I want it all

      Как и многие люди его возраста, Женя Возняк уже понял, что жизнь — штука непредсказуемая и планам нашим зачастую следовать не хочет. Только если большинство его сверстников решило, что всё тщетно, тленно и не подчиняется желаниям, то Женя сделал совершенно другой вывод: жизнь способна удивлять всегда. А значит, жить после сорока ничуть не скучнее, чем в двадцать. И вот, в сорок шесть лет судьба преподнесла ему очередной сюрприз, замечательный подарок: его Аню.       Она была непредсказуема, как сама жизнь. Женя заметил это ещё тогда в клубе, когда она, маленькая девчушка с внешностью красавицы из русских народных сказок, вскочила с места и сказала просто и упрямо: «Я не согласна». Догнала его на улице и бесцеремонно вторглась в его одиночество, просто потому что была не согласна. Вынудила проводить себя до дома, а в конце раскопала его сердце, напомнив про развод. И исчезла в подъезде, даже не махнув на прощание рукой.       Женя не удивился, когда встретил её в «Горьком». Бессознательно он этого даже ждал. И обрадовался, будто встретил друга из детства, когда увидел над старой книжкой пшеничную копну волос.       Она могла прижать его к стенке одним вопросом. Могла абсолютно справедливо обозвать хама Аркадия. Женя был уверен, что она могла бы и подраться с ним, и не за себя, а за него, за взрослого мужика, почти незнакомого! Какое было ей дело до него? И почему именно до него?       После этого случая он посмотрел на себя в зеркало дольше обычного. Заметил свою седину, только начинающуюся, но уже как яд ползущую по волосам. Как бы он это не отрицал, но он старел. Женя сражался со старостью, как мог: плавал летом, бегал зимой на лыжах, всё время учился чему-то новому от детей, и эти седые волоски были для него как жёлтые пожухлые листья в свежей зелёной кроне. Как бы не был хорош уход за деревом, но оно всё равно пожелтеет и облетит; однажды постареет и Женя. Только, в отличие от дерева, весна для него никогда не наступит снова.       Однако когда он общался с Аней, это ощущение волшебным образом исчезало. Казалось, вопрос его возраста Аню никогда не беспокоил, она общалась с ним абсолютно на равных, и рядом с ней Женя чувствовал, будто хотя бы на несколько чудесных часов их разговора обманывает природу. Он хотел нравиться ей, только чтобы слышать её голос, чтобы видеть её рядом, молодую, свежую, как ветка сирени, умную и смелую, и такую естественную! Женя не наврал ей, когда сказал, что она для него совсем другое: она была для него совсем не как все предыдущие женщины. Она была будто свежий и чистый ручей среди шумного грязного города: беззащитная, но тихо упрямая, такая, в какой жаждущий Женя нуждался. Разве можно было сравнивать её с другими женщинами?       А когда он увидел её в клубе на Хэллоуин, он понял, что окончательно и бесповоротно влюбился в эту девушку, в эту ведьму в остроконечной шляпе, околдовавшую его. Никогда ещё с ним такого не происходило. В этот момент он был готов исполнить любой её приказ, только бы она сидела напротив и продолжала колдовать, только бы смотреть в эти голубые глаза, на эти тонкие упрямо сжатые губы, только бы стать чуть-чуть ближе…       Когда за полку заглянула Маша, его словно оглушили, выбросили обратно в мир — слишком громкий, со слишком яркими звуками и хохотом. Он будто оказался голый посреди площади, хотел поскорее убежать, спрятаться, и при первой же возможности он убежал в автобус, где его било мелкой дрожью до самого дома. Потом голова прояснилась, дрожь прошла и уступила место холодным и жестоким размышлениям.       Женя безжалостно, почти что с мазохизмом смотрел на себя в зеркало, изучал мелкие морщины вокруг глаз, седые волоски. Он не сомневался, что нуждался в Ане, но какое право имеет он посягать на молодость, на красоту, на то, что априори не может ему принадлежать? Он видел, что Аня тоже влюблена в него, но какое право имеет он отвечать ей взаимностью, привязывать к себе, старику, которому через десять лет будет почти шестьдесят?       Но отражение горько и злобно усмехалось ему в ответ. Вовсе Аня не привяжется, даже если бы он хотел. Молодым романтичным девушкам свойственно влюбляться в мужчин постарше; уж сколько раз за двадцать лет учительской практики Женя находил на своём столе стихи, подарочки и робкие признания! Он старался обращаться деликатно с этими первыми чувствами, объяснять ласково, без давления; искренне переживал, когда очередная скромная сероглазая девочка в слезах выбегала из его кабинета, и искренне радовался, если видел её потом держащейся за руку с таким же скромным сероглазым очкариком с параллели. Молодые чувства приходят и уходят, моментально вспыхивают ярким пламенем и так же быстро гаснут — такова была их природа, и Женя это понимал. Только он понимал также, что не обрадуется, когда увидит Аню с другим мужчиной. Придёт время, когда она увидит в нём не героя из своих фантазий, а одинокого старого мужика, простого учителя с учительской зарплатой, скромной однушкой и холостяцким бытом. Он надоест ей, и он не сможет её за это винить. И, подарив ему надежду на счастье, пригрев на груди, упорхнёт в объятия другого, оставив его в ещё большем одиночестве.       С этими мыслями Женя ходил два дня, днём отвлекаясь на работу и оставаясь совершенно беззащитным перед самим собой одинокими осенними вечерами. Вертел в руках карандаш для глаз, с болью думая, что это единственное, что осталось ему от Ани. И чем больше времени проходило, тем больше он ощущал раздражение, непонятное, неявное, жгучее; он ходил по квартире кругами, и даже любимый альбом Queen не мог его успокоить. Фредди был мертв и ничем не мог ему помочь. А ведь ему хватало сил держаться за свою любовь…       Перед сном второго дня Женя снова смотрел на себя в зеркало. Измученное мыслями и разлукой, смотрело на него печальное пожилое лицо. Не его лицо! Не таким Женя хотел себя видеть, не для страданий дана ему жизнь, такая интересная, такая непредсказуемая. Не дело это — отворачиваться от своего счастья, от такого подарка, возможно, последнего, чем бы он ему не обернулся.       Женя улыбнулся своему отражению, и раздражение прошло, уступив место ожиданию и приятной тревоге. Он должен был встретиться с Аней, поговорить, вернуть карандаш в надежде увидеть его снова и снова. Он должен был увидеть её.       Аня преподнесла ему очередной сюрприз. За те пятницу и субботу после двухдневной разлуки она перевернула его жизнь, показав себя с совершенно другой стороны. Он привёз её к себе домой, обогрел, уложил спать измучавшуюся заплаканную девушку и долго смотрел на неё в темноте, удивляясь, сколько же боли и обиды кроется в этом маленьком теле.       Его Аня оказалась волчонком, раненым зверьком, скалящим зубы при любом признаке опасности. В тот вечер, вечер первого снега и их первого поцелуя, Женя на миг даже испугался её по-настоящему, испугался взгляда, горящего, звериного. Но быстро понял, что вовсе не ему предназначен этот взгляд. В тот вечер ему хотелось спрятать её в себя, защитить от всего мира. Он плавился от нежности и жалости, от желания схватить этого волчонка и увезти в лес, подальше от всех. Они нашли бы уютный домик в горах, молча гуляли днём, по ночам смотрели бы на звёзды, а он смотрел бы на то, как она ходит, спит, умывается, распускает волосы, да хоть просто сидит. Большего ему было не нужно.       Сначала она много плакала, пыталась драться и очень спутанно рассказывала, скорее выла про свои раны; Женя приходилось восстанавливать по крупицам, что же у неё произошло. Но уже к середине недели волчонок пригрелся, расслабился, соскучившись по теплу и ласке, и в зверьке снова показалась Аня, та самая, разговорчивая, несогласная и очень искренняя. Она рассказывала о себе больше, плакала спокойнее, и паззл в голове Жени начал складываться.       Был некий Серёжа, добрый, умный, чувственный, но очень инфантильный мальчик, который так и не вырос. Не умел думать своей головой, слушался маму, которая пылинки с него сдувала, и на любой конфликт реагировал плачем и побегом домой. Свои страдания и тоску по Ане после отъезда он тоже рассказывал маме, а та не нашла ничего лучше, чем посоветовать сыну поискать девушек для отвлечения. Для дружбы, конечно же. И Серёжа нашёл, попутно сделав Аню козлом отпущения для всех своих невзгод. Часто приласкивал, заботился, чтобы с крючка не сорвалась. А когда ссорился с Аней, то уходил к другой. И, как совершенный идиот, рассказывал про все свои похождения Ане, когда она их обнаруживала. А потом с испуга, чтобы удержать её, настолько чистосердечно врал, что Аня поверила ему пять раз. Когда на шестой раз не прокатило, он забил тревогу, умолял вернуться, но было уже слишком поздно. Сделав над собой огромное усилие и бросив любимого человека, причинявшего боль, Аня уже не могла повернуть назад.       Был ещё какой-то непонятный Стёпа, с которым Аня провстречалась две недели. Он не оставил такого огромного следа, но закрепил предыдущий негативный опыт. Все они — и Аня, и Серёжа, и этот Стёпа — были частью дружеской тусовки вместе с ещё двумя парнями, про которых Аня упоминала вскользь, очень старой и некогда дружной. После расставания с Серёжей тусовка не распалась — из неё молча и единогласно исключили Серёжу за его отвратительное поведение, но вот после отношений со Стёпой обстановка накалилась совсем, и Аня не встречалась со старыми друзьями уже около полугода. И, как будто ей было мало личных проблем, Аня решила, что только всё портит, мешает крепкой мужской дружбе, и исключила себя сама.       Всё это Женя понял из спутанных Аниных рассказов — благо, рассказывала она охотно и с каждым разом всё больше. К концу недели он окончательно решил увезти её на Урал на выходные, взять отгул на субботу, но Аня решила, что перед этим просто необходимо познакомить его со своей мамой.       — Вряд ли она одобрит путешествие с каким-то незнакомым мужчиной, — поясняла Аня, как-то зажимаясь. — Она и так была не в восторге, когда про тебя узнала.       Оказывается, Анина мама Женю в своей жизни уже видела, что в условиях Красинска не было удивительным.       — Я ей про тебя говорю, — рассказывала Аня, — а она мне: «Да он же…» Ну всё, думаю, сейчас начнётся история с да-он-тебе-в-отцы-годится, а она мне выдала: «Да он же на Танькиной свадьбе был свидетелем!» Ну, а после, конечно, про «в отцы годится» и всякое такое.       Танькой оказалась Таня Ползунова, в замужестве Самаева, давняя Женина университетская подруга, которая оказалась по совместительству подругой и бывшей одноклассницей Аниной мамы. Женя ту свадьбу почти не помнил.       — А она меня запомнила? — спросил он тогда. — Что-нибудь сказала про меня?       Аня пожала плечами.       — Сказала, что ты был странный. И патлатый. — И добавила задумчиво: — А я думала, ты всегда такой был как сейчас.       Женя и сам начинал порой так думать. Легко забывал, что совсем недавно не было в его жизни Ани, а двадцать два года назад, на свадьбе Вовки и Таньки Самаевых, Аня ещё не существовала. Была некая девушка, которая стала впоследствии Аниной мамой, а тогдашний Женя её даже не запомнил. Зато вспомнил вдруг Алёшку Онежко, смешливого парня с неудачными шутками, однофамильца Ани. Или же…       — Ань, а у тебя отчество случайно не Алексеевна?       Она улыбнулась тогда.       — А папу, значит, помнишь. Алексеевна я. Мама с папой как раз на той свадьбе познакомились.       «Как тесен Красинск!» — только и подумал Женя.       А теперь ему предстояло с этой женщиной со свадьбы познакомиться. Аня выбрала субботу, когда мама работала недолго, и после школы они вместе пошли к Ане домой. В первый раз.       Женя не знал, чего ему ожидать, но судя по Ане, нервно крутящейся и бесконечно щебечущей про то, что при маме можно и нельзя делать, для Ани она была скорее фактором стресса, нежели родным человеком. Жене не довелось прочувствовать это лично, но он неоднократно видел таких детей: нервных, потрясающе способных, но не верящих в свой успех. Когда он на родительском собрании видел их мам, картина в его голове складывалась. Поэтому он уже понимал: единственное, что он мог сделать — это крепко держать своего волчонка за руку и принять удар на себя.       Перед посещением решили зайти за конфетами: Аня посчитала нужным задобрить маму. Женя повёл её к себе домой, и лишь подходя к подъезду она спросила, удивлённо вскинув брови:       — А почему мы к тебе, а не в магазин?       — А зачем нам магазин? — довольно усмехнулся Женя. — Я же учитель.       Он предложил ей на выбор четыре шоколадки и пять коробок конфет. Женя добился своего: Аня осталась под впечатлением и немного расслабилась.       — Ты их совсем не ешь, что ли?       — Почему же, ем. Но не с такой скоростью, с какой дарят.       Аня выбрала коробку, и они снова вышли на красинские улицы, покрытые грязью, смешанной со слякотью. Красота первого снега быстро кончилась, когда он растаял. А скоро и вовсе должны были грянуть заморозки, которые превратят красинские улицы в грязный каток без коньков и веселья. Но Жене нравилось. На улице значительно похолодало, и теперь он мог всё чаще одалживать Ане свой шарф. Она не сопротивлялась, а он тихо радовался, что может проявить хоть немного заботы. Ему хотелось постоянно оберегать её, но показывать истинную глубину своих чувств Женя пока боялся: на подсознательном уровне он понимал, что Аня не хочет выглядеть для него слабой, и ему оставалось только томиться внутри от нереализованной заботы, становясь порой слишком молчаливым, неповоротливым, деревянным.       — Она у меня на самом деле хорошая, — опять заговорила Аня про маму, когда они уже подходили к дому. — Только жизнь ей досталась тяжёлая, и она мне такой же не хочет.       — А что у неё было такого тяжёлого? — спросил Женя в ответ.       — Ну, сама без отца выросла, и меня одна воспитывала, — проговорила Аня с какой-то искренней, естественной жалостью и нежностью, что у Жени защемило сердце. — Не так-то легко ребёнка в одиночку поднять.       Женя хотел было сказать, что Анина мама в этом деле не единственная, и далеко не все от этого грубеют, но не стал, осёкся. В конце концов, откуда ему знать?       Он был готов к расспросам, оскорблениям, провокациям, но вот то, что Аня открыла дверь ключом сама и их никто не встретил, Женю удивило. Он подумал было, что они пришли не вовремя, а мама куда-то ушла, но услышал «угу» на Анино «Привет, мы пришли!» из какого-то дальнего угла квартиры.       — Проходи на кухню, будем чай пить, — чересчур бодро и громко заявила Аня. Перед пустым пространством в коридоре с коробкой конфет Женя почувствовал себя весьма по-дурацки.       Кухня оказалась большой и светлой, не чета Жениной каморке со скромным убранством. Мебель и техника, пусть и не самая новая, была вычищена, на поверхностях не лежало ничего лишнего. Он застыл на пороге кухни, не смея ступить на такую аккуратную и чужую территорию, и Аня ласково и твёрдо усадила его за стол. Впрочем, стол оказался совсем как у него: типовой советский стол с неудобными советскими табуретками, что не бросалось в глаза за новенькой скатертью.       Аня поставила чайник и засуетилась у плиты без особого смысла — видимо, волновалась от неловкости. Женя хотел было подойти к ней, взять за руку, но неожиданно для себя оробел, сам не понимая, от чего.       — А что, мама к нам разве не присоединится? — спросил он. Аня улыбнулась виновато.       — Может быть, пройдет мимо. Я на неё тоже воду налила на всякий.       Женя машинально провёл рукой по коробке конфет.       — А она разве не хотела со мной познакомиться?       Аня вздохнула.       — На самом деле, это была моя идея. Мама сказала: «Приглашай кого хочешь, мне всё равно». Но она всегда так говорит. Думаю, ей всё же станет интересно и она придёт. — Она замолчала ненадолго и пояснила простодушно: — Я хотела, чтобы она тебя увидела, не судила предвзято.       Женя хмыкнул. Теперь понятно, почему Анина мама не вышла. Она уже всё решила, сделала выводы и нарисовала в своей голове удобную ей картинку. На душе стало неприятно и неуютно, будто вся эта чистота и порядок смотрели на него с немым укором. Аня, кажется, заметила это и совсем притихла. Не хватало ещё, чтобы она загнала в себя чувство вины.       — Слушай, а пойдём с чаем к тебе в комнату? — предложил Женя. — Заодно покажешь мне свой уголок.       Аня обрадовалась, и ему стало легче.       Эта квартира была полна неожиданностей. Женя не слишком представлял себе комнату Ани, но увидеть детские розовые обои с пчёлками и бабочками явно не ожидал.       — Мне шесть лет было, когда мы сюда переехали, — улыбаясь, пояснила Аня. — И я очень захотела эти обои. Мне мама предлагала другие, более взрослые, но я хотела именно эти. С тех пор мы ничего не меняли. Но меня устраивает.       — Ну, это главное, — пожал плечами Женя. Он устроился на маленьком диванчике и случайно сбил с изголовья плюшевого зайца. Там же он заметил других плюшевых зверей. Под потолком висела люстра в форме бабочки, а на старых шкафах стояла самодельная модель корабля, ракушки и другое барахло из туристических районов России. А посреди комнаты — Аня, красивая и серьёзная молодая девушка в облегающей блузке с достаточно глубоким вырезом.       Женя потерял дар речи. Навещая некоторых своих учеников, он насмотрелся на подростковые комнаты, зачастую дерзкие, с белыми или разрисованными стенами, увешанные плакатами, кричащие об индивидуальности своих владельцев. Посетив комнату подростка, Женя мог вполне точно сказать о его интересах и характере. Посетив комнату Ани, он подумал бы, что зашёл к восьмилетней девочке.       — Что, всё настолько плохо? — усмехнулась Аня. Она села рядом и положила свою руку на его, и Женю передёрнуло от неестественности. Он посмотрел на неё скорее, вгляделся в лицо, чтобы избавиться от ощущения того, что пришёл к ребёнку. Всё-таки это была по-прежнему его Аня, чуткая и умная, с лучистыми голубыми глазами.       — Да нет, — он задумался, засмотрелся на её лицо. — Просто очень странно. Ты и… такая детская комната.       — Это всем странно, — сказала Аня. — На ремонт время и деньги нужны, а у нас с мамой этого нет. Я всё равно здесь только сплю, а остальное время провожу в своей голове, по сторонам не смотрю, думаю о чём-то. О тебе, например.       Женя не смог сдержать улыбки. Аня улыбнулась тоже, опустила взгляд в пол и вдруг боднула его лбом в плечо. Ласково, как котёнок. И оставила голову на его плече.       Женя повернулся к ней, необдуманно, резко для себя самого. Опять смахнул с дивана игрушки. Сжал в своих руках хрупкое маленькое тело, уткнулся носом в пушистые волосы и вдруг испугался, что кажется ему всё это. Снится сон, ведь лишь во сне бывают такие странные контрасты, бывает счастье. И вдохнул поглубже Анин запах, впился пальцами в тёплое тело, почувствовал её руки на своей спине.       Вдруг Аню сдуло на другой край дивана. Раскрасневшееся лицо вмиг побелело, и она заняла позу школьницы: выпрямилась, свела вместе колени, опустила на их руки. И только через несколько секунд Женя понял, в чём дело: в коридоре послышались шаги и промелькнул чей-то силуэт.       — На кухню пошла, — шёпотом сообщила Аня. Заговорщически, как подружке, замышляющей шалость. Только шалость никто не замышлял и ребёнком не был. Женя рассердился.       — Так не дело, — сказал он и уверенно поднялся с дивана. Аня схватила его за рукав, бросила умоляющий взгляд, но Женя отстранился и крупными шагами отправился на кухню. В конце концов, кто-то должен был закончить этот цирк.       На кухне стояла женщина. Высокая, ростом почти с Женю, крупная и черноволосая, она наливала себе кофе, стоя к Жене спиной. Когда он вошёл, она не обернулась.       — Здравствуйте! — громко поприветствовал Женя, стараясь улыбаться голосом. — Вы, должно быть, Вера Николаевна. Я Евгений, Анин молодой человек.       Ему показалось, что она усмехнулась.       — Здравствуйте.       Она развернулась с кружкой и направилась к выходу из кухни. Увидев наконец-то её лицо, Женя невольно отпрянул. Вера Николаевна беспрепятственно вышла, скрывшись за поворотом в коридоре — видимо, в своей комнате.       Он задумчиво вышел за ней в коридор и так и остался стоять там, не понимая, как одно женское лицо, и притом красивое, может выражать столько отвращения, отчуждения и превосходства одновременно. На несколько мгновений он почувствовал себя школьником в классе очень строгой учительницы. Растерявшись, он даже не сразу заметил Аню в дверном проёме её комнаты, бледную, как лист бумаги. Самообладание сразу же вернулось к нему.       — Ну и что ты стоишь, как на похоронах? — сказал Женя весело, стараясь улыбнуться ей, насколько это возможно. Аня шикнула на него, прикладывая палец к губам, и сделалась ещё бледнее. Женя взял её за руки и отвёл обратно в комнату. И только там, прижав её к себе, он в полной мере ощутил, как она напряжена.       — Ну что ты так переживаешь? — он спросил ласково, поглаживая Аню по волосам. — Мы уже установили первый контакт, мы поладим. Это же мама твоя! Чего бояться?       — Ты не понимаешь, — пробубнила Аня ему в грудь. А Женя и правда не понимал. Не понимал, что же такого происходит в этом доме, что Аня так боится эту холодную высокую женщину. Не понимал, за что и когда она успела его так возненавидеть. И даже начал забывать, зачем он всё-таки сюда пришёл.       — Ну всё, успокойся, — он отстранил её мягко, заправил за ухо выбившуюся прядь, тайно желая спрятать в себе это маленькое грустное лицо от всех бед. Но Женя понимал, что так Анины проблемы не решатся. — В конце концов, я пришёл, чтобы поговорить с ней на счёт нашей поездки. Так что я пойду и поговорю.       — Ты думаешь, стоит? — Аня с неуверенной надеждой заглянула ему в глаза. Всё тот же напуганный зверёк, вцепившийся в воротник его рубашки. Он сжал её мягкие ручки, хотел было поднести к губам, но не решился — вдруг не поймёт — и кивнул. Затем вышел из комнаты и направился в тёмную сторону квартиры, туда, где скрывалась та непонятная женщина, наводящая на Аню такую бледность.       От Ани ему передалось волнение, и он шумно выдохнул, прогоняя его. Попробовал посмеяться над собой. В конце концов, эта женщина его ровесница, а он и не таких встречал в своей жизни — чего же тут бояться? Ну явно не хуже бывшей жены. С этими мыслями Женя постучался в дверь комнаты и осторожно вошёл.       Это была тёмная комната, намного темнее Аниной, хоть и больше. Такое ощущение создавали синие обои и выход окон на северную сторону, а ещё абсолютная тишина. Вера Николаевна сидела перед выключенным телевизором с кружкой кофе, спиной к Жене, будто ждала его. Ну не могла же она просто так сидеть в тишине и без движения часами.       Женя остался в дверном проеме, не получив приглашения пройти. Он не знал, как получше к ней подступиться, поэтому начал сразу с дела:       — Я хочу поговорить по поводу нашей с Аней поездки. Я хотел бы свозить её на Урал с клубом автопутешественников.       Вера Николаевна повернулась к нему, и свет из окна осветил одну половину её лица. Аня была одновременно похожа и не похожа на мать; у Веры Николаевны были правильные черты лица, высокий лоб и прямой нос, а Аня была круглолицей и немного курносой. Но Женя узнал эти глаза, удивительно синие, но, в отличие от Аниных, отчуждённые и холодные.       — Хорошо, — с расстановкой ответила Вера Николаевна. — А от меня Вы что хотите?       — Аня говорит, Вы против и не хотите её отпускать.       Она неприветливо хмыкнула.       — Аня уже взрослая девочка, и я не имею права ей что-либо запрещать. Тем более, что меня она всё равно не слушает.       Женя не понял ответа, а считать что-либо с полутёмного равнодушного лица не представлялось возможным.       — То есть Вы не против?       Тут Вера Николаевна посмотрела прямо ему в глаза, и Женя ощутил себя так, будто украл что-то или разбил.       — Я, конечно, против, — спокойно проговорила она, — но Аня меня не слушает.       Она продолжала смотреть на него, ожидая оправданий за что-то, а Женя не понимал, за что же ему оправдываться. Он тряхнул головой — должно быть, ему всё кажется, перенервничал, старый дурак, поддался на Анины эмоции. Ведь он этой женщине действительно ничего такого плохого не сделал.       — А почему Вы против? — честно спросил Женя. — Я человек ответственный, Аня со мной не пропадёт. Я на экскурсиях детей не терял, а кого терял, того находил.       Он улыбнулся, но Вера Николаевна на шутку даже не дрогнула. Её лицо исказилось улыбкой, но какой-то вымученной и кривой, будто у неё болели зубы.       — Мне Вам действительно объяснять нужно, что мне не нравится?       — Ну, мысли я читать не умею.       Она отвернулась и замолчала. Тишина повисла гнетущей тучей в комнате, но Женя терпеливо ждал, сдерживая внутреннюю дрожь. Наконец, Вера Николаевна вздохнула и снова обернулась к нему. Только сейчас Женя заметил отпечаток усталости на её лице, такой глубокий, что он бросался в глаза только в исключительных ситуациях. Для неё эта была, видимо, одной из таких.       — Серьёзного разговора с Вами, видимо, не получится, — сказала она уже с нескрываемым раздражением. — Так что я просто попрошу, надеясь на хоть какие-нибудь остатки Вашей сознательности, Евгений: оставьте мою дочь в покое, пока не поздно. Ей и так пришлось нелегко в последние годы. Не разбивайте ей сердце, у неё вся жизнь впереди.       Женя онемел, почувствовал, как резко стало не хватать воздуха, и как поднялось в груди клокочущее чувство несправедливости и обиды.       — Это почему я должен разбить ей сердце? — спросил он с искренним возмущением и непониманием. — Я Аню люблю и берегу, как могу, почему Вы так про меня говорите?       Лицо Веры Николаевны скривилось, и она отвернулась, видимо, сдерживаясь из последних сил. Женя почувствовал, как до упора натянулись невидимые струны в воздухе, и сжал руку в кулак.       — Вы ещё смеете мне, матери, про любовь говорить, — она махнула рукой в его сторону и заговорила резко, хлёстко, так, что Женя уже сам пожалел, что зашёл. — Мне и так про Вас всё понятно. Уходите, я Вас больше ни видеть, ни слышать не хочу.       Он плохо помнил, как вышел из комнаты, о чём говорил с Аней и как распрощался с ней. Женя чувствовал себя отчего-то таким выжатым и помятым, будто бы все краски из мира в один момент высосало, и не на что было больше смотреть, нечем любоваться. Он уже не думал ни о поездке, ни об Ане, ни о том, что ушёл без шарфа и шапки. Только дома, в кресле, покрытом кошачьей шерстью, и с мурчащим Жуликом на коленях он почувствовал, как отморозил пальцы и уши. А ещё — отчаянное желание принять горячий душ и завернуться в одеяло.