I want it all

      В последний раз время для Жени бежало так быстро, когда у него родился ребёнок. Тогда были ночи без сна, тревожные, напряжённые, сменяемые тревожными рабочими буднями, и день пролетал за днём так, что он не успевал ловить, как растёт Ванька. С появлением Ани дни побежали по другой причине: день для Жени толком не существовал и не начинался до той поры, пока он с ней не встретится, а час наедине пролетал как пять минут. Так и просочились как песок сквозь пальцы их горные выходные, и утром понедельника Женя пошёл на работу.       Понедельник — день тяжёлый, и как будто одного этого факта было мало, для Жени он начинался с пятиклассников и с самого первого урока. Из всех возрастных групп Женя меньше всего любил пятиклашек, слишком шумных, не контролирующих себя, таких разных по способностям. Чтобы усвоить материал, каждый требовал внимания отдельно минимум на час, а Женя должен был укладываться с группой из пятнадцати человек в сорок минут, попутно отвлекаясь на записочки, телефоны и гомон.       В этот раз Женя не успел проверить их тесты, которые они писали две недели назад, и недовольные сонные дети устроили балаган на десять минут. Чтобы прийти к компромиссу, Женя разрешил не делать домашнюю работу на следующую неделю. И отметил про себя, что если он и дальше будет через день возвращаться домой в десять вечера, переписываться до двенадцати и уезжать на выходные в горы, то ему придётся разрешить детям не делать домашку совсем.       После урока, когда он относил журнал пятого «а» в учительскую, он столкнулся в дверях с завучем Светланой Вадимовной. Впрочем, не столкнуться с ней было невозможно в любом месте — грузная женщина занимала собой весь дверной проём.       — Евгений Анатольевич, вы уже неделю не заполняли журнал по вашим, — отчеканила она вместо приветствия. — Скоро декабрь, сдайте уже список, кто у вас будет ходить в столовую.       Выдав свой текст, она протиснулась мимо Жени и растворилась в потоке бегающих детей, обдав Женю запахом поддельного одеколона Фиджи. В ответе она не нуждалась, и Женя, вздохнув с облегчением, вошёл в учительскую.       Он понимал, что попадёт в чисто женский коллектив, когда пошёл работать в школу после университета. Что уж там говорить, он привык к этому ещё во время учёбы, так что это скорее женскому коллективу тридцать седьмой гимназии пришлось привыкать к молодому кудрявому пареньку. Он заступил на пост как учитель английского и школьный психолог, впоследствии сконцентрировавшись только на английском и с радостью посвятив себя новым, только появившимся в первый раз во всём городе предметам — переводоведению и английской литературе. Будучи психологом пять лет, он слишком устал от приходящих родителей, не умеющих слушать ни детей, ни его, от их детей, опускающих в пол глаза, когда мама ругает их перед незнакомым дядей за плохие оценки и поведение и просит что-нибудь сделать, от чувства постоянной беспомощности, что рад был переключиться на исключительно учебную деятельность. С поста психолога он вынес многое, но главным, пожалуй, было укрепившееся понимание: какой ребёнок, такой и родитель. Поэтому он старался не давить на детей, на которых, скорее всего, и так давят дома.       Помимо него в школе работало ещё трое мужчин: трудовик для мальчиков Петя, ОБЖшник и физрук Василий Ильич, усатый и краснощёкий бывший ВДВшник, и молодой физик Егор. Он был всего лет на пять старше Ани, и потому учительский коллектив, средний возраст которого был уже за пятьдесят, постоянно гонял его по различным принеси-подай, не забывая отчитывать за опоздания на уроки и неподобающе растрёпанный вид. Женя крепко запомнил со своих первых учительских лет, каково это, и потому помогал с заполнением журналов и дневников детей в конце четверти. До тех пор, пока не появилась Аня.       Когда Женя зашёл, в учительской уже пили чай несколько женщин, обсуждая что-то учебное, и он понадеялся проскочить незамеченным — говорить с кем-то после шумного урока и встречи со Светланой Вадимовной не хотелось. Но, заметив среди женщин историчку Аллу Васильевну, он с тоской понял, что так легко не отделается. Алла Васильевна была низкой и грузной женщиной лет пятидесяти пяти с иссиня-чёрными кудрями и яркой голубой подводкой над глазами, наводящей страх не только на её учеников, но и порой на учителей. Хоть её уши и были завешаны обширной шевелюрой, она имела привычку слышать всё и про всех, особенно если речь шла про чьи-то ошибки. Вот и сейчас она встала со своего кресла и с неизменной кислой улыбкой подплыла к Жене, искавшему журнал седьмого «б».       — Сдаёте позиции, Евгений Анатольич, — произнесла она голосом учительницы из советского мультика, сверля Женю снисходительной улыбкой. Женя улыбнулся ей в ответ. — Журнал не заполняете, отгулы берёте, с работы уходите, а утром уборщица жалуется, что у вас стулья в кабинете не подняты. Как так?       Женя отыскал журнал и попытался выйти, но тело Аллы Васильевны заблокировало ему проход. Остальные учительницы притихли и с интересом наблюдали за сценой.       — Старею, наверно, — отшутился Женя. Глаза Аллы Васильевны сверкнули недобрым огоньком из-под брежневских бровей.       — По вам не скажешь, — хмыкнула она и немного отошла. Воспользовавшись этим, Женя проскользнул мимо, но Алла Васильевна добавила вдруг:       — На другое вон сил хватает.       Женя встрял в дверях, наполняясь странным чувством. Все женщины в учительской молча смотрели на него, будто знали какую-то тайну, а он был среди них единственным, кто ничего не понимал. Он хотел было спросить, но тут в учительскую, толкнув Женю, влетел растрёпанный Егор, и Алла Васильевна сразу же переключилась на него. А Женя с досадой понял, что до звонка осталось около минуты, а он не написал Ане ни строчки. Урок заставил Женю забыть странный инцидент в учительской, хотя неприятный осадок какой-то липкой тайны остался. Потому он был рад, что последними на этот день у него был перевод с его одиннадцатым «в».       Это был профильный лингвистический класс. Классное руководство над ними Женя взял в восьмом классе, успел свозить их в Великобританию, поставить в школе «Шерлока Холмса» и «Гамлета» и по-настоящему полюбить. Но сейчас ему предстояло разобраться со столовой. В этот раз из всего класса записались лишь три человека. Женя покачал головой и окинул взглядом своих длинных непропорциональных одиннадцатиклассников.       — Что-то мало в этот раз, господа, — хмыкнул он. — На чипсах да печенье жив не будешь.       — Евгений Анатольевич, а Вы знаете, что в столовой крысу видели? — звонко и с упрёком сказала Лиза, классная староста. — Вот и не хочет больше никто.       — Не слышал и не видел никаких крыс.       — Там и без крыс есть невозможно, — вставил Саша, обычно самый громкий и отчаянный борец за правду. — Вам-то хорошо, Вы домой приходите и Вас там кормят вкусно, а мы с уроков сразу к репетитору, ещё и в школе не поесть нормально.       Женя хмыкнул.       — Понял, принял. Начальству жалобы передам.       И грустно усмехнулся про себя: «Никто меня дома не кормит».       В два часа небо было заволочено тучами, такими серыми и тяжёлыми, что казалось, что день заканчивается, так и не наступив. Женя отметил это, когда смотрел в окно, ожидая, пока все ребята выйдут из класса. Перевернул оставшиеся стулья и поспешил вниз. Он знал, что у порога его уже ждала Аня.       Она поменяла куртку на более тёплую, закутала шею в шарф — будто бы спряталась в зимнюю одежду. Ещё вчера она была в лёгком жёлтом плаще, поднималась по горной тропинке, а Женя смотрел, как солнце играет и путается в её волосах. После школьного дня казалось, что с тех пор прошла целая неделя. Он и соскучился так, будто прошла неделя.       Аня улыбнулась — сразу, как увидела его. Подошла ближе, взяла Женины ладони своими холодными руками, и он уже не смог не улыбаться.       — До свидания, Евгений Анатольевич.       Женя вздрогнул. С крыльца спускалась Алла Васильевна, улыбаясь ещё гаже, чем с утра.       — Коллега? — спросила Аня. Женя мрачно кивнул. И поспешил с Аней прочь от школьного крыльца, провожая взглядом тучную фигуру.       — У меня похожая физичка была, — задумчиво произнесла Аня. — В кошмарах мне снилась.       Ветер задувал через поднятые капюшоны и шарфы, и они решили найти приют в кофейне. До Горького, места их давней случайной встречи, было далеко, и они отправились в «Друзья и зёрна», что поближе, вспоминая по дороге совсем недавний сентябрь.       — А ты меня как быстро заметил тогда в Горьком? — спросила Аня, выглядывая любопытными глазами из-под слишком большого капюшона.       — Почти сразу, как ты вошла.       — И сидел наблюдал за мной, сталкер?       Женя помнил эту встречу. Он видел, как она вошла и устроилась в самом углу, укрылась пледом из кофейни, принялась за книгу и исчезла из этого мира. Он слегка сжал её пальцы — они сплели ладони в кармане Жениной куртки, чтобы не морозить руки.       — Мне нравилось смотреть, как ты читаешь.       Он тогда сам перестал читать, хоть и держал перед собой книгу и даже разбирал слова и буквы. Женя смотрел, как она хмурится, как приоткрывает в удивлении рот, как шумно выдыхает и злится, как искренне улыбается — он видел, как другой человек путешествует в иной мир, нигде не обозначенный на карте, не отрываясь от дивана, и восхищался этим волшебством, таким обычным и доступным, что часто незамечаемым.       — А я тогда будто чувствовала то, что тебя встречу, — сказала Аня. — Чувствовала, что случится что-то особенное.       Женя тоже это чувствовал. Ходил всю неделю, занимаясь обычными делами, чувствуя, что душа натянулась, как тетива, и вот-вот сорвётся, выстрелит, что произойдёт чудо. И в момент самого сильного натяжения Аня вошла в Горький. Выстрел произошёл, оглушив Женю ударной волной. Он влюбился.       Они дошли до кофейни, и обоих обдало ароматным теплом. Очки моментально запотели, и Женя не сразу понял, откуда донеслось приветливое:       — О, Аня, привет!       Когда мир прояснился, он увидел, как молодой бариста лыбится на них, а Аня напряжённо кивает ему в ответ. Она сразу потащила его в конец зала и села у самого дальнего от стойки окна.       — Вот ещё не хватало, — пробурчала она в полголоса, косясь в сторону стойки, и пояснила на немой Женин вопрос: — Да парень с потока. Только он из французов. Не знала, что он здесь работает.       — А вы с ним не ладите?       Аня повесила куртку на стул и села напротив Жени, положив сжатые в замок руки на стол. Женя взял её руки в свои, и она беспокойно улыбнулась.       — Да нет. Мы почти не общаемся. Просто он меня знает, а мы тут с тобой, вдвоём… Растреплет как пить дать.       — Ну и пусть треплет, — весело отозвался Женя. Тепло и кофейный запах действовал на него успокаивающе, а после разговоров о сентябре школьные тревоги совсем прошли. — Или ты меня стесняешься?       Она нахмурилась.       — Ты же знаешь, что нет. Дело не в этом. Просто…       Аня замялась, и Женя погладил её по руке.       — Я знаю. Люди бывают странные, но большинству до нас нет никакого дела. Да и они всё равно узнают, что скрывать-то? Нас уже полшколы вместе видело.       Аня вздохнула и поднялась, ласково высвободив руки.       — Это и беспокоит. Пойду закажу.       А Женю беспокоило не это. По дороге Аня сказала, что давно уже задолжала перевод и срочно должна его сдать, а то получит неуд. Да и Жене нужно наконец-то заполнить журнал и проверить самостоятельные, потому они должны будут разойтись раньше. И когда она ушла заказывать, Женя почувствовал, что вечером опять останется один в пустой квартире, и это никогда не закончится. Какое уж тут дело до людей?..       Он чувствовал это каждый раз, когда приходил домой после прогулки, и потому старался вернуться попозже, чтобы не успеть почувствовать одиночество, заглушить его музыкой, работой и скорым сном. Но в последнее время оно уже не глушилось. До появления Ани Женя чувствовал себя абсолютно комфортно в своей маленькой квартире, устроенной им специально для него и только для него одного, но что же вдруг поменялось? Почему стало так неспокойно, так тихо даже с шуршащим проигрывателем на фоне?       А в этот раз он остался один совсем рано: Аня ушла уже в пять делать свой перевод, и он не мог её держать, как и не сможет держать дальше. Если б они могли жить вместе, как нормальная пара… Женя выключил воду, которой мыл посуду, и замер над раковиной с кружкой в руках. Жить вместе! А что им мешает? Места для двоих у него вполне хватит, да и Аня наверняка порадуется наконец-то уехать от мамы из своей розово-детской комнаты. Возможно, она даже ждёт этого. В конце концов, они не подростки, чтобы гулять после школы.       От этой идеи Жене стало так легко и радостно, что ни один из его пятиклассников не получил тройку за тест.       Он решил сообщить ей об этом во вторник после работы. Конечно, Аня согласится. Ей тоже так будет легче. Да и день шёл хорошо, начавшись не слишком рано и подарив ему на редкость спокойных шестиклассников. Тихих даже. А маленькая хрупкая Настенька, лучшая ученица в этом классе, почему-то перестала отвечать на его вопросы, бледнея больше обычного и бормоча что-то себе под нос. Женя подумал, что у неё что-то случилось дома, и хотел спросить после урока, но Настенька первее всех выскочила за дверь, хотя обычно собиралась медленнее других детей. Было бы странно пытаться догнать ребёнка, поэтому Женя решил поговорить с ней в следующий раз, если проблема сохранится. Сегодня ему особенно хотелось поскорее закончить.       Он закончил в пять, и на улице было уже темно. Весь день шёл дождь, и жёлтые огни, играющие в лужах, так напоминали Жене, как они шли в сентябре из клуба. Тогда Аня схватила его под руку так порывисто, отчаянно, будто за спасательный круг, и он не смог оттолкнуть её. Казалось бы, надо, нечего давать надежду молодой девушке, нечего ей с ним делать, но он и сам так давно хотел за кого-то схватиться!..       — Представляешь, ко мне сегодня наш «Газпром» подходил, спрашивали, где я тебя нашла, — сказала Аня.       — Какой ещё «Газпром»? — удивился Женя. Аня хихикнула.       — У нас так Валька пару девушек называет. Национальное достояние потому что. Я в это всё не вникаю, но они вроде стараются переспать с тем, кто побогаче, или с преподами там. Может, и слухи. Но сегодня вот подошли и спросили, на каком сайте знакомств мы познакомились. Я не знаю, как и откуда, но они почему-то подумали, что ты какой-то богатый элитный дядька и собираешься увезти меня в Америку.       Женя рассмеялся.       — А ты им что?       — Сказала, что ты школьный учитель и мы познакомились в библиотеке. Интерес сразу пропал. Какая потеря.       Они совсем недолго ходили по улице — холод погнал их в помещение, и они направились в сторону Аниного дома. Аня всё равно собиралась домой, и пару раз бывало, что они останавливались в подъезде прямо напротив её тамбура на десятом этаже и обнимались ещё минут пять, а то и десять — не могли расстаться. Вот и сейчас они стояли на тёмной лестничной площадке, Аня утыкалась носом в Женино плечо, а он гладил её по волосам, запоминая каждую выбоинку на подъездной белой стене.       — Мне домой пора, — тихо сказала Аня ему в плечо. Женя улыбнулся. Самое время ей сказать.       — Пойдём завтра ко мне. С вещами.       Аня подняла на него глаза и грустно усмехнулась.       — Некогда мне сейчас ночевать. Я в выходные приду, можно?       В подъездной темноте она так напоминала тот день, когда случайно осталась ночевать у него дома. Она так быстро уснула, наплакавшись, и Женя будто застыл, смотря, как она спит — совсем незнакомый, но уже почему-то родной человек, которого совсем не страшно пустить в свой дом.       — Приходи насовсем.       Женя ожидал, что она удивится или обрадуется, но Аня лишь снова хмыкнула. Холодок обиды кольнул Женю.       — Я не шучу. Переезжай ко мне. А то что мы всё по кафе да подъездам, как школьники? Мне и работать когда-то надо.       Аня взглянула на него исподлобья.       — А мне учиться не надо, думаешь?       Кто-то вызвал лифт, и оба напряглись, вслушиваясь, куда он поехал.       — Надо, конечно. Потому и говорю — переезжай.       Лифт карабкается выше. Если он приедет на десятый, то раскроются двери, включится автоматический яркий свет, слепящий глаза, и они предстанут перед соседями с глупыми улыбками, будто голые. Аня отошла от Жени подальше; её взгляд и будто вся сущность устремились в сторону лифта.       Загорелся свет, дверь открылась со скрипучим грохотом, выпуская соседей по лестничной площадке. Аня пробормотала «Здравствуйте». Соседи ответили тем же. Семейная пара, мужчина и женщина; пока мужчина целую вечность открывал ключом дверь, женщина с улыбкой окинула Аню и Женю. Женя улыбнулся в ответ; Аня не подняла глаз.       Как только соседи скрылись за дверью, Аня метнулась в дверь тамбура.       — Мне пора. Пока.       Женя не успел её удержать.       По дороге домой Женя думал, что сделал не так. Ветер задувал под шарф, и Женя чувствовал, будто что-то мерзкое, холодное проникает ему под одежду, залазит прямо под кожу. Впервые он не мог понять Аню. Впервые он чувствовал на неё обиду. Холодный дождь закапал Жене на очки, и он ускорил шаг.       Она написала ему, что он слишком торопит события, что они пока слишком мало знакомы. Нужно больше повстречаться, пообщаться. Да и как она бросит маму, ведь кроме неё у мамы никого нет рядом. И в конце добавила, что не сможет завтра с ним встретиться. «Интересно, как она собирается больше встречаться, если мы всё время заняты», хмыкнул про себя Женя.       Настроение в утро среды было скверное. Помимо плохой погоды и понимания, что Аню он сегодня не увидит, Женю почему-то точило чувство, будто он всё ещё стоит в подъезде, вслушиваясь в передвижения лифта. Ему стало казаться, что все смотрят на него; неприятнее обычного улыбается Алла Васильевна. И почему-то все замолкают, когда он заходит в учительскую.       Женя не заметил, когда и как оказался выброшенным за борт. Никто не прогонял его, не конфликтовал в открытую, да и раньше у него с коллегами редко были общие темы для разговоров. Где-то пролегала эта тонкая грань между обособленностью и отчуждённостью, и Женя чувствовал, что перешёл её, сам того не желая и не заметив.       На обеде он хотел найти Егора, пообщаться с ним, просто спросить, как дела, но у него не было второй смены. Женя и сам желал бы, чтобы у него её сегодня не было.       Его восьмиклассники со второй смены будто превратились в первоклассников: Женя никак не мог их успокоить. Он всё понимал: последний урок, он и сам устал, как собака, и хотел видеть детей не больше, чем они его. К середине урока он смирился с постоянным фоновым шумом и решил, раз уж нормально не получается, хотя бы поразбирать с детьми пару текстов The Beatles.       — Евгений Анатольевич, а вам Цой нравится? — вдруг спросил рыжий долговязый Витька, не утихавший весь урок.       — Нравится, — охотно ответил Женя. Он не ожидал от этого мальчишки таких недурных музыкальных познаний и подумал, что тогда битлы ему тоже придутся по душе.       — А «Восьмиклассница»?       — Тоже нравится. Хорошая песня.       Лифт пришёл на десятый этаж: дети взорвались хохотом.       После работы он попытался поговорить с Аней по телефону, но разговор не клеился: она раздражалась и торопилась, Женя раздражался в ответ. В конце концов он лёг спать, даже не умывшись; боль пульсировала в висках, смешиваясь с детским смехом: нерадостным, недобрым…       В четверг он собрался с мыслями и принял решение не обращать внимания на взгляды. В конце концов, ему просто кажется. Паранойя от усталости и разлада в отношениях с Аней. Никому нет до него дела, а то, что остальные учительницы не пытаются с ним заговорить, даже лучше — нет необходимости поддерживать светскую беседу. На переменах он перекинулся парой слов с Егором и с удивлением узнал, что тот играет в рок-группе.       Восьмиклассников, к огромному счастью Жени, у него сегодня не было. На фоне последних событий у него даже начала просыпаться любовь к младшим классам, таким тихим, таким послушным. Только вот Настенька, замолчавшая во вторник, по-прежнему еле отвечала и только хлопала большими напуганными глазами. Он не стал дёргать её на уроке, но как только прозвенел звонок, сказал:       — Настя, останься ненадолго.       Настя так и застыла с рюкзаком в руках, будто примёрзнув к месту. «Ну, точно у ребёнка в семье большие проблемы», понял Женя с жалостью. Остальные школьники почему-то не хотели уходить, большими от удивления и любопытства глазами глядя на Настю, и Жене пришлось выпроваживать их самостоятельно. Он закрыл дверь и сел на соседнюю с Настей парту. Она по-прежнему стояла как столб, сверля теперь глазами пол. «Бедный ребёнок», только и подумал Женя.       — Настенька, я ругаться не буду, — он попытался говорить спокойно и ласково, но ребёнок по-прежнему не поднимал на него глаз. — Я просто хочу узнать, что у тебя случилось. Ты на уроках совсем не отвечаешь. Может, у тебя проблемы какие-то, помощь нужна?       — Всё нормально, Евгений Анатольевич, — пробормотала Настя, кинув беглый взгляд на дверь, за которой шумела и бурлила школьная жизнь. «Ясно, одноклассников боится», подумал Женя. Он подошёл к двери и закрыл её поплотнее.       — Ты не бойся, никто нас не слышит, никто не зайдёт. Ты тихо говори.       Девочка вскинула на него полные ужаса глаза, и Женя сам вдруг замер, как прибитый. Он сделал шаг в сторону Насти, но та вдруг сорвалась с места и пулей выскочила из кабинета, ударив дверью по лбу подслушивающего одноклассника.       В довесок ко всему оказалось, что Аня не придёт и сегодня: нужно было уладить какие-то разногласия с мамой.       В последний раз Женя чувствовал себя так при разводе: что-то крутится, вертится, происходит вокруг него, а потом он оказывается втянут в этот водоворот неведомой силой. Все дети и взрослые вокруг него будто взбесились — или же он взбесился и просто этого не замечает?       Женя поставил Under Pressure, откинулся на кресло и закрыл глаза. На колени взгромоздилось что-то тяжёлое — пришёл Жулик. Аня недавно его вспоминала, спрашивала, как он, а Женя сказал, мол, приходи, увидишь. А она не приходит. И будто бы потеряла интерес. Или же это опять всё кажется?       Больше всего Женя не любил терять контроль. Это выбивало его из колеи, мысли смешивались в кучу, повторялись, будто у пластинки заедала бороздка. Не хватало лишь толчка, чтобы во всём разобраться, но единственный человек, который мог бы ему помочь, которого он хотел бы видеть рядом с собой, сам оставляет его в одиночестве и неизвестности.       Женя открыл глаза и понял, что уже минуту слушает один и тот же кусок песни: пластинку действительно заело.       А в пятницу утром его осенило, будто облило ведром холодной воды: для них он педофил. И для коллег, и для детей, и, видимо, для родителей. Должно быть, дура Машка сразу разнесла «благую весть» после их разговора; первое время они работали в одной школе, и Маша могла иметь прямой контакт с Жениными коллегами. А где учителя, то там знают и родители. А он, дурак, ничего не подозревая, напугал вчера несчастную Настеньку на глазах у любопытного шестого «б».       Или же это началось раньше? Как давно он ловит на себе эти взгляды, любопытно-пугливые от малышни, вызывающие от старшеклассников, ненавистливые от коллег? Как долго он уже убеждает себя, что ему кажется? Жене вдруг стало с отчётливой тоской понятно, что он заигрался. Заигрался в уверенного мужчину, всегда знающего, что делать. Он не смог убедить свою девушку переехать к себе и, видимо, окончательно её отпугнул, он не смог защитить себя и её от слухов, лишь отмахиваясь и игнорируя проблему, и он понятия не имеет, что делать со своими учениками, некогда ласковыми и любимыми котятами, превратившимися в одночасье в когтистых тигрят. Лишь его одиннадцатый «в» оставался островком спокойствия, но вот уже и на уроке с ними Женя заметил, как девчонки на задних партах обмениваются какими-то записочками. Он вспомнил, как в его школьные годы ребята перекидывали друг другу карикатуры на нелюбимых учителей. Как могли нарисовать его? Стариком с бородой и тростью, рядом с которым вышагивает размалёванная грудастая школьница?..       Он нашёл записку под одной из задних парт после урока, смятой и пыльной. Ему было противно, но он не хотел врать самому себе, что нашёл её случайно. Он искал, до этого никогда не желая лезть во внутренние обсуждения детей, не интересуясь, какую кличку ему дают дети, он ползал под столом, как жалкий запуганный школьник, зависящий от чужого мнения. И вот он держит эту записку в руках, не решаясь развернуть, не желая увидеть, как похоронил его и затоптал его самый любимый класс.       — Евгений Анатольевич, вы выходить собираетесь?       Женя вздрогнул, выронил клочок бумаги из рук. В дверях стояла уборщица, которой нужно было помыть и закрыть кабинет; за окном темнело, все ученики разошлись, а его рабочий день давно закончился. Он взял свои вещи и отдал уборщице ключ, так и оставив записку на полу.       Это конец. Конец двадцатилетней рабочей карьеры, конец имиджу и хорошим отношениям с детьми. Дальше только звонки родителей, молчание коллег и приглашение в кабинет директора. Подпишите увольнение, Евгений Анатольевич.       А Аня сидит дома и почти ничего не даёт о себе знать. Она писала ему что-то сегодня, но Женя так и не посмотрел. Какой смысл, если того, что хочется сказать, всё равно не выразить в звонках и сообщениях? Если вообще не хочется говорить, а только молчать, смотреть и ни о чём не думать? И, главное, не возвращаться одному промозглым ноябрьским вечером в пустой дом, где ждёт только голодный кот и немытая посуда.       Уже на подходе к подъезду своего дома Женя остановился и замер. В окнах его квартиры горел свет.