I want it all

      Под утро Аня спала некрепко. Ей ничего не снилось, но было чувство, что она растворяется в чём-то мягком, тёплом и добром. Будто ей снова пять, и она просыпается в дне, полном приключений и новых открытий. День этот наполнен солнцем и музыкой. Она даже может слышать музыку, знакомые уютные аккорды и гитарный перебор. Вот стоит музыкант с гитарой и улыбается Ане. «Мяу», вдруг говорит гитара музыканту. «Что "мяу?"» пропевает музыкант в ответ. У него знакомый низкий голос с учительскими нотками.       Аня проснулась в серо-синей комнате. За окном было ещё темно. Зато из коридора лился в комнату жёлтый лучик лампы накаливания, слышалось хриплое пение и запах чего-то жареного. Совсем как когда-то давно утром перед школой.       — Ну что «мяу»? Ты хочешь сказать, что я слепой и эта миска на самом деле пустая?       — Мя-яу!       Аня уткнулась лицом в подушку, смутившись широты своей собственной улыбки. Женя и Жулик разговаривают на кухне. Как будто так было всегда.       Постепенно возвращаясь из мира снов, Аня начала ощущать своё тело. Она в чужой футболке, больше её одежды размера на четыре. Слегка колючее одеяло укрывает ноги, совершенно голые, да и большая футболка могла задираться во сне. От этих размышлений Ане стало смутительно и тепло.       В свете лампы из коридора появилась тень. Повинуясь правилам безмолвной игры, Аня притворилась спящей, лишь бы не спугнуть эту тень и своё чувство вневременья, сказочности. Закрыла глаза, затаилась, прислушиваясь к тихим шагам. Что-то загородило свет: кто-то склонился над ней и замер. Аня старалась дышать ровно, успокоить сердце, чтобы его никто не услышал, никто не понял, что она не спит. Она почувствовала легкое прикосновение к волосам, а потом к руке. Чужая рука окутала её ладонь, немного сжала. Аня переполнилась теплом; ей захотелось обернуться вокруг этой руки, обнять весь мир, и она крепко сжала руку в ответ.       — Не спишь?..       Она открыла глаза. На краю дивана сидел Женя. Держал в своей руке её руку и смотрел серьёзно, без улыбки, но с таким теплом, что казалось, будто не свет из коридора освещает комнату, а Женины глаза. Он сидел близко, но не так, как когда они засыпали, и Ане вдруг отчаянно захотелось вернуть то ночное объятие и навсегда остаться в нём, — обнимая Женину руку, лёжа так близко, будто они давным-давно знакомы. Женя всё понял; сказал тихо, с сожалением:       — Мне уже на работу надо, — и положил вторую руку на её ладонь. Так они сидели, не двигаясь, рука в руке, не могли отпустить друг друга. Хотелось сказать слишком многое, но словами сказать было нечего. Несмотря на молчание, Аня чувствовала, будто происходит между ними диалог — беззвучный, тайный, настолько тайный, что Аня сама не могла его полностью расшифровать. Наконец, Женя выпустил её руку, тяжело, будто прилип к ней, и быстро направился к двери. Сказал напоследок:       — Я тебе записку на столе оставил, на ней ключ. Прочитай, когда выспишься. Можешь оставаться сколько хочешь.       Он остановился в проёме, посмотрел на неё долгим взглядом, будто хотел сказать что-то ещё. Потом вышел, выключил свет в коридоре; послышался щелчок входной двери. Тем временем за окном посветлело, и серый свет заполнил комнату окончательно, делая видимыми предметы. Без очков Ане в таком свете показалось, что она проснулась после ночёвки у бабушки. Скоро встанет прабабушка, ещё живая, и начнёт печь блины. А пока она не встала, Аня может ещё поспать…       Окончательно проснулась она через час. В комнате по-прежнему царил полумрак: ноябрьское солнце отказывалось светить ярко, и день обещал быть меланхоличным и пасмурным. В одинокой чужой квартире Ане сначала стало неуютно; она пошла в ванную, пытаясь натянуть футболку побольше на ноги, и быстро переоделась в своё. Ей казалось, что стены следят за ней, смотрят осуждающе. А вдруг к Жене кто-то придёт, а она здесь? Что они подумают?       Но когда она прочитала записку от Жени, ей стало спокойнее.

«Я ушёл в школу. На столе завтрак. На обратной стороне я нарисовал, как закрыть дверь. Можешь оставаться сколько хочешь, только приходи к 17:00 к 37 школе.

Женя»

      На записке лежал ключ с брелком в виде собаки. Этот странный, будто детский брелок совсем не сочетался с почерком: крупным, размашистым, полупечатным, какой часто бывает у взрослых мужчин. Аня повертела ключи в руке, рассмотрела брелок: лохматый беспородный барбос с грустными глазами. С ключами и запиской она почувствовала себя уверенно. Всё-таки Женя дал ей полное право здесь находиться. Даже ключи отдал. Значит, доверяет.       Она еле отыскала свой телефон. Вчера Женя положил его на столик рядом с проигрывателем, и с тех пор она про него не вспоминала. Взяв телефон в руки, Аня почувствовала, будто её пересли во времени и пространстве, а телефон — всего лишь случайный предмет из прежнего её мира. Он выглядел точно так же, как и всегда, в то время как Аня чувствовала себя другим человеком. Давно с ней не происходило столько всего за столь короткое время.       Телефон показывал 9:42. Утро субботы, четвёртое ноября. Такие странные, бессмысленные подробности.       На кухне действительно стоял завтрак — яичница из трёх яиц. С количеством Женя явно не рассчитал. Но поскольку Ане не разрешали раньше не доедать еду, кое-как она справилась с порцией, чувствуя себя при этом раздувающимся шаром. Во время еды она разглядывала кухню, на этот раз при дневном свете. Обычная маленькая кухня в обычной однушке, обклеенная бледными обоями в цветочек. Вот-вот выйдет из комнаты обычная бабуля и начнёт кормить пирожками. Только у бабули были бы скатерти, прихватки и цветы на подоконнике.       Аня никогда не была в гостях у одинокого мужчины, но несложно было догадаться, что именно так и выглядит стандартная кухня такого. Помимо грязи на плите и крошек Женя оставил посуду в мойке. Аня усмехнулась. Обычно это её укоряли за грязь и что-то несделанное, а теперь она сама столкнулась с грязной посудой лицом к лицу. Но желание укорять или делать о Жене плохие выводы не появилось. Торопился человек, с кем не бывает. И она помыла посуду сама, попутно протерев стол. На бряканье посуды заявился Жулик, потерся об Анины ноги и упал перед полной миской в голодный обморок.       Она обошла квартиру, чувствуя себя ребёнком, оставленным без присмотра перед открытой комнатой родителя. Хотелось заглянуть во все потайные места и узнать, что же такого скрывает этот вечно идеальный родитель. И, повинуясь этому детскому любопытству, Аня начала рассматривать комнату Жени.       Её заинтересовала стена с открытками. Открытки были яркие, из самых разных мест — от Токио до Канады. Судя по адресам и подписям, от совершенно разных людей. Видимо, Женя занимался посткроссингом. Потом Аню заинтересовал детский рисунок. На нём был человечек из палочек, держащий в руках какую-то огромную грушу с длинным черенком, без всяких подписей. Аня улыбнулась. Должно быть, подарок маленького Вани Возняка, а Женя до сих пор хранит. Аня находила страницу Вани — теперь уже Ивана — в ВК: на аватарке он был сфотографирован профессионально, в костюме, и представлял собой очень красивого молодого человека, коротко стриженного, с глубоким взглядом, как и у его отца. Только, в отличие от Жениного взгляда, в его глазах читалась постоянная серьёзность, суровость даже.       Потом она переключилась на пластинки, и её глаза разбежались больше, чем от открыток. Коллекция пластинок Жени была похожа на музыкальный магазин. У него было всё: помимо всех альбомов Queen и The Beatles, на разных полках, полочках и в коробках лежали пластинки советских рокеров, различная попса восьмидесятых, классика и куча исполнителей, о которых Аня даже не слышала. В шкафу она нашла проигрыватель для кассет, и сердце её радостно застучало. Она с детства мечтала послушать записи кассет после рассказов мамы о её молодости. Когда ей было четырнадцать, знакомые бабушки отдали ей проигрыватель, но почему-то только на время. Когда мама была на работе, Аня вытащила её кассеты и заслушивалась шуршащей музыкой плохого качества, представляя, что путешествует во времени. А теперь снова — настоящий кассетник. Доставай, вставляй кассету и слушай. Но Ане стало стыдно за копание в чужих вещах, и она решила ничего не трогать без Жени. В конце концов, сейчас она точно может быть уверена, что они снова встретятся.       В квартире у Жени пахло книжной пылью, как в библиотеке. Рядом с диваном стояли перевязанные стопки журнала «Смена». Аня улыбнулась, провела ласково по обложке верхнего журнала, стирая пыль; такие же журналы были у бабушки на даче. Почти такой же был запах на дачном чердаке: пыли и тайны, запах вещей, которые появились задолго до появления Ани на свет. Это всегда её завораживало. Хотелось потеряться в этой квартире, как ночью в музее, лежать на полу и рассматривать журналы, старые книги, редкие издания с жёлтыми, пахнущими ванилью страницами, будто тебе снова девять, и мир ещё полон загадок и тайн.       Зазвонил Анин телефон. Она вздрогнула, сердце забилось с нехорошей быстротой. Должно быть, мама… Аня схватила телефон, но выдохнула с облегчением: это была всего лишь Надя Алексеева.       — Мне звонила твоя мама, — сказала Надя вместо приветствия. — Спрашивала, когда ты домой.       У Ани похолодели пальцы.       — А ты что?       — Сказала, что уже собираешься, — проворчала Надя в ответ. — Только что-то я тебя у себя в общаге не видела.       — Я знаю, — Ане полегчало, а сердце наполнила благодарность понимающей Наде. — Нужно было срочно что-то соврать. Надька, ты чудо. Спасибо, что выручила!       — Скажи спасибо маме твоей, что она не услышала, как у меня соседка за стеной «Ленинград» орёт, — усмехнулась Надя. — Но у тебя нормально всё? Ты где была?       Аня не смогла сдержать улыбку, представляя реакцию подруги.       — Да так, у Жени… То есть у Евгения Анатольевича. У Возняка.       — А… Окей.       Всё-таки Надя умела удивить. Отношения с мужчинами в целом Надю мало интересовали, но чтоб настолько…       — И это вся реакция?       — Ну что, рада за тебя, — пробормотала Надя неуверенно. — Но ты всё-таки домой иди, а то я уже сказала, что ты скоро.       — Иду уже.       Надя, Надя… На неё можно положиться.       С Надей можно было говорить о чём угодно, кроме отношений с мужчинами, чего Ане порой очень не хватало. Надя была лесбиянкой, безответно влюблённой в одну из своих соседок; в этом она однажды призналась, рыдая за бокалом вина. Так что, затрагивая порой тему отношений с парнями, Надя выдавала удивительные по своей непредсказуемости советы и предположения. Вот и сейчас ей удалось удивить Аню своим спокойствием.       Про Надю Аня думала, когда шла через парк. Неудивительно, что накануне вечером её измученному мозгу показалось, что она приехала на свою самую первую квартиру — Женя жил в районе, в котором жила Аня до её пяти лет, всего в паре домов от её бывшего дома. Район был замечательный: в двух шагах от набережной, рядом большой старый парк, в зарослях которого любила бегать маленькая Аня. А сейчас, неспешно проходя через него, она ощущала, как всё поменялось. Деревья уже не казались большими, заросли не были страшными, но сам парк и окружающий Аню мир совсем не потерял того детского очарования. Интересно, мог ли двадцатишестилетний Женя Возняк, проходя в этом месте, видеть четырёхлетнюю девочку с родителями? Мог ли представить, что проснётся спустя двадцать лет с этой девочкой в одной постели?       Впрочем, вряд ли он её видел. Женя тогда был женат, жил в другом месте, а у него самого был маленький Ваня. Это был совсем другой Женя и совсем другая Аня. Но сама возможность такой ситуации вызывала в Ане странные смешанные чувства, ощущение чего-то неправильного, запретного, но в то же время такого естественного.       Аня вышла к набережной. По ней вполне можно было дойти до её дома из любой точки города, да и гулять в этом месте она любила. Домой она не хотела и не торопилась, сообщив маме, что идёт пешком. Стоял замечательный тихий день поздней осени, серый, пахнущий холодом, сыростью и тайной. Мирно сопела в берегах река.       Аня решила спуститься к воде. Опустила руку в воду, пока холод не начал колоть пальцы; потом прислонилась к стволу дерева и задумалась.       Это был старый пляж, заросший, давно не используемый никем, кроме очень подозрительных семей и алкашей. На нём всё ещё оставались старые советские раздевалки с выцветшими рыбами и русалками, теперь превращённые в туалеты, к которым лучше не приближаться. А река как текла пятьдесят лет назад, когда ни Жени, ни Ани не было на свете, так и будет течь. Перед этим потоком Ане всё казалось равнозначным, и их с Женей разница в возрасте по сравнению с возрастом этой реки — совсем ерунда.       Ерунда для неё, но не для людей. Не то чтобы Аню сильно беспокоило чужое мнение. К моббингу в школе она привыкла с первого класса, и пока в восьмом не появилась Надя, друзей у неё совсем не было. Сейчас она почему-то переживала за Женю, который, как ей казалось, не осознавал всей людской жестокости, даже несмотря на свой возраст. А может быть, она ошибалась.       Здесь облицованная набережная на время кончалась, и она пошла дальше по дамбе, включив себе музыку в наушниках. Больше она не смогла думать о чём-то конкретном и погрузилась в плавание по невнятным мыслям, чувствам и предчувствиям. Так было когда-то давно, когда в ярком, цветущем мае она в первый раз влюбилась в яркого Серёжу. Аня не думала, что сможет когда-либо почувствовать то же самое к другому человеку. Думала, что с уходом Серёжи навсегда исчезнет из жизни май. Но май подобрался незаметно, непрошенно, притворившись серой красинской осенью.       Ей хотелось бродить по городу вечно, по крайней мере до тех пор, пока не настанет пять часов. Смотреть в это серое небо, устремлённые в него голые тополя и клёны, похожие без листвы на лёгкие, смотреть на старые дома столетней давности, перемешанные с советской архитектурой, на примитивные вывески магазинов, на суровых красинцев, и совершенно не думать. Хоть когда-то не думать о плохом. Ведь если Женя готов попробовать, то почему бы ей не попробовать тоже? В конце концов, она всегда чувствовала, что сколько бы не бегала от чувств, они все равно догонят её и заставят подчиниться. И будет бесконечно хорошо. А когда-нибудь снова будет больно.       Физиология брала своё, и Аня захотела есть. Тем более, уже давно пора было возвращаться, появиться дома хотя бы для вида на пару часов, чтобы мама не поняла всё окончательно. Маме Аня пока ничего не хотела рассказывать. Слишком хрупким было ещё её счастье, чтобы пускать в него циничные и недоверчивые слова. А в том, что реакция мамы будет именно такой, Аня не сомневалась.       Мама всё-таки что-то подозревала. Не сказав сначала ничего, она с поджатыми губами удалилась к себе, пока Аня ела с невиданным для неё аппетитом, но потом пришла и спросила:       — У тебя парень появился?       Мама задавала вопросы редко, но всегда прямо, в лоб. И если задавала, то нужно было ответить. И желательно честно. Да и Ане в этот раз не хотелось врать.       — Появился.       Мама встала в дверном проёме кухни, скрестила руки на груди — немой призыв рассказывать дальше. Поза, которая до немоты пугала маленькую Аню, не напугала её сейчас; поворачивать назад было уже поздно, а если уж идти вперёд, то смело и с достоинством.       — Я тебе всё расскажу, мам, но немного потом. Мне с ним ещё встретиться сегодня надо, — видя недоверчивое лицо мамы, Аня подумала и добавила: — Но он меня не обижает. Всё хорошо.       — Я видела, — мрачно отозвалась мама. Умела же она одной фразой сделать любое событие хуже!       Впрочем, Женя Аню не обижал. Она сама себя обидела. Сама придумала себе трагедию. Но маме об этом не рассказать.       — Скажи хоть, как зовут, — смягчилась мама.       — Женя зовут.       — Из библиотеки?       — Ага.       Аня поторопилась выйти из кухни, пока маме не пришли в голову ещё вопросы. Она понимала, что желание рассказать позже мама слишком долго принимать не будет, а значит, из дома пора смываться. К ответу на главный вопрос Аня была ещё не готова.       Когда она вышла из дома, до встречи оставалось ещё три часа. Надя была в Екатеринбурге, и Ане оставалось только болтаться по городу и думать. Чтобы не мёрзнуть, она решила покататься на автобусе от конечной до конечной. Ей всегда лучше думалось в дороге.       Посещение дома оставило осадок беспокойства. Утреннее сказочное счастье слегка забылось, перекрылось неуверенностью. Что, если Женя передумает? Вдруг после вчерашнего он не будет относиться к ней серьёзно? Или же будет пользоваться её слабостью?       За окном медленно проплывали знакомые виды центрального Красинска, которые быстро сменились районами, не слишком Ане знакомыми. Автобус трясло так, что, сидя в задней его части, Аня подпрыгивала на сидении. Почти все красинские автобусы ездили так. Кто-то привык, кто-то ворчал, а Ане было приключение.       Нет, Женя не будет пользоваться её чувствами как слабостью. Он и сам чистосердечно рассказал всё, что чувствовал. Решился, не испугался быть отвергнутым. Он тоже уязвим, как и она. А вот она ему ничего не рассказала.       Аня часто говорила мысленно сама с собой, потому что больше было не с кем. Рассуждала, что произошло в своё время между ней и Серёжей. Пыталась понять. И часто ловила себя на том, что не может вспомнить некоторые конкретные моменты. Она чувствовала, что на самом деле помнит их, но что-то мешало их достать, как будто эти воспоминания были плотно заколочены крышкой. Ей вдруг захотелось рассказать всё Жене, именно ему, и, может быть, тогда откроется эта крышка, воспоминания выскочат наружу и больше не будут точить её изнутри. Ведь в глубине души Аня понимала, что не может вытащить их потому, что боится остаться с ними наедине.       — Девушка, вам куда?       Аня вздрогнула. Над ней возвышалась огромная тётка-кондуктор. Автобус стоял в какой-то лесной глуши — значит, конечная.       — Можно, я с вами обратную дорогу тоже поеду? Я заплачу.       Тётка недружелюбно хмыкнула, но сказала:       — Через полчаса поедем. Гуляй пока.       Впрочем, на этот автобус Аня больше не села — пересела на другой, с другим маршрутом. Так она проехала несколько маршрутов, объехала все отдалённые части города, пока не устала сидеть и не кончилась музыка в наушниках. Мысли кончились тоже.       В пять часов было уже совсем темно. Включились лампы и вывески магазинов, город наполнился жёлто-оранжевым светом. Аня стояла через дорогу от тридцать седьмой гимназии и чувствовала, что что-то должно произойти. Это чувство ходило за ней весь день, а теперь подкралось, дышало в затылок. То ли от холода, то ли от волнения её слегка потрясывало.       Вдруг пространство наполнилось шумом. Из школы начали выбегать дети. Боясь быть смытой этим шумным потоком, Аня прижалась к забору на углу тротуара. Она внимательно всматривалась в фигуры взрослых, выходящих из школьной калитки. Среди тяжеловесных тёток типичного учительского вида наконец появилась знакомая мужская фигура в длинном чёрном плаще — для кожаной куртки стало слишком холодно. Женя шёл, оглядываясь по сторонам, всматриваясь в людей. Аня махнула ему рукой; заметив её, он ускорился. Когда их друг от друга отделял всего лишь пешеходный переход, Аня почувствовала, как потеют от волнения пальцы.       — Привет.       — Привет…       Женя остановился напротив неё, такой высокий и статный учитель. У Ани забилось сердце. Она поняла, что весь день неосознанно ждала именно этой встречи, и не смогла сдержать широкой улыбки. Женя улыбнулся ей в ответ, тепло и радостно. Похоже он улыбался и раньше при встрече, но сейчас будто спала какая-то напряжённость и скованность, и Женина улыбка стала более озорной и совсем открытой. Он вытянул руки, взял в свои ладони Анины холодные пальцы. Запоздавшие школьники, пробегавшие мимо, обернулись. Аня инстинктивно одёрнулась.       — Не боишься, что дети или коллеги увидят? — спросила она. Женя удивлённо и немного по-хулигански вскинул брови.       — А чего мне бояться? Я ничего плохого не делаю.       И, закрепляя свою позицию, он крепко взял её за левую руку и повёл дальше по улице.       Вот так просто это случилось. Они шли по улице, держась за руки, как самая обычная пара, и всё это без прелюдий и смущённых попыток. Пятнадцатилетнему Серёже понадобилось несколько месяцев, чтобы решиться на это.       Они шли молча, просто наслаждаясь присутствием друг друга. За предыдущие два месяца они успели вдоволь наговориться, и теперь Ане хотелось лишь идти рядом, поспевать за более быстрым шагом Жени, ощущать каждой клеточкой ладони его руку, ещё непривычную, ещё такую волнующую. Это была особая рука. У Серёжи были тонкие и изящные пальцы, как у пианиста; у Стёпы — толстые и короткие, но это были молодые руки, мягкие, неуверенные, потеющие. Рука Жени была большой, сухой и грубой, но такой крепкой и уверенной, что Аня почти перестала сомневаться. В конце концов, и правда, какое другим людям дело?       — Ты смогла дверь закрыть? — нарушил молчание Женя.       — Да. Вот ключ, — Аня достала из кармана холодный ключ и передала его Жене. Он спрятал его в рюкзак. — А куда мы идём?       — Прогуляемся немного, — ответил Женя. — Если ты не против.       Конечно, Аня была не против. Они шли к набережной, и Аня вспомнила, как ходила здесь днём, полная неясных дум и предчувствий. Будто в совсем другом мире, интересном, но пустом, без Жени. Она поглядела на него украдкой: он смотрел вперёд, ничего не видя перед собой, и улыбался так, будто слышал в голове очень красивую песню. С улыбкой и в полутьме — совсем юноша, если бы не борода.       — Я скучала, — подумала Аня вслух. И удивилась тому, насколько простые слова не отражают того горяще-измывающего чувства в груди, которое называется словом «скучаю». Женя посмотрел на неё и сказал почти одними глазами:       — Я тоже.       И добавил уже громче:       — Меня сегодня дети спрашивают: «Евгений Анатольевич, вы заболели?» Я им говорю, мол, с чего вы взяли, а они мне: «Вы нам сегодня песни не включали и истории не рассказывали», — он усмехнулся и продолжил тихо, серьёзно: — А я сегодня просто в первый раз на работу не хотел. Не приготовил им ничего.       Аня почувствовала, как он сильнее сжал её руку.       Они вышли на набережную, к той части, где почти не горели фонари. Одна бы Аня здесь гулять не решилась, но с большим Женей было совсем не страшно. С ним было не страшно даже остаться наедине с собой.       — Жень, а ты моих слёз вчера не сильно испугался? — спросила она осторожно. Женя усмехнулся, сказал насмешливо:       — А чего мне слёз бояться? Не сахарный.       — Ну, ты мужчина… Мужчины всё это терпеть не могут.       Он посмотрел на неё удивлённо.       — Интересного ты мнения о мужчинах.       Аня потянула его в сторону лавочки. Они сели, и Ане стало немного не по себе: вокруг не было ни людей, ни света, и только в домах частного сектора на другом берегу светились редкие окна. Она прижалась к Жене поближе, и он обнял её одной рукой.       — Я за тебя испугался немного, — сказал он тихо почти Ане в волосы. — А слёзы… Я же с подростками работаю. У меня слёзы и драма если не каждый день, то почти. Я привык.       Аня слегка отстранилась от него, попыталась заглянуть в лицо.       — То есть я для тебя как ребёнок?       Он ответил не сразу. Поднял голову, глядя на другой берег. Над его носом клубился пар от дыхания — становилось совсем холодно.       — Нет, — наконец, сказал Женя. — Ты — нет. Просто я тебя сильно расстроил, и чувств много было. Бывает.       — Это не только из-за тебя.       Он посмотрел на Аню обеспокоенно. Аня усмехнулась грустно, вспомнила Серёжино лицо. Он всегда смотрел только со страхом. Боялся её. Боялся слёз и эмоций, и потом их начала бояться она сама.       — У меня был парень до тебя. Серёжа. Нам по пятнадцать лет было, когда мы встречаться начали. Мы расстались год назад.       — Ничего себе, — пробормотал Женя. — Так долго… Он тебя недавно обидел?       — Нет. Мы не общаемся.       Аня замолчала. Вспомнила Серёжино лицо и прижалась к Жене, сдерживая слёзы.       — Я не знаю, как тебе сказать… Просто у нас с ним так же было. Я думала, он был моим лучшим другом. Знаешь, таким, когда можно часами в глаза смотреть, молчать. Но когда мы ссорились, он пропадал. Совсем как ты. Не писал, не звонил, ни на один вопрос не мог ответить, всё время боялся меня, как будто я мегера какая-то. А я ведь ничего с собой поделать не могу. Мне так больно, когда меня кто-то боится. Я ведь никогда ему зла не хотела. Но с ним даже поспорить на простую тему было нельзя, он сразу пугался, пытался говорить то, что мне понравится, а меня это бесило так…       Было так тихо, что Аня слышала Женино дыхание. Он смотрел на неё внимательно, держал за руку, и будто не было никого больше в этом мире — ни мамы, ни Стёпы, ни Серёжи. Может, Аня их всех придумала?       — Вы из-за этого расстались?       — Нет. Мы всё равно всегда мирились. А потом он уехал учиться в другой город. Начались проблемы.       Дальше мозг идти не хотел. Начиная от отъезда Серёжи, когда Аня, не видя ничего от слёз, бежала за поездом, заканчивая разбитой Серёжиной кружкой, память была полна пробелов, от прикосновения к которым Аню начинало трясти. Её и сейчас трясло мелкой дрожью. Женя размотал свой шарф и обернул его вокруг Аниной шеи; Женин запах окружил её, и она глубоко вдохнула. Сколько раз она мечтала, чтобы Серёжа однажды увидел её с другим мужчиной, сколько раз хотела стать снова счастливой ему назло! Но сейчас ей не хотелось бы, чтобы он видел. Ей хотелось, чтобы он исчез. Раз и навсегда.       — Он в университете начал общаться с другой… девушкой. Я про это не знала. Я летом после первого курса, когда он приехал, взяла его телефон. Не знаю, что меня дёрнуло. Я так раньше не делала. А там переписка с его мамой, где они меня обсуждают… И ещё с этой девушкой.       Тёплая звёздная ночь незадолго до отъезда Серёжи на второй курс. Его телефон. У неё тогда перехватило дыхание, подкосились ноги. Они собирались посмотреть на звёзды.       — Мы разругались вдрызг. Он сказал, что это всего лишь подруга. Пообещал больше с ней не общаться.       Истерил. Побежал звонить маме. Совсем незадолго до отъезда, когда Анино сердце разрывалось от предчувствия утраты.       — Он мне так шесть раз пообещал. Я каждый раз находила. Он отказывался её бросить, говорил, что она друг и с друзьями так нельзя. Только друзья голову на плечо не кладут, за руку не держат, не флиртуют.       — Он тебе сам в этом признавался?       — Да. Он не хотел, но я спрашивала, пока не признается.       Это был их жест. Только их. Это она первая положила ему голову на плечо. Не положила бы никому другому.       — А как так — шесть раз пообещал?       — Обещал и снова общался. Потом я находила. Фотку в инстаграме или переписку. Он и не прятал особо. И так шесть раз.       Она не делала вид, что верит. Она действительно верила все пять раз. Она не могла поверить, что Серёжа, её Серёжа, добрый зеленоглазый мальчик, лучший друг, с которым был первый поцелуй, первый секс, первые обещания, первые горькие слёзы прощания, мог врать ей. Врать, обнимая и заглядывая в глаза. Врать, обещая вечно любить её.       — Я не понимаю, а зачем он с ней общался-то?       — Я не знаю. Говорил, подруга.       — А может, и правда подруга была?       Больно. Никто не верит, не понимает, почему ей больно. А она не может объяснить, почему, не может объяснить даже Серёже. Он верит всем, кроме неё. Верит подруге, которая говорит, что у Ани с Серёжей токсичные отношения, что она бы с ним никогда так не поступала. Верит маме, которая говорит, что Аня эгоистка и не хочет Серёжу ни с кем делить. А она не хочет делить. Она себя ни с кем не делит. Она не понимает этой дружбы, когда боишься сказать человеку «нет» на предложение взять тебя за руку. Не понимает дружбу, которую надо скрывать. Не понимает такую любовь, когда все вокруг важнее любимого.       — Мне тоже так все говорили. Знаешь, считай меня кем угодно, хоть дурой, хоть эгоисткой, обзови как хочешь, но мне плевать, было у них там что-то или нет. Мне не плевать, когда человек не может сказать «нет». Когда одной вешает на уши одно, а другой другое. Когда позицию свою нормально объяснить не может. Когда в одном городе одна девушка, а в другом другая.       Анин голос звенел над рекой. Она перешла на крик. Плевать, что кто-то услышит. Пусть слышат. Пусть все думают, что дура. Пусть думают, что токсичная. Пусть она не может объяснить, не может как следует вспомнить, не хочет вспоминать. Пусть все думают, что она неправа. Только бы один человек, один-единственный, не осудил.       — Я не хотела быть одной из двух, понимаешь? Может, кому-то это подходит, но не мне. Я — вот она, вся, бери полностью. Я всё одному человеку отдам, и не для жертвы, не чтобы быть хорошей, а потому что не умею по-другому. А вы берёте и растаскиваете по частям. А отдавать никто не хочет.       Она вскочила со скамьи, скинула с себя шарф. Она не знала, как выглядит со стороны. Чувствовала только, что с удовольствием бы ударила кого-нибудь, размазала бы Серёжину морду, вечно виноватую, вечно трусливую, мямлющую, чем-нибудь тяжёлым. И себя заодно. Ничтожество, не способное сохранить хотя бы одни отношения, не способное сдержать эмоции, быть нормальной, не отдавать себя целиком. Не способная, как мама, всё держать в себе, делать вид, что всё равно. Не способная не плакать, когда больно.       Женя встал тоже, поднял шарф. Она метнула в него взгляд, полный ненависти, и Женя не приблизился. Да, она страшная. Пусть все боятся.       — А ты тоже уже взял своё и можешь идти. Вали отсюда. Вали, я сказала!       Эхо пронеслось над рекой. На соседнем берегу проорал что-то невнятный пьяный голос.       — Не пойду я никуда, — тихо сказал Женя. И подошёл ближе к тяжёло дышащей Ане, сжавшей руки в кулаки. На ходу поймал летящий в его грудь кулак.       — Видишь, какая я злая, — процедила Аня сквозь зубы. — Неадекватная. Тебе со мной плохо будет.       — Сам поди разберусь, с кем мне хорошо, с кем плохо.       Она старалась не смотреть ему в лицо. Не хотела видеть, как очередной человек её боится. Кровь пульсировала в висках, но мутное сознание уже понемногу отходило от внезапной агрессии. Когда она замахнулась на Женю, на секунду ей показалось, что перед ней стоит Серёжа; но видение ушло и уступило место стыду за очередную несдержанность. Впрочем, стыда за последние два дня было слишком много, и Аня почти перестала его ощущать.       Тем временем Женя разжал её кулак, и теперь её ладонь спокойно лежала в его руке.       — Прости. Хотела нормально рассказать, а получилось как всегда.       — Да уж понял.       Она всё-таки рискнула поднять взгляд. Пропадать так пропадать. Но Женя смотрел с любопытством и жалостью, с лёгкой улыбкой, и растирал её ладонь. И что-то вдруг лопнуло в Ане, щёлкнуло по сердцу, как будто друг дал по лбу щелбан, и на глаза выступили слёзы.       — Знаешь, что? — сказал Женя мягко. — Поехали на следующих выходных куда-нибудь подальше. На Урал, например. И ты мне всё расскажешь. А то я, если честно, мало что про этого Серёжу понял.       Сильно-сильно защипало глаза. Потекли по щекам обжигающие слёзы, горькие, тяжёлые, будто вытекала с ними обида и боль. Она всхлипнула тихо, сама уткнулась в его плечо. Женя обхватил её почти невесомо, обмотал шарфом их обоих. А слёзы текли — спокойно, почти беззвучно, обмывая застарелую рану. Когда-нибудь потом она про всё расскажет. Про то, как Серёжа обзывался, как при этом не хотел ни уходить, ни менять что-либо, как ей самой пришлось его бросить и держаться, не отвечая на сообщения, звонки, открытки и подарки. Однажды она сможет рассказать это спокойно, и Женя поймёт. У них есть на это много времени.       — Аня, смотри!       Сначала она подумала, что видит грязь на запотевших от слёз и дыхания очках. Но потом что-то холодное и мокрое упало ей на нос. Из сине-серого ноябрьского неба тихо и ласково падал на землю первый снег.       Женя снял очки. Аня тоже. Весь мир расплылся, превратился в тёмную мазню, рыжеватую от света далёких уличных фонарей. И только Женино лицо всего в паре сантиметров было чётким, реальным, осязаемым. Он запрокинул голову, смотрел на падающие мокрые хлопья, ловил их на своё лицо и улыбался, как ребёнок. Казалось, вот-вот он засмеётся, побежит, увлекая Аню за собой, в белую зиму с горками, снежками и мандаринами, в Новый год, в чудо. И, глядя на это заворожённое лицо, на снежинки в бороде, на приоткрытый от радости и удивления рот у Ани в голове заиграла музыка. Она положила руки ему на плечи, встала на носки и всего на мгновение коснулась губами уголка рта.       Она услышала, как Женя шумно вдохнул от удивления. Опустил на неё широкие, почти чёрные глаза со снежинками на ресницах. Притянул к себе за шарф и крепко, будто бы неумело прижался к губам. У Ани перехватило дыхание.       Он отстранился немного, прижался лбом к её лбу, коснулся носом её носа. Каштановые локоны защекотали Ане лоб. Она провела рукой по его щеке, прикоснулась к жёстким волосам на бороде и сказала:       — У тебя усы колючие.       — Сбрею, — шепнул Женя. И прижался к ней снова, на этот раз аккуратно и ласково, запуская в волосы холодные пальцы. На его плечах образовался тонкий слой свежего снега, и проезжающему мимо запоздалому велосипедисту показалось в темноте, что на набережную установили новый памятник.       А на красинские улицы, серые и грязные, израненные ямами, всё падал и падал первый белый снег.