I want it all

      — Аня, тебе плохо? Аня!       Женя сел напротив неё, взял за руки, потянул на себя. Ане пришлось открыть глаза. Он смотрел на неё испуганно, непонимающе, прожигая взглядом. И от этого взгляда что-то лопнуло внутри, хлестнуло со всей силы, почти до боли Аню по глазам, и она заревела со всей мощью человека, не плакавшего почти два года.       — Ну вот… Вставай давай, не надо на полу сидеть.       Она не хотела вставать. Не хотела подчиняться. Тогда Женя взял её под руки и без особых усилий поднял.       Предатель. Такой же, как и все. Трус, предатель, ничтожество! Аня толкнула его, отмахивалась, колотила руками воздух, стараясь не смотреть на него. Она всё равно ничего не видела за пеленой слёз, не слышала и не чувствовала, кроме ненависти и выжигающей агрессии. Ей хотелось замахнуться как следует, ударить побольнее. За три дня молчания и страха. За равнодушие Стёпы, последнего её парня, у которого даже не хватило сил, чтобы уйти самому. За измены и истерики Серёжи. За уход отца.       Аня почувствовала, как её руки сжало что-то, прижало к телу, а её лицо уткнулось в холодную, пахнущую ноябрём кожаную куртку. Очки больно вдавились в переносицу; мужская рука аккуратно сняла их. Аня дёрнулась, но что-то очень крепко её держало. Слёзы по-прежнему душили её, и от переизбытка эмоций всё тело отключилось. Она перестала думать, перестала чувствовать что-либо, кроме прикосновения холодной кожи к щеке.       — Пойдём на воздух, — сказал тёплый мягкий голос прямо над ухом. Она почувствовала, что хватка ослабла, и чуть не упала — ноги перестали держать. Хотелось лечь и уснуть прямо здесь. А здесь — это где вообще?       — Ой, горе моё…       Что-то вдруг подхватило её над землёй, и Аня, потеряв опору, открыла глаза от страха. В мерцающем свете подъездной лампочки она увидела бороду крупным планом. А над бородой — плотно сомкнутые губы, прямой нос и взгляд, с непонятным выражением устремлённый вперёд. Женя спустился с ней на руках по лестнице, локтём нажал на кнопку от подъездной двери и вышел на улицу. На улице было темно и холодно. Пахло зимой.       А может, была зима? Может, это шестнадцатилетняя Аня вышла на прогулку и ждёт у подъезда своего Серёжу, единственного и первого настоящего друга? А вот и он, спешит к ней от бабушки, ещё юный и смешной, ещё до его отъезда…       Она приземлилась на землю. Женя поставил её на ноги, придерживая за плечи, попытался заглянуть в лицо. Аня больше не рыдала, только всхлипывала и утирала рукавом текущие сопли. Она смотрела в землю: ей было всё равно куда смотреть, ведь без очков мир казался просто размазанной картиной из цветных пятен. И только лицо очень близкого человека видно без очков во всех деталях.       — Мама дома?       Серёжа всегда так спрашивал. Если мамы не было дома, то они заходили в квартиру, ложились на Анину кровать и долго, неловко целовались, полностью погружаясь друг в друга. Но сейчас мама была дома, и Серёжи рядом не было.       — Хочешь, я тебя к маме отведу?       Серёжа всегда уходил. Спешил домой, потому что его мама ждала. И в его шестнадцать, и в его восемнадцать. Аня плакала; Серёжина мама тоже плакала, и её слёзы были для него всегда важнее. Он бросал Аню одну. А если она истерила, то сбрасывал её на маму.       Все всегда пытаются её на кого-то скинуть, настолько она невыносима для окружающих.       Аня опять заревела. С хрипом и стоном, как ревел бы ребёнок, брошенный один на площади, надеясь на помощь, но не умея её просить.       — Ладно, понял. Нет так нет.       Её щека опять уткнулась во что-то, на этот раз мягкое и резко пахнущее незнакомым мужским дезодорантом. Запах вызывал противоречивые чувства: страха и притяжения, желания убежать и закутаться одновременно. Аня выбрала второе.       Чья-то рука гладила её по волосам, осторожно, еле касаясь. Серёжа гладил её по волосам, но делал это уверенно, с чувством полного права владеть Аней как ему вздумается.       — Ну всё, Анечка, успокаивайся. Я с тобой, никто тебя не обидит. Сейчас пойдём куда-нибудь, согреемся, чаю попьём с конфетами.       А такого Серёжа никогда не говорил. От внезапного проявления ласки к ней Аня ещё сильнее зарылась лицом в тёплую мягкую ткань. Но идти она никуда не могла. Ноги подкашивались, голова гудела, наполнилась ватой; от непрерывных слёз она начала икать. Куртка совсем её не грела, и она застучала зубами от холода. Женя усадил её на лавочку, вздохнул, наморщил лоб.       — Ты посиди минутку. Я сейчас отойду позвонить и приду. Не убегай.       И Аня осталась одна. Может быть, она ждёт кого-то? Она всегда кого-то ждала. Любила качаться на качелях в этом дворе и смотреть на угол дома, ожидая, что за ним кто-то появится. Придёт волшебный мальчик в шортах, с деревянным мечом, возьмёт за руку и уведёт в параллельный мир, где для каждого горит уютное жёлтое окошко. И станет деревянный меч настоящим, а мальчик — красивым смелым рыцарем. И будут они вместе защищать других от зла, от которого Аню, когда это было так нужно, никто не защитил.       Женя взял её за руку, потянул за собой. Аня не сопротивлялась. Ей показалось на миг, что её и правда ведут в другой мир, тёплый и добрый.       Другой мир оказался незнакомой машиной. У Ани не осталось сил, чтобы испугаться или хотя бы забеспокоиться, и она просто тихо поинтересовалась:       — Куда мы едем?       — Ко мне домой.       Для удивления сил тоже не было. Аня закрыла глаза и откинула голову на спинку сидения.       Ехали они недолго. Женя помог Ане выйти из машины, обхватил за талию, помогая идти.       — Ты сегодня хоть что-то ела?       Она не ответила. Взглянула на дом: типичная красинская пятиэтажка, в которой приветливо горели окна. Для Ани без очков каждое походило на пылающую звезду.       Они вошли в подъезд, и Аня оказалась дома. В том «дома», которое было у неё в пять лет. Тот же сыро-уютный запах подъезда, знакомый третий этаж, квартира с тем самым запахом, когда приходишь домой после долгой прогулки. Коридор, по которому Аня катала в коляске игрушечную гусеницу.       Ане пять лет. Она долго гуляла, заблудилась и очень устала. Было страшно и хотелось домой. А сейчас Аня хочет спать. Аня трёт кулаками глаза.       — Устала? Подожди, застелю.       Мужской голос — наверно, папин. Папа помогает раздеться, укладывает спать. Папа никогда не укладывает спать, ведь папа работает. Наверно, папа больше не работает. И у него хорошее настроение. А это значит, что никто ни с кем не ссорится, и можно спать.       Аня закрывает глаза. Аня засыпает.       Проснулась она на чужой подушке. И явно на чужом диване. Глаза оставила закрытыми: это ей всё ещё снится, сейчас само пройдёт, и она окончательно проснётся. Долго она не спала, устала. Что-то случилось. Что-то плохое и хорошее.       Но видения не проходили: по-прежнему чужая подушка. А рядом, кажется, кто-то дышит. Аня замерла, прислушалась. На руке ощущался какой-то вес, а сама ладонь была в тепле, будто кто-то её держал. Аня приоткрыла один глаз. На её ладони лежала мужская рука.       Аня зажмурилась, поморгала. В чужой тёмной квартире вырисовывались силуэты неизвестной мебели, витали странные запахи, звуки, как будто Аня и правда проснулась в другом мире. Она начала вспоминать. Она ехала куда-то с папой на машине, потом оказалась здесь… С каким ещё папой, с Женей!       Аня резко села, окончательно прогоняя сон. Мужская рука выпустила её, упала на диван, а её обладатель зашевелился. Аня посмотрела на место рядом с собой: похоже, всё это время рядом с ней спал Женя, в уличной одежде, даже не сняв очки.       — А, проснулась, — пробормотал он рассеянно. — А я тоже задремал.       Он сел, поправил очки, проморгался. Свет еле-еле проникал через окно, и в темноте незнакомой квартиры Ане вдруг показалось, что она сидит рядом с совсем незнакомым мужчиной. Она взглянула на него: он не улыбался, смотрел серьёзно и устало, как будто сам плохо понимал, где находится.       — Ты меня к себе домой привёл? — спросила Аня, чтобы хоть как-то рассеять тишину. В квартире было настолько тихо, что звук собственного голоса напугал её.       — Ты замёрзла. Нужно было найти тёплое спокойное место. А лучшего места я не нашёл.       Знакомый голос в незнакомом месте создавал удивительное чувство. В темноте она плохо видела, шевелил ли Женя губами, и ей казалось, что голос звучит сразу в её голове. От него становилось спокойнее.       — Ты так плакала… — продолжал голос неуверенно. — Я подумал, у тебя что-то совсем страшное случилось.       Страх и неловкость полоснули Аню по сердцу. Теперь она точно всё вспомнила. Чувство реальности вернулось к ней, и она осознала, что рыдала и истерила на глазах у чужого человека. Тем более, на глазах у Жени. Если раньше была хоть какая-то надежда, что он захочет продолжать общаться с ней, то теперь Аня своими действиями окончательно всё испортила. Она отвернулась и пробормотала:       — Ничего не случилось.       — Рассказывать не хочешь?       — Тебе это знать не нужно.       — А почему?       Опять наступила тишина. Аня разглядывала поверхность дивана в темноте, автоматически пытаясь понять, какого он был цвета.       — Это ты из-за меня, что ли?       Ане стало тяжело дышать, и она глубоко вдохнула. Сейчас начнётся. Начнётся тугое молчание, непонятное мямленье, посыплются оправдания и обвинения, в итоге чего она опять будет виновата. Никто не любит истеричек, все это знают.       Тяжёлая рука легла на её плечо. Аня онемела.       — Ань, прости дурака старого. Если б я знал, что ты так отреагируешь… А ты молчала, не писала ничего, ну я и подумал, что тебе тоже время надо, одной побыть, подумать. Я же не знал… Мне очень стыдно, если это из-за меня.       У Ани перехватило дыхание. Серёжа никогда не догадывался извиниться перед ней. Это было так просто и правильно, что на глазах опять выступили непрошенные слёзы. Чувствуя, как она избавляется от чего-то гнетущего, давящего, Аня всхлипнула и почти прошептала:       — Дурак…       За её спиной послышался вздох. Что-то мягко уткнулось ей в затылок.       Тишину комнаты прорезал телефонный звонок. Аня вздрогнула. Её телефон. Она вскочила, побежала на звук, к куртке, которую Женя почему-то повесил на дверь в комнату.       — Сколько времени?       — Без десяти восемь было, когда приехали. А сейчас — не знаю.       Мама! Она наверняка уже с ума сходит. Перед тем, как взять звонок, Аня взглянула на время и ужаснулась — полдесятого! Она никогда так долго не задерживалась без предупреждения.       — Ну и где ты? — холодно раздалось в трубке. Казалось бы, двадцать лет, а всё равно страшно.       — Мам, я у Нади, у нас всё хорошо, — проговорила Аня быстро. Мама выдержала паузу, достаточную, чтобы Аня испугалась сильнее.       — Вы на часы смотрели? Ты на чём домой поедешь? Даже не думай идти пешком.       Надя жила недалеко от вокзала: не очень близко, но и не слишком далеко, где-то полчаса пешком. Но не по тёмным красинским улицам в одиночку. Пальцы у Ани похолодели. Думай, Аня, думай…       — А я у неё с ночевой останусь. Она пригласила, ей тут одной плохо. Это только ради неё. Она сейчас в туалете, не может говорить. Да, да, приду завтра утром. Разберусь. Никто не против. Не волнуйся. Хорошего вечера. Не теряй, мы ещё долго разговаривать будем.       И положила поскорее трубку, пока мама не придумала ещё какую-нибудь смертельную опасность для Ани и не испугалась. Выдохнула с облегчением. И заметила сидящего на диване Женю, с удивлённой улыбкой смотрящего прямо на неё.       — Не знал, что я Надя и что ты остаёшься у меня ночевать.       Мама больше всего не любила, когда Аня врала, и сильно наказывала её за это. А врать маленькой Ане приходилось часто, чтобы делать то, что ей хочется, и не получать за это наказания. Со временем она научилась сочинять на ходу настолько искусно, что сама верила в то, что говорила. И хоть мама давным-давно уже не могла наказывать взрослую Аню, инстинктивный страх сделать что-то не так остался, и Аня врала автоматически. Так и сейчас до неё с удивлением и ужасом дошло, что вовсе она не у Нади, а вместо ночёвки с подругой подписалась ночевать у малознакомого мужчины. А как навязчиво это выглядит со стороны!..       — Извини, я случайно, — затараторила Аня, не зная, куда ей спрятать взгляд. — Ляпнула первое, что пришло в голову, чтобы мама не испугалась. Я вовсе не собираюсь оставаться, я сейчас же уйду, вызову такси и…       — Да ладно уж, — сказал Женя, странно усмехнувшись: то ли с недовольством, то ли со смущением. — Оставайся, раз такое дело. И так уже день полон сюрпризов.       Аня затрясла головой. Вот дура-то!       — Не буду я оставаться. Я и так тебя достаточно напрягла.       — Да ладно тебе. Я просто гостей не ждал, не готовился, — пробормотал Женя. И сказал более громко и уверенно: — И вообще, мы не поговорили даже. Я тебя домой отпущу, а ты опять от чего-нибудь расстроишься.       Ну только этого ещё не хватало. Принуждать кого-то о себе заботиться — это последнее, чего хотела бы сейчас Аня. Это напоминало ей обязанность дарить подарки малознакомым родственникам: сначала мучаешься при выборе, не зная их интересов, потом жалко денег, а в итоге вы обмениваетесь никому не нужными вещами, которые сразу отправляются в кладовку. И никому не радостно. Аня не хотела быть для Жени таким «родственником».       — Ты не обязан обо мне заботиться. Я и сама могу.       — Я знаю, — спокойно ответил он. — Но мы не поговорили.       — Может, оно и к лучшему.       Аня не хотела слушать. Она вообще ничего не хотела. Только бы вернуть тот момент, когда Женя был всего лишь Возняком, и никогда не знакомиться с ним, не знать проблем, не знать стыда за проявленные эмоции. Всё равно ничего хорошего не выйдет, даже если она останется. Теперь, после её истерики, он будет вести себя как вежливый и виноватый джентельмен, а когда обязанность закончится, то выкинет поскорее из своей жизни. Истерички никому не нужны.       Женя встал с дивана, подошёл ближе. Аня видела, как движется его силуэт в тусклом свете с улицы. Большой силуэт, превосходящий её по всем признакам, начиная от физической силы и заканчивая контролем эмоций. Ему бы подошла такая же: боевая спокойная баба, без истерик, без слёз.       Он осторожно взял телефон из её руки, положил на какую-то поверхность и сказал просто и примирительно:       — Мы всё равно поговорим, только давай сначала о материальном. Я с работы, голодный и хочу чай. Так что пойдём на кухню.       Тут Аня вспомнила, что ела в последний раз вчера вечером, и у неё свело желудок.       Она последовала за Женей по маленькому тёмному коридору, и тут произошла перемена: Женя включил свет. Яркое свечение залило коридор, и Аня на минуту ослепла. А когда открыла глаза, мир вокруг преобразился. От маленькой кухни веяло уютом незнакомого, но гостеприимного дома, а Женя, стоящий в проходе, был совсем обычный Женя. Лохматый очкастый дядя из книжного клуба. Только размытый какой-то.       — Ой, а где мои очки?       — У меня из кармана возьми. Куртка в комнате.       В комнате Аня задержалась, глядя из тёмного помещения, как разливается по коридору жёлтый свет. А с улицы, наверно, эта кухня выглядит как доброе жёлтое окошко.