I want it all

      — Здравствуй, Женя. Как ты?       — Здравствуй.       Этот голос, вечно приветливый, будто всегда пытающийся тебе что-то продать. Женя знал, что у неё и лицо сейчас такое же, вне зависимости от настроения и отношения к собеседнику. Наверно, только он и Ванька знали, что она может выглядеть совсем по-другому.       — Как дела твои, что нового?       Он терпеть не мог разговорные прелюдии, а она только так и умела начинать разговор.       — Я в порядке. Что-то случилось? С Ванькой что-то?       Маша хмыкнула.       — У Вани всё хорошо. Если тебе это интересно, мог бы спросить его сам. Хотя, у тебя явно нет даже его номера.       Женя хотел огрызнуться, но сдержался. Она всегда впутывала его в словесные игры, расставляла ловушки и мины, на которых он попадался и говорил не то, что она в итоге слышала. А связываться, когда за спиной играет музыка и слышится смех, ему совсем не хотелось.       Он опёрся на холодную стену и сказал сдержанно:       — Маша, у меня сейчас нет времени, а тебе вряд ли интересны мои дела. Так что говори, что хотела.       — Ну зачем ты так, твои дела мне интересны. Мы вот недавно с Любкой тебя вспоминали.       Женя напрягся. Любка Крапивина была Машиной подругой, хотя такой тип общения Женя дружбой не считал. Они созванивались раньше раз в неделю на два часа и сплошным текстом без пауз радостно щебетали про знакомых и рецепты, после чего Маша клала трубку, менялась в лице и уныло жаловалась на то, что Любка её утомляет и всё время звонит невовремя. Женя почему-то был уверен, что Любка говорит своему мужу то же самое.       — Я ведь тебя давно не видела, совсем не знаю, как ты там. А знакомая у Любки говорит, что недавно тебя на улице видела. Тётя Лена, недалеко от тебя живёт, может, знаешь, а она знакомой Любкиной бабушка…       — Ну и что?       Он услышал, как Маша вздохнула с раздражением.       — Ты ведь знаешь, я про тебя никогда ничего плохого не думала, — Женя хмыкнул про себя. — По крайней мере, учитель ты хороший, этого у тебя не отнять. Вот я и подумала, что она не тебя увидела.       — Ну и что?       — Ну как что! А Любка мне говорит, что точно тебя. Тебя один раз увидишь, так ни с кем не перепутаешь.       Женя выдохнул. Краем глаза он видел, что в кухне Роман уже приготовил плов.       — Слушай, это что, какое-то событие — меня в Красинске увидеть, что ты мне об этом сообщить захотела в восемь вечера?       — Она тебя видела с девочкой. Лет четырнадцати или шестнадцати. И вроде ещё её родственница с этой девочкой в одном классе учится.       Женя нахмурился. С кухни послышался новый приступ общего хохота.       — Слушай, Маша, с какой ещё девочкой? Уже поздно, я занят и…       — А я ей и говорю, что репетиторство у тебя, наверно, а она мне: «Они целовались и за ручку шли, а потом она к нему домой пошла». Понимаешь теперь, с какой девочкой?       Последние слова Маша выплюнула на одном дыхании, и Женя почувствовал, будто его ударили по затылку. Он смотрел на дорожку света из кухни и ничего не понимал. Постепенно, как наполняется бутылка, он наполнялся раздражением и злостью. Зачем она позвонила? У неё всё хорошо, зачем она постоянно пытается портить другим жизнь?       — Я, конечно, знала, что ты встречался с женщинами помоложе, но с девочками…       — Маша! — он перешёл на крик и сразу же зажал рот — только бы в кухне не услышали. Но в кухне по-прежнему гудели человеческие разговоры, и никому не было до него дела. — Ты что от меня хочешь?       Она опять хмыкнула. И если бы змеи умели хмыкать, Женя был уверен, что они бы звучали именно так.       — А что ты можешь мне дать? Хочу, чтобы ты хотя бы другим жизнь не портил. Она же ещё девочка!       Он отключил звонок и прислонился затылком к стене. В глазах плыло, мигающий свет стал раздражающим, а воздух — душным и несвежим. Вдруг резко захотелось наружу, и Женя, как загипнотизированный, поднялся наверх в номер, забрал куртку и вышел на улицу.       Его обдало свежестью и холодом, и сразу стало легче, свободнее в помутневшей голове. На улице было так темно и тихо, что Женя на миг почувствовал себя совсем одним в этом мире.       Он чувствовал, будто побывал в одном из своих детских снов. В то время, когда детям снятся полёты, маленькому Жене снилось, как он падает в речку Егоровку — заброшенный отрезок старого русла реки в их деревне, весь заросший ряской настолько, что дна было не видно, а брошенные в речку стеклянные бутылки не тонули, а загадочным образом стояли. От воды пахло гадостью, а бабки пугали непослушных мальчишек водяным или того хуже: лешим Егоркой, что живёт в зарослях у Егоровки и тащит любопытных сорванцов на дно. Вот и сейчас Женя будто искупался в Егоровке: гадко было на душе, а понять, на что именно он злится и злится ли, он не мог.       Она всегда любила лезть в чужую жизнь. Обсуждала с подружками других подружек, обсуждала с ним своих учеников, пока не ушла из школы, и наверняка обсуждала его самого за спиной. И все пятнадцать лет совместной жизни Женя не мог понять, зачем она это делает. Поначалу пытался поддержать разговор, потом добродушно посмеивался над женской прихотью, затем замолчал, а ближе к концу начал раздражаться и злиться. Женя не любил это чувство, не любил встречаться со сплетнями и несправедливостью, но даже спустя десять лет после развода бывшая жена достала его даже тут, в горах, в его только начавшейся новой жизни, которую он так хотел построить без грязи и слухов. Он видел Анины синие глаза, видел, как в них отражается окружающий мир — сказочный и чистый, такой, каким она сама его видела, каким делала его вокруг себя. И, глядя в эти глаза, Женя сам начинал верить в эту сказку, в мир, где правит искренность, доброта и любовь. И стоило ему только расслабиться, почувствовать себя счастливым, как старая жизнь начала кусать его за пятки.       Нет, он не может позволить Машиным сплетням коснуться себя и Аню! Может быть, перезвонить ей, объясниться, рассказать всё как есть, чтобы она не разнесла дальше историю про какую-то школьницу? А станет ли она слушать? И зачем она вообще позвонила?..       — Эй?..       Женя обернулся. Из мотеля вышла Аня, вышла в чём была — в футболочке и бриджах до колена, лишь натянув кроссовки; краснощёкая, разгорячённая смехом и беседой, а глаза беспокойные.       — Я тебя потеряла. На стойке сказали, что ты на улицу вышел. Случилось что-то?       А действительно, что случилось-то? Всего лишь глупый звонок, а он уже так напрягся. Женя попытался улыбнуться.       — Да так, ерунда. Никто не умер и не пострадал. Пойдём обратно, ты замёрзла.       А она уже подрагивала, обхватив руки выше локтей ладонями — маленькая и тонкая, совсем никакой жировой прослойки, чтобы согреться. Похожа на школьницу, как заметил сегодня Роман… И что на них всех сегодня напало?       — Н-не хочу, — простучала зубами Аня. — Т-тут звёзды кр-расивые.       Он снял куртку, накинул на Аню, и она обернулась в неё, как в одеяло, прижалась к его боку, задрала вверх голову, опираясь на его плечо. Женя обхватил её одной рукой, поймав себя на том, что озирается, не смотрит ли кто.       — Ты сам-то не замёрзнешь?       — Всё в порядке, на мне свитер.       Так хотелось взять её на руки и унести куда подальше. Туда, где совсем не ловит телефон, нет людей, с кем приходилось бы её делить, и смотреть глаза в глаза, гладить по волосам, и лежать так близко друг к другу, как было в первый раз, когда Аня случайно осталась на ночь. В тот раз Женя весь извёлся и не мог уснуть, чувствуя впервые за много лет тепло женского тела рядом с собой. С тех пор она больше не оставалась на ночь, да и так близко друг к другу они больше не находились. Оба будто превратились в неловких школьников, смущённо держащихся за ручки; они будто боялись порвать телесной близостью какую-то невидимую ниточку, соединяющую их — такую тонкую и хрупкую, но такую ценную. Но Женя всё чаще бросал взгляд то на запястье, выглядывающее из-под рукава, то на шею под волосами, то на ключицу, проглядывающую под футболкой; уверял себя, что она ничего не замечает, и тайно надеялся, что она тоже на него смотрит.       — А ты созвездия знаешь?       Аня задирает голову в небо, казалось бы, не думая ни о чём, кроме звёзд. Её глаза светятся мягким светом, и Женя замечает, что наверху висит яркая половинка луны — она и отражается в Аниных глазах, и может, и они в ней. И на улице действительно очень темно, так, как никогда не бывает в городе с его ночной засветкой, так, что видно все звёзды. Вот они рассыпаны на чёрном полотне, совсем как веснушки на лице молодой задорной девчушки. Жене вдруг так захотелось в весну — посмотреть, появляются ли на Анином лице веснушки.       — Не знаю я созвездий.       Она вздохнула — искренне расстроилась, и Женя пожалел, что не знает. Он прижал её поближе и запустил руку под куртку, чувствуя хрупкое тело под футболкой. Она не сопротивлялась.       — А одно всё-таки знаю. Вон там Большая Медведица.       Аня усмехнулась.       — Её и я знаю. А у тебя у очков минус больше, чем у меня?       — Минус пять.       Она сняла свои очки и потянула руки к его лицу.       — Одолжи свои. Я так больше увижу.       Женя послушно снял очки. Анино лицо было настолько близко, что он прекрасно видел каждую чёрточку даже без стёкол. В последний раз он видел её без очков в ту самую ночь, и тепло той ночи снова обвилось вокруг него, мягко влилось в сердце, заполнило голову. Женя задержал руку возле её лица, так и оставив в ладони свои очки, аккуратно коснулся затылка, наклонился вперёд. И Аня, всё это время смотрящая на него то ли с испугом, то ли с недоверием, вдруг рванулась на цыпочки и уверенно прижалась к его губам.       Они вернулись в номер незаметно, не сказав ребятам спокойной ночи — а те и не заметили вовсе за песнями и смехом. Или сделали вид, что не заметили.       Женя не стал зажигать свет. Не стала и Аня. Они не говорили друг другу ни слова, синхронизируясь, как в невидимом танце: вот Аня как бы невзначай подошла к окну, встала к Жене спиной; он подошёл тихо и медленно, обвил руки вокруг её плеч, она взяла его за ладони и развернулась лицом, смелым, бледным и немного ведьминским при лунном свете. В нескольких шагах они дотанцевали до кровати, сели и прижались друг к другу, и Женя уже не понимал, где чья рука, чувствуя только гладкую кожу под губами, ткань футболки, лезущие в нос Анины волосы.       — Жень…       Он будто находился под водой — таким глухим и далёким показался голос. Он не хотел слушать, хотел только нюхать и трогать, так, как долго не решался, боясь напугать и её, и самого себя. Но Аня мягко и настойчиво отстранила его.       — О чём вы всё-таки говорили с бывшей женой?       Он сел на кровати, не понимая, где находится. Во тьме и без очков всё напоминало таинственное незнакомое место без всякой связи с окружающим миром. Но мир был жесток. Медленно, но верно он всё-таки проникал обратно в Женино сознание. Он не молодой мальчишка, в первый раз оставшийся с подружкой наедине; он по-прежнему Женя Возняк, немолодой учитель, обременённый прошлым браком, и почему-то никто не может оставить его в покое.       Раздражение накатило на него как липкая волна, и он взглянул на Аню как на доставшего его непонятливого ученика. Аня притупила глаза в пол.       — Я понимаю, что ты не хочешь об этом говорить, но это никак не идёт у меня из головы, — сказала она тихо, и липкая волна вдруг схлынула, уступив место грустной нежности. — Ты мне так ничего и не сказал, и я подумала, что… вдруг это связано со мной?       И как она всё понимает?       Женя положил руку на её ладонь и сказал так мягко, как смог:       — Это правда просто бабская ерунда. Агентство ОБС доложило моей жене, что я встречаюсь с какой-то школьницей, и она поспешила мне об этом сообщить.       — Агенство ОБС?       — Одна баба сказала.       Аня подняла на него глаза и слегка улыбнулась. Она придвинулась ближе, подлезла под Женину руку, боднула лбом в плечо и так и устроилась на его плече — совсем не тяжёлая, с еле слышным дыханием, еле уловимым запахом девичьего парфюма.       — А она всегда так интересовалась твоей личной жизнью?       Женя уткнулся носом в пшеничную макушку, закрыл глаза.       — Обычно через подружек своих выясняла. А напрямую через меня в первый раз.       — Возможно, это что-то значит.       Он представил, что Маша действительно поверила в эти рассказы, и вдруг увидел себя, стоящего во дворе с какой-нибудь восьмиклассницей — да пусть с той же Лизой Терещенко, живущей в доме напротив, с которой он однажды действительно дошёл до дома. Жене стало не по себе.       Он повернулся и развернул к себе Аню, взял её за плечи — может быть, слишком резко, что она отшатнулась — и сказал ей в лицо:       — Ничего это не значит! Это просто бабские сплетни, которым никто не поверит. Я и школьница — что может быть глупее?       За пеленой своего раздражения Женя не сразу заметил, как Аня смотрит на него — большими испуганными глазами, как ребёнок, который не понимает, но чувствует, что что-то не так. Он прижал её к себе, спрятал лицо в своей груди, провёл рукой по волосам, чувствуя, как она рассеянно водит ладонями по его спине.       — Не волнуйся, — шепнул он ей в волосы. — Я просто перенервничал. Какая разница, что люди говорят?       Аня легко и властно толкнула его в грудь. Женя упал на кровать, а она пристроилась рядом, прижимаясь к его тёплому боку, заглядывая в глаза. Такая чёрно-белая в ночном свете, как бы незнакомая, но вызывающая такое доверие. И Женя понял, что может рассказать ей всё, так же, как рассказала она. Или почти всё.       — Почему вы с женой расстались?       Она смотрела в глаза, будто пыталась прочитать что-то. Всё ещё недоверчивый зверёк, всё ещё нуждается в ответах и уверенности. Женя понимал: хочешь узнать, каков будет человек в отношениях — спроси про его предыдущие. И он ответил просто:       — Слишком разные были. Она хотела в одну сторону, я в другую. Вот и разошлись.       — А сколько вместе были?       — Пятнадцать лет.       Аня недоверчиво хмыкнула.       — Пятнадцать лет с человеком, с которым вы разные?       Женя вздохнул. Знала бы Аня, как часто он сам задавал себе этот вопрос, но никогда не находил на него однозначного ответа. Вспоминая себя двадцатилетнего, деревенского парня Женю с одним лишь мешком картошки под кроватью общажной комнаты, ему хотелось снисходительно посмеиваться.       Он был одним из немногих в Глядянке, кто поехал учиться в университет. Единственным, кто пошёл на кафедру иностранных языков. Над ним смеялись, мол, таким как мы русский бы знать, и то хорошо, да и не мужская это профессия — учитель. Но он ехал покорять, побеждать и доказывать, что всё может. И, победив к третьему курсу всех однокурсников в интеллектуальном бою, Женя Возняк обратил внимание на старосту Машу Березину.       Она не была красива. Чёрные вороньи волосы, от природы прямые, но она делала из них кудри по последней моде; слишком высокий рост, что даже Женя с его метр восемьдесят два был лишь на сантиметр выше; слегка крючковатый нос, как у ведьмы, и холодные зелёные глаза, даже не смотрящие в сторону таких, как Женя. Да, на курсе были девочки красивее и милее, но Машу отличало одно: она ни на секунду не сомневалась, что она — самая красивая девушка во всём Красинске. Хочешь или не хочешь, а со временем в это поверил весь поток. Она прекрасно училась; на втором курсе стала старостой и показала всем ещё и свои организаторские способности. И Женя принял решение завоевать её любой ценой.       Помимо него на потоке учились тридцать две девушки и ещё два мальчика: оба красинские, Дима и Вовочка, пишущий «спосибо» и «на столгия» — на иностранные языки в связи с дефицитом силы, способной таскать парты, брали любых мальчиков. И если Вовочка после второго курса всё-таки ушёл, то Дима учился неплохо, был красивым парнем и пользовался популярностью у девчонок-филологов. С ним Женя и сцепился на третьем курсе за Машу Березину.       Дима был богат и имел квартиру в центре Красинска — его отец был то ли крупным подрядчиком, то ли бандитом, а учитывая, что дело было в девяностые, одно не исключало другого. Женя был настойчив. Маше же не был нужен ни один из них, но очень нравилось внимание. Дима приезжал за ней на машине, но опаздывал; Женя всегда знал, в каком кабинете она занимается, и ровно в звонок ждал её у двери. Дима приглашал её в лучшие рестораны Красинска; Женя расспросил всех подруг о её любимых цветах, узнал адрес и неделю питался у приятеля, чтобы каждый день посылать Маше тайные букеты жёлтых роз под дверь. Дима говорил с ним; потом с ним поговорили братки Димы, и на следующий день Женя пришёл в универ в чёрных очках и со сбитыми костяшками. Одолжив у приятеля чёрную кожанку, он весь день изображал терминатора, да так, что все девчонки смеялись, а он краем глаза смотрел только на то, смеётся ли Маша, смотрит ли на него. Дуэль закончилась, когда Женя единственный на курсе выиграл поездку по обмену в Америку. Все два месяца в Америке он работал официантом не покладая рук, чтобы по возвращению привезти Маше одежду, которой не было даже в Москве, купив себе только одну пластинку Queen. К тому же, за время его отсутствия Дима успел чем-то настолько сильно обидеть Машу, что она сама бросила его в слезах. Когда они пришли на четвёртый курс, Маша была уже Машей Возняк.       За что он полюбил её тогда? Любил ли вообще? Несмотря на то, как оно сложилось впоследствии, Женя понимал: всё-таки любил. Первые несколько лет, пока Машка оставалась капризной и высокомерной, но целеустремлённой и заинтересованной девушкой. Пока у неё горели глаза на первые успехи её школьников, пока они могли обсуждать, как лучше учить детей, пока они гуляли вместе с коляской по набережной Красинска и ели пломбир, болтая о всякой чепухе. Пока она не начала равняться на мужей подружек, пока не начала говорить ему, что хочет уехать из этой дыры и зарабатывать нормальные деньги, пока не начала попрекать его в том, что ему ничего не нужно и он хочет вечно оставаться простым учителем, пока не начались упрёки, что Ванька второй год носит один и тот же рюкзак.       Женя посмотрел на Аню. Она всё так же лежала, положив голову ему на грудь, и тихо дышала, будто спала. Лишь пальцы, перебирающие край его футболки, выдавали, что она тихо думает о чём-то своём. Нет, Аня совсем не похожа на Машу и никогда не будет похожа. А он больше не двадцатилетний наивный Женя. Он прижал Аню к себе покрепче.       — Мы и правда всегда были разные. Просто я этого не замечал.       Она подняла на него глаза.       — А если мы тоже разные?       Женя провёл рукой по её щеке.       — Мы одинаковые в главном.       Он зажмурился, так и поглаживая Аню по щеке. Она переместила руку на его шею, и от её прикосновений слегка покалывало кожу, а по всему телу пробежали мурашки. Разве было ему когда-нибудь дело до того, что говорят люди? Женя улыбнулся и почувствовал вдруг себя таким легким, что поднялся над кроватью и вылетел в окно, как пёрышко, к звёздам, где с луны ему улыбались Анины глаза. Так он и уснул.