежду. И каждый раз, когда она проверяла телефон и не обнаруживала там сообщения, дыра забирала всё больше сил.
«Дура, — пульсировала дыра, — дурадурадура. Не запускала бы солнце в свою душу, не было бы меня. Ты знала, чем всё кончится».
Аня пробовала возразить, что не знала, но дыра с издёвкой пульсировала в ответ.
Она побледнела. Ушла из дома без завтрака. Её будто связали, как в липком кошмаре, и ей было тяжело даже двигаться. Хотелось лечь и уснуть, а проснуться уже другим человеком. Но главное — прийти домой до мамы, чтобы она не увидела, чтобы не поняла. А она поймёт сразу, только взглянув на лицо.
Расскажи она кому причину своей бледности и отсутствия аппетита, только покачали бы головой. Ведь ничего не произошло. Ничего не начиналось даже, чтобы кончиться. А Женя мог быть просто занят на работе и не писать. Но не для Ани.
Она чувствовала себя в огромном бредовом дежавю. Сколько уже тянется это Женино молчание? Пару часов? А может, уже много лет? Может быть, вообще с Аниных пятнадцати лет, с её первой любви? Или с пяти, когда ушёл отец? Бесконечное молчание и равнодушие всех когда-либо близких мужчин обрело новое лицо — Женино.
Впрочем, он всё же написал в полдень. Написал, что подобрал её карандаш для глаз и хочет отдать. Что не может пока встретиться, занят работой и хочет побыть наедине с собой. И спросил, как она себя чувствует.
Телефон дрожал в руках. Она не могла написать ответ, не знала, что сказать. Как она себя чувствует? Как Фил из «Дня сурка». Опять.
Она написала, что хорошо.
Пожалуй, что-то было во всей ситуации и хорошее. По крайней мере, целых два месяца Аня чувствовала, что она нормальная. Что доверять, говорить о наивных вещах и мечтать — это общечеловеческое. Как обычно, она оказалась неправа.
Ведь Женя не позовёт её поговорить. И больше не напишет. А его слова — всего лишь отписка для очищения собственной совести.
Ну и пусть. Кому он нужен. А ей, Ане, вообще никто не нужен. Она сильная женщина, настоящая женщина, и сможет всё это пережить сама. В конце концов, её мама жила без любви к мужчине, как и бабушка, и никто от этого не помер. Все счастливы.
Её мама, Вера Николаевна, служила прокурором. Папа был водителем автобуса. Они познакомились случайно, через друзей. Папа был со сломанной ногой, ходил на костылях, и маме стало его жалко. Мама была золотой медалисткой, окончила университет почти с отличием. Папа — троечник, обычный мальчишка с окраины, отчисленный после первого курса филфака, куда его взяли только потому, что там не хватало парней. Он ушёл, когда Ане было пять. Не выдержал.
Бабушка Настя познакомилась с Колей в университете. Оба были инженеры. Он — красавец и любимец женщин, она — маленькая и полненькая замухрышка, но выбрал он именно её. А когда родилась Вера, то выбор начал падать на другую женщину. И ещё на одну. И ещё. Бабушка Настя терпела пять лет, потому что любила. Терпела каждодневные пьянки, терпела любовниц в доме, хотела покончить с собой. А потом показала на дверь и больше не страдала.
Только вот Аня уродилась каким-то гадким утёнком в семье. Несмотря на эти истории и собственный опыт, ей по-прежнему хотелось верить, что ходит где-то на этой земле тот самый крапивинский рыцарь.
А может, Женя всё-таки и есть тот самый рыцарь? Может, ей просто показалось, или она всё придумала, накрутила себя? Аня написала ему, то и дело не попадая по клавишам, что очень ждёт встречи. Он не ответил.
Так прошёл её первый день.
Ночью ей приснился Серёжа, её первый парень. Она пришла домой, а на их с Серёжей диване лежала полуголая девушка. Серёжа мельком взглянул на Аню и занялся девушкой.
Она не помнила в подробностях, что снилось ей дальше. Какой-то круговорот лиц, духоты, пыли. Что у неё живёт хомяк, которого она всё время забывает покормить. А когда вспоминает, то умерший от голода по её вине хомяк уже лежит на дне банки, покрытый плесенью.
С утра мама заставила её поесть. Она всё поняла ещё вчера. И предложила Ане вместо университета и работы сходить в боулинг.
Она ничего не спрашивала. Она понимала, что спрашивать пока не нужно. И всё же Аня испытывала огромную вину перед мамой. За то, что когда Аня страдала после расставания с Серёжей, мама всё видела. Видела телефонные звонки, оканчивающиеся рыданиями. Видела синяки и ссадины на руках от того, что Аня била стену. И за то, что Аня отстаивала Серёжу у мамы, говорила ей, что маме не понять.
Оказалось, что мама всё понимала. И изначально знала лучше. И от этого было ещё больнее.
Когда Аня была маленькая, она больше всего боялась вырасти похожей на маму. Мама была строгая. Никогда не говорила, что любит. Мама любила действия, была безукоризненно правильной и требовала того же от окружения. Перед её приходом с работы маленькая Аня каждый день проверяла квартиру. Не забыла ли она в неположенном месте кружку или носовой платок, нет ли крошек, без складок ли накидка на диване. За десять минут до прихода мамы нужно было ставить чайник и делать кофе. Но как бы она не пыталась, мама постоянно находила конфетный фантик, крошечку на столе, пятнышко на накидке, как будто неопрятность и мусор ходили рука об руку с Аней. А мама не видела ровно постеленную накидку — она видела пятнышко. Аня знала, что она недостойная дочь, что ей никогда не достичь маминого совершенства. Она боялась мамы больше всего на свете.
А потом Аня поняла, что мама несовершенна, и устроила бунт. Влюбилась в Серёжу вопреки маме. Но мама и тут оказалась права.
Мама не была плохой, и Аня её любила. Полюбила и поняла с возрастом, как раз после расставания с Серёжей. Мама просто не понимала, что Аня ребёнок. А Аня, будучи ребёнком, не понимала, что хочет мама. Когда Аня выросла и перестала во многом зависеть от мамы, они наконец-то нашли общий язык.
Они отлично провели день, и Аня не трогала телефон аж до самого вечера. В ВК болталось непрочитанное сообщение. Аня вновь ощутила тягу дыры в груди. Она стала больше, хоть Аня и забыла про неё на день. И, при виде непрочитанного сообщения, она запульсировала с нетерпеливым удовольствием, предвкушением чего-то болезненного и ужасного.
Это был не Женя. Одногруппница сообщала ей про домашку. Дыра была удовлетворена.
Под конец второго дня Аня вдруг разозлилась. Что этот Женя вообще о себе возомнил? Подумал, что имеет право приставать к молоденькой девушке и пропадать после этого? А она, Аня, ему подыгрывает, вместо того, чтобы выражать справедливое недовольство и требовать объяснений. Она стала думать, как бы показать ему, что обижена. Написать? Заблокировать? Она потянулась к телефону, но мерзкое чувство собственной ничтожности хлестнуло её по рукам. Зачем показывать другим, как ты жалок в своих чувствах? Жене уже давным-давно на неё всё равно, он и думать про неё забыл. А если и не забыл, пусть думает, что она забыла.
Так Аня и решила. Нафиг Женю. Нафиг всех мужчин.
В эту ночь она спала спокойно.
А утром Аня проснулась чёрной дырой. Это было не больно. Ей в целом было уже не больно. Да какая вообще разница, как ей было.
Зато в универе было отлично. Она отвечала, хоть и сделала домашку наспех. Впервые за несколько дней ей было на самом деле интересно, что рассказывают на лекциях.
Только где-то в глубине души, ещё не проглоченной дырой, трепыхалось какое-то беспокойство. Что-то чувствовалось не так. Как будто на картинке идеальной семьи из рекламы на заднем фоне стояла банка с мёртвым хомяком.
Но Аня отмахнула это чувство. Особых эмоций у неё не вызвало и то, что ей с утра написал Женя. Написал, что много думал о произошедшем и что для него всё это очень важно, что хочет встретиться и поговорить сегодня в семь, после своих уроков. Аня написала, что если хочет, то пусть приходит к её подъезду. Сама не зная, зачем.
Пусть приходит. Ему не нарушить её покоя. И ей всё равно уже известно, что он будет говорить. Так что пусть выговорится, и они расстанутся, как будто никогда не знали друг друга. Пусть увидит, что ей всё равно.
Но ближе к семи беспокойство вылезло из своего укромного уголка и заколебалось сильнее. В начале ноября темнело рано, почти в пять, и с наступлением темноты на Аню навалился какой-то неясный груз. Всё недосказанное и недочувствованное захотело мстить за отрицание себя. Но Аня была сильной женщиной. Аня давила это в себе.
Ей всё равно. Ей всё равно. Она в безопасности. Будет в безопасности, если не покажет эмоций. Того, кому всё равно, нельзя обидеть.
А вот Жене, похоже, не всё равно, раз захотел встретиться. Раз пишет, что важно. Значит, ему будет ещё как больно, если ей всё равно. Ну и хорошо.
Аня сказала маме, что пошла погулять с Надей. Что у Нади какие-то проблемы, и ей очень срочно надо с кем-то поговорить. Мама обрадовалась даже. «Ну вот, про свои заодно забудешь», сказала она.
«Мне всё равно. Мне всё равно», — повторяла про себя Аня, спускаясь на лифте. Спуск показался вечностью. А мантра почему-то не работала.
Ведь Жене не всё равно. Он же почему-то не стал её игнорировать, захотел встретиться. Что он может хотеть сказать?
Аня остановилась на первом этаже. Ноги дальше не вели. И опять начался день сурка.
С ней ведь уже такое было. Один парень, уже не Серёжа, тоже писал когда-то, что ему это всё очень важно, что он хочет поговорить. И Аня пошла, с открытым и оптимистичным настроем. Она видела до этого, как этот парень на неё смотрит, видела в его глазах своё отражение. В тот раз она решила попробовать быть смелой и призналась ему первой. Он не отверг её признаний. Если бы она была ему неприятна, то отверг бы сразу, наверно?
Она так и не поняла, что он хотел сказать. Он обнимал её и говорил, что он не понимает, что чувствует, что они не могут быть вместе. Он не мог объяснить, почему. На прямой вопрос, нравится ли она ему, он отвечал «Не знаю». И продолжал обнимать и молчать, пока Аня не прогнала его сама.
Так что Аня уже знала, что скажет Женя. Она уже слышала каждое слово, произнесённое его голосом, хоть он ещё и ничего не сказал. И пусть не скажет. Пусть хотя бы один мужчина останется хоть в памяти крапивинским рыцарем. Надо бежать. Надо придумать, куда бежать.
Повеяло холодом — это открылась дверь подъезда. Загорелась автоматическая лампочка, ослепив Аню на пару секунд. Мимо неё прошёл зашедший сосед. И ещё один мужчина остался стоять в дверях.
— Аня?.. Я погреться зашёл. Я тебя уже пятнадцать минут жду.
Она хотела отвернуться, хотела кричать, бежать, но запах знакомого мужского парфюма пригвоздил её к месту. Заставил повернуть голову. Женя, такой знакомый, такой родной, с теми же глубокими добрыми глазами, готовился добить её на месте. Потому что ей не всё равно!
— Ты чего стоишь-то? Пойдём на улицу.
Нет. Она не позволит.
Аня закрыла глаза, закрыла уши и сползла по стенке на пол. Ей всё равно. Ей всё равно.
