I want it all

      Пахло средством для мытья посуды и чем-то горелым. Жулик не выскочил с голодным воплем, а на кухне горел свет и текла вода. Когда Женя закрыл за собой дверь, вода затихла, и звонкий голос с кухни прокричал:       — Евгений Анатольевич, ну как можно так запускать свою посуду! Я сковородку уже минут десять скребу, ты её вообще моешь?       Женины губы растянулись в улыбке. Он встал в дверном проёме кухни; Аня с забранными в хвост волосами и необычно открытым оттого лицом стояла, оперевшись мокрой рукой на раковину, и смотрела на него озорным и сердитым взглядом.       — Ты только не думай, что я тебе всегда посуду буду мыть, — продолжала она, скрестив руки на груди. — Просто я хотела что-нибудь приготовить, а сковорода у тебя такая, что только как оружие и годится.       Прядь волос выбилась из хвоста, упала на лицо, и Аня всё время заправляла её за ухо. С этой причёской, уже переодевшись в домашнюю футболку, она выглядела такой естественной и правильной, что Женя только и мог улыбаться, чувствуя, как краснеют уши от стыда за беспорядок. Аня вдруг тоже улыбнулась и, опустив глаза, сказала тихо:       — Поэтому я заказала нам пиццу…       Он обнял Аню резко, порывисто, чувствуя, как её руки сомкнулись на его спине крепче обычного. Жёлтый свет лампочки заливал кухню, и Женя вдруг понял, как сильно он весь этот день хотел домой. Он прижимал к себе Анину голову, дышал кухонными запахами, закрыв глаза, и ни о чём не думал. Что-то толкнуло его в ногу.       — А вот кота ты будто совсем не кормишь, — тихо сказала Аня, оторвавшись от Жени и глядя на ошивающегося в ногах Жулика. — Когда я пришла, он орал как резанный.       Кот поднял на них голову, прищурил зелёный глаз и открыл рот в беззвучном мяве.       — Он всегда так орёт, — ответил Женя.       В жилой комнате стоял Анин рюкзак, с которым она ездила в путешествие: большой и набитый доверху. Женя не хотел спрашивать, надолго ли она — это было уже неважно — но Аня сказала сама:       — У меня вещей на несколько дней и ноутбук. Я подумала… может, ты в чём-то прав, и мы так правда сможем больше видеться. Посмотрим.       Она стояла посреди комнаты и несмело смотрела на рюкзак, будто не понимая, как он здесь появился. Женя осторожно прижал её к себе одной рукой.       — Я скучал.       — Я тоже.       Он уже не понимал, сколько они не виделись. События ужасной недели остались где-то там за дверью, в промозглом ноябрьском вечере, а он был дома, по-настоящему дома.       — Ты меня напугал, — сказала Аня тихо ему в плечо. — Всё так быстро произошло, ещё учёба эта… И мать, знаешь, — она грустно усмехнулась и посмотрела Жене в глаза, — она думает, что ты меня обманываешь. Что у тебя таких, как я, вагон и маленькая тележка. Что поматросишь и бросишь, а я опять расстроюсь и к ней побегу плакаться.       Аня отвернулась и хмыкнула раздражённо:       — Как будто я к ней когда-нибудь прибегала. Короче, мы поссорились. Ты не думай, я ей не поверила, но неприятно как-то было. Общаться ни с кем не хотелось.       Она закончила и снова перевела на него серьёзный пытливый взгляд. Женя молча кивнул. Ему самому не хотелось ни с кем общаться. Не хотелось тратить пустые телефонные слова, которые всё только портят. Он взял Анину руку в свою — она как всегда оказалась холодной. Аня смотрела пристально, будто спрашивала что-то, не до конца понятное ей самой. А Женя понял. Понял и наклонился к её губам.       Противно проскрежетал дверной звонок. Аня сорвалась с места.       — Наверно, пицца!       Она побежала к дверям быстрее, чем Женя, и его сердце замерло на секунду. В голове промелькнула картина: Аня открывает дверь, а на пороге стоит Машка или директриса, улыбается гнусно, Аня становится маленькой и беззащитной, а он ничего не может с этим сделать…       Аня забрала пиццу и вернулась в комнату. Глупые картинки.       — Что стоишь? Садись, есть будем.       Она по-хозяйски придвинула журнальный столик к дивану, убрала с него ученические тетрадки и поставила ароматную коробку. От тихой робости не осталось и следа, но Женя чувствовал в рваных движениях беспокойство. Ему захотелось разрядить обстановку.       — Ты ведь ещё не видела мой проигрыватель?       Аня оживлённо потянулась к рюкзаку.       — Это ты вовремя, — покопавшись, она вытащила из рюкзака пластинку. — Я у Нади была недавно, а у неё проигрыватель. И я взяла, подумала, мы всё равно хотели как-нибудь пластинки послушать.       Женя взял пластинку и усмехнулся. С обложки на него смотрели два длинноволосых красавчика — мечты девушек времён его собственной молодости.       — Интересный выбор. Не помню, чтоб мы когда-то обсуждали Modern Talking.       Аня смущённо улыбнулась.       — У меня родители слушали, когда я совсем маленькая была. Воспоминания приятные.       Он прибрал пластинки Queen с проигрывателя в коробку, открыл крышку. Игла привычно прошуршала по начальным пустым бороздкам, и комната наполнилась звуками драммашины и синтезатора. Не совсем его музыка. Но когда Женя обернулся и увидел Анино лицо, он замер.       Её глаза горели, светились тем самым огоньком, как когда она читала Крапивина. По коже Жени пробежали мурашки.       — Знаешь, мне года четыре было, к нам друзья отца приходили в гости. Родители включали музыку. Cheri Cheri Lady моя любимая песня была. Я под неё под стол забиралась. Было темно, от компьютерного экрана шёл свет, от толстого такого старого экрана, знаешь?       Женя сел на край дивана и слушал, как она говорит. Аня перевоплотилась: дёрганные движения и нарочито громкий голос исчезли, она говорила нежно и тихо, и Женя впервые заметил, что у неё необычно низкий для девушки голос.       Она повернулась к нему и попросила мягко:       — Выключи свет.       Он повиновался.       — Мне казалось, что в этой песне что-то про волшебников. В ней звуки такие… Как будто зовут куда-то. А я под столом, у меня свой мир, до которого взрослым нет дела.       Она шумно выдохнула, и Женя увидел в полутьме, как она рассеянно улыбается чему-то своему. И вот он сам увидел тот свет старого монитора, холодный, белый, будто приоткрылась дверь в другой мир. Или это всего лишь проехала за окном, сверкнув фарами, машина? Или пробивается в детскую комнату свет из-за приоткрытой двери; за ней тихо говорят отец с матерью, а маленький Женя в полудрёме всё думает, как исправить модельку самолёта, чтобы дальше летел.       Он почувствовал её руку на своей руке. Аня развернула его и сама притянула к себе, жадно впилась в его губы, обвила руками шею. Женя опешил, а Аня, будто вновь превратившись в ведьму из библиотеки, взяла контроль. Он не понял, как так получилось, что они уже лежали на диване, а Анины руки беспрепятственно бродили под его футболкой. А когда понял, то выдохнул шумно и прижал Аню крепче, подмяв под себя. Всё напряжение недели, весь страх, усталость и тоска без любимой, все долгие годы без женского тепла и ласки будто бы стали молнией, ударившей в него; тело наполнилось напряжением, он ослеп, оглох и не слышал ничего, кроме дыхания Ани и своего, и где-то на фоне звучала попса восьмидесятых, ставшая вдруг такой магической и чарующей…       В одежде было слишком душно и тесно. Оба остались без футболок, и Женя увидел Аню такой, какой никогда не видел. В темноте комнаты она была такая белая, маленькая, аккуратная, но уже сформировавшаяся взрослая девушка с худенькой, но округлённой в нужных местах фигурой. Он прильнул к её шее, вдыхая уже такой знакомый запах, поцеловал ключицу, спустился ниже — он хотел целовать её всю, но властная маленькая ручка остановила его, взяв за подбородок:       — Жень…       Женя замер, чувствуя, как колотится собственное сердце, как почти не хватает воздуха. Беспокойство кольнуло его. На миг он подумал, что Аня испугается, оттолкнёт его, но он посмотрел ей в глаза. Она смотрела на него будто сквозь туман желающим, восхищенным взглядом, так, как ещё никогда не смотрела. Завороженный, Женя снова потянулся к её губам, но она снова мягко его отстранила.       — Я не могу… просто так, — прошептала она почти ему в ухо. — У тебя резинки есть?       Он сначала не понял её слов. Продолжал водить ладонями по горячему гладкому телу, пока сознание возвращалось к нему. И замер над ней растерянно, глядя на её приоткрытый рот и закрытые глаза.       — Нет…       Аня посмотрела на него непонимающе, будто бы только что проснулась. Чувство стыда и беспомощности захлестнуло Женю с головы до ног. Он вдруг почувствовал себя таким жалким, инстинктивно захотел прикрыться, но прикрыться было нечем, и он просто лег к стенке дивана, уткнувшись лицом в обивку.       — Ань, я такой идиот! Как же я так не подумал-то…       А ведь и правда, взрослый мужик, должен знать, как такие дела делаются. И как бы Женя не старался не думать об их с Аней отношениях в таком ключе, как бы не убеждал себя, что ещё слишком рано, в глубине души он давно понимал, что хочет её, а она наверняка хочет его. Как же у него не хватило смелости признаться себе в этом, подготовиться заранее!.. От досады на себя и неловкости у Жени защипало в глазах.       Он почувствовал Анину руку на своём плече. Женя не осмелился открыть глаза и посмотреть на неё, такую голую и прекрасную; сейчас ему казалось, что он предал её, пытался причинить вред из-за своих мерзких желаний, что он не достоин видеть её такой. А ведь если бы Аня не опомнилась, кто знает, подумал ли бы он вообще о защите.       — Эй, — её голос всё ещё с хрипотцой желания прозвучал над самым ухом. — Всё в порядке. Мы можем и в другой раз.       Женя приоткрыл глаза. Он ожидал, что она будет смотреть на него с укором, разочарованием, что, несмотря на её слова, он всё равно перестал быть для неё надёжным мужчиной, но ничего подобного не увидел. Аня смотрела на него с той же теплотой и радостью, с которой встретила сегодня на кухне, и у Жени болезненно сжалось сердце.       — Какой другой раз! — Собственный надломленный голос показался ему чужим. — Я безвозвратно испортил такой момент…       Щипание в глазах стало невыносимым, и Женя с удивлением почувствовал, как по его щеке стекает горячая слеза, а за ней и вторая. Вот ещё не хватало! Теперь он полностью упадёт в Аниных глазах.       Аня прижалась к нему, положила мягко руку на затылок и прижала его лицо к своему плечу. От запаха тёплой кожи, женского парфюма и дезодоранта глаза наполнились слезами ещё больше, и Женя сдавленно всхлипнул.       — Женя, милый, ну ты чего, — голос Ани звучал обеспокоенно и удивлённо. — Ничего страшного не случилось, я не в обиде… Что ж ты так-то?       А он бы сам понимал, что же он так. От того, что легкомысленно испортил важный момент, от долгого одиночества и череды непониманий, от несправедливости и злого детского смеха, от осени с короткими днями и долгой тьмой, да и оттого, в конце концов, что он пять лет не плакал, что ласковая рука гладит по волосам, как котёнка, и под ней так хочется наконец-то побыть несдержанным и слабым.       И Женя всё ей рассказал. Про напуганные большие глаза Настеньки и смех восьмиклассников, непонятные записки и шепотки, про собственный страх и непонимание. Аня слушала тихо, всё так же гладила, а он так и говорил ей в плечо, видя перед своими глазами грудь в аккуратном белом лифчике. Это было так естественно, что Жене даже не пришло в голову укрыться. Лишь когда слёзы высохли, а пластинка на фоне статично шуршала, ему вдруг снова стало неловко.       — Я тебя сейчас укрою, — сказал Женя и осторожно вылез из Аниных объятий. Быстро подошёл к проигрывателю и снял пластинку, краем глаза замечая, как Аня лежит и смотрит на него. С пониманием или же с упрёком? По голой спине пробежали мурашки — из открытого окна потянуло ветром. Женя снял плед с кресла, попутно поймав на себе взгляд Жулика — ленивый, ничего не выражающий взгляд. А ведь он всё видел… Женя поспешил отвернуться.       Он укрыл Аню и сел рядом с ней. Попытался надеть футболку, но Аня его остановила, утянула с собой под плед. Он вновь увидел вблизи её глаза и удивился: на него смотрела спокойная взрослая женщина, ничуть не напуганная и не разочарованная.       — И что же, ты теперь не знаешь, что со всем этим делать? — спросила она мягко. Женя кивнул. Аня вздохнула и положила холодную руку на его плечо.       — Что же ты мне раньше не сказал…       — Я успел что-то сделать не так?       — Ну да. Ты успел расстроиться.       Женя хмыкнул. Как тут было не расстроиться, когда некогда безопасное и любимое поле деятельности вдруг оказалось минным!       — А ещё ты винишь себя, — продолжила Аня. Тут Женя опешил.       — Ещё чего! Не виню я себя.       — А вот и винишь, — она приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз. — Ты же спрашиваешь себя: «А почему я? Что я им сделал?»       Женя притих, и Аня удовлетворённо кивнула. Вдруг в тишине комнаты раздалось протяжное урчание желудка.       — Так, разговоры переезжают за стол, — бойко сказала Аня. Женя не успел ничего сделать, как она уже включила свет, ослепив его, и побежала с пиццей на кухню — разогревать. Одним щелчком выключателя мир преобразился, стал более прозаичным, знакомым, и Женины переживания показались ему самому беспочвенными. Он оделся и пошёл было на кухню, но Аня уже несла еду и чай, всё ещё лишь в джинсах и лифчике. На этот раз он не отвёл взгляд. Зато смутилась Аня: опустила взгляд в пол и укуталась поскорее в плед.       Ели молча, голодные и уставшие, и вместе с тёплым чаем разливалось по телу Жени умиротворение, пока робкое и некрепкое. Он всё ещё не понимал, что ему делать со школьными проблемами, но сейчас они были такими далёкими, а Аня — такой близкой.       — Я не думаю, что тебя уволят, — нарушила тишину Аня. — Не за что. Любой, кто захочет, может проверить, что я не школьница.       — Я тоже уже так не думаю, — отозвался Женя. Аня посмотрела на него и улыбнулась.       — А я всегда знала, что поплакать раздетыми успокаивает не хуже отличного секса.       Аня уткнулась лбом в Женино плечо, а он улыбнулся, почувствовав смущение, теперь уже радостное и озорное.       — Меня всё детство в школе травили, — сказала вдруг Аня. — До восьмого класса, пока мы с Надей не подружились да Серёжка не появился. Так что я тебя понимаю.       Женя опешил. Образ Ани, такой искренней, умной и в какой-то степени смелой никак не вязался у него с образом школьника-изгоя. Хотя Женя понимал, что слишком мало знает о таких детях — обычно они настолько незаметные, что их не видно даже учителям, а сам он такого не переживал.       — Надо же. А я думал, тебя все любили.       Аня хмыкнула.       — Меня?! Очень смешно. За что?       — Ну, я думаю, ты была умным, интересным и искренним ребёнком. И явно красивой девочкой.       Она посмотрела на него серьёзно и сказала тихо:       — А ты думаешь, таких любят?       Оба замолчали. Мысли крутились в Жениной голове. Ведь она была права, и он сам это знал, только всю свою жизнь не хотел признавать: порой таких не любят. Порой умные и хорошие дети оказываются в стороне, стоят потерянно, будто ждут, когда кто-то подойдёт. Он не придавал этому раньше большого значения.       — Да и красивой я не была, — продолжала Аня. — Маленькая, ручки как палки, шея длинная, уши торчат — гадкий утёнок. Слабая была, отпор не могла дать, даже обидчика догнать не могла. А умных да искренних и подавно никто не любит.       — Но почему?!       Аня снова грустно усмехнулась.       — Я думала, ты сам знаешь. А за что любить? Кому приятно видеть, что кто-то больше тебя знает? А искренним быть так вообще наказание по жизни. Вот тебя толкнут, а ты искренне заплачешь, потому что обидно. И всё, остаток школы будут толкать, потому что интересно, раз ты реагируешь.       Женя вспомнил свою школу. Деревенский класс из пятнадцати ребятишек, знавших друг друга с пелёнок. Все шумели, все толкались, порой ревели и дрались, но через пять минут забывали и играли дальше.       — А мне вот никогда не хотелось толкнуть того, кто плачет, — задумчиво сказал Женя.       — Ну ты вообще другой. Поэтому с тобой такое и случается сейчас.       Аня вздохнула. Отхлебнув уже остывший чай, Женя посмотрел в окно. Темнота ноябрьского вечера напомнила ему, как он уходил сегодня домой из школы, будто загнанный зверь, но никто за ним не гнался.       — Почему людям не всё равно? — спросил он будто у самого себя. — Разве у них нет своей жизни?       — У кого-то её и правда нет, — отозвалась Аня. — Особенно у некоторых тётенек за сорок. Они, может, думали, что ты на них внимание обратишь, а ты нашёл себе молоденькую. Несправедливо. Ты ведь красивый мужчина, заметный.       Аня провела рукой по его волосам, и Женя улыбнулся. Вспомнил своих коллег, вечно суетных, частно недовольных женщин. Он и как женщин их не воспринимал никогда и думал, что это взаимно.       — Однажды в седьмом классе у нас был проект по музыке, — продолжала Аня. — Нужно было разбиться на группы и подготовить песню. А я в группе не смогла — не хотела, чтобы мне постоянно рот затыкали, да и видеть эти рожи больше необходимого не хотелось. Решила, что буду петь одна. Перед всем классом. И вышла, спела, хоть и колени тряслись. Ждала уже, что все засмеются, а они не засмеялись. Захлопали. Ждали, наверно, что я просто откажусь и двойку получу, а я вот так, — Аня перевела дыхание, на лице её появилась грустная улыбка. — Вот тебе тоже надо показать всем, что ты не сломаешься. Чтобы знали, с кем связываются.       Женя вспомнил, как добивался внимания Машки в институте, как «выступал» перед однокурсниками, и поморщился.       — Не буду я никому ничего доказывать! Ты, конечно, молодец, но у меня-то другое.       — Ничего не другое! А докажешь ты в первую очередь самому себе. И тогда уже будет не страшно.       Женя хотел возразить, что ему и так не страшно, что глупо пытаться что-то кому-то доказывать, но осёкся. Ему и правда было сегодня страшно. Страшно, что уволят, не примут, подумают, что он недостаточно хороший учитель.       — А ты ведь классный учитель, — Аня погладила его по руке. — Может, пришло время в этом убедиться? Для тебя самого.       Для себя самого… Он взглянул на Аню. Плед сполз с неё, открывая плечо, но это её не беспокоило. Она держала его руку и смотрела на него светлыми грустными глазами, так, как ещё никогда не смотрела. Женя будто мог видеть её всю вместе с её прошлым. Ему представилось, как она могла стоять одна в классе, маленькая и беззащитная, ждать помощи, которая так и не придёт.       Нет, он должен бороться не только за себя самого.       Он обнял Аню, и плед окончательно упал, обнажая её спину при свете.       — Ты такая красивая, — прошептал Женя ей в шею. Аня отстранилась.       — Я оденусь, а то ты так и не прекратишь на меня пялиться, — сказала она шутливо.       Женя поймал себя на том, что расстроился не в шутку, но возражать не стал. Она уже по-хозяйски вытащила из его шкафа ту самую футболку с битлами и переоделась в неё, разглядывая открытки на его стене.       — А что за рисунок? — спросила она, показывая на притаившийся в углу листок. Палочный человечек держит в руках какой-то предмет.       — Это Ванькин. Подарил мне его на день рождения. Ему тогда вроде четыре было.       Женя отчетливо вспомнил тот день. Ванька сидел на ковре, окружённый карандашами, и старательно выводил линии, пряча картинку от Жени. Это было на старой квартире и в старой жизни.       — Так эти палочки — это ты? А почему груша в руках?       Женя усмехнулся.       — Это не груша, это гитара. Я тогда на гитаре играл. Старой такой, от мебельной фабрики. Дрянная была гитара.       Ванька плохо рисовал. Зато отлично играл на пианино. Ванька долго боялся ездить один, и Женя возил его через весь город на автобусе в музыкальную школу, а обратно они порой час шли пешком, собирали листья или болтали ни о чём. Если бы Машка не настояла на юридическом, вышел бы хороший музыкант…       Аня провела рукой по рисунку, задумчиво стёрла с пальцев пыль и сказала вдруг:       — Ты бы его в гости пригласил, а то я познакомиться хочу.       Женя сглотнул, сказал невнятное «угу» и скрылся с тарелками и кружками на кухню. Как-нибудь в другой раз он скажет ей, что не общался с сыном уже два года — они и так обсудили достаточно неприятного за сегодня. И когда-нибудь он всё-таки решится позвонить Ваньке, если ещё вспомнит его номер.       В проёме коридора показалась Анина голова.       — Евгений Анатольевич, нам спать пора, — сказала она нарочито серьёзно. — Во сне не будете ко мне приставать?       — Буду, — невозмутимо откликнулся Женя.       Когда-нибудь он обязательно всё решит. А пока он может позволить себе быть счастливым.