цвести, увядая

— Если не съешь, я сбрею тебе брови. Юнги ставит серебристый поднос на кровать Чимина, который в свою очередь коротко усмехается и берёт в руки палочки, пододвигая к себе еду. На завтрак у него рис с размоченной курагой и травяной чай. — Бе-е, — жалобно тянет Чимин и смеётся, принимаясь за еду. — Уже похудел на всём этом. — «Бе» - что приготовлено Тэхёном, а это - ещё царский обед. — Тогда что было бы на перекус? Пак продолжает смеяться и этим «заражает» Юнги, который тихо забавится от того, как его личное крошечное солнце наигранно корчится от поедания приготовленного Мином завтрака. На Чимина, сидящего на кровати спиной к окну, сзади падают лучи солнца, что просачиваются через густые заросли деревьев и создают мягкий контраст на его волосах: отросшие корни тёмно-шоколадных волосы и покрашенные, уже достающие кожу лица ниже уха; которые, как считает Юнги, смотря на всё это, выглядит, словно он попал в сказку. Они поселились в одной из не самый просторных комнат, а наоборот — узких, будто они в какой-нибудь палате. Белые гладкие обои, которые могут иногда слепить утром, когда солнце падает на них, а беспомощный Чимин не может просто так взять и уйти с кровати, которая и стоит под окном, из-за болезненных ног, на которых красуются зелёные гематомы, заставляя биться миново сердце чаще не в хорошем смысле. Параллельно постели Пака стоит постель Мина. Около двух кроватей стоит молочного цвета деревянная тумбочка со всем необходимым и не очень внутри. На самой тумбочке стоят обезболивающие пилюли на всякий случай и стакан воды рядом. Постель Мина почти никогда не бывает заправленной. Зато ему нравится ухаживать за Чимином - своеобразное счастье каждый день. Вместо медсестёр здесь следит за поправляющимся Чимином, естественно, Мин. Время от времени за ним тоже пытаются ухаживать двое из жителей этого состоявшегося общежития - Ким Тэхён и Чон Хосок. Ким Тэхён, Чон Хосок и Чон Чонгук изначально купили этот домик в лесу. С какой целью именно здесь, а не в каком-либо развитом городе, может ответить только Чонгук, который и выбирал место жительства. Но проблема в том, Чонгук не говорит ничего, если его спросить об этом. Чонгук вообще мало что говорит. Только Мин Юнги он может пожалеть и сказать ему свой лимит слов на целую неделю. Если же Чон и вынужденно говорит с кем-то, то он делает это так, чтобы только казалось, что люди узнают его. На самом деле никто ничего особо про Чон Чонгука не знает, особенно про его прошлое. Кажется, он считает это не столь важным и оставляет, предполагаемо начинающийся диалог для кого-то, монологом. Так он зачастую поступал и с Ким Тэхёном и с Чон Хосоком. Знают все эти трое друг друга всего лишь пятый год, но двоих из них постоянно преследовало чувство недосказанности и паранойи из-за «многословности» старшего Чона. Взять пример даже из этого. Когда его спросили, сколько ему хотя бы лет, то он попросту ответил:«Старше вас». Старше он их на день, два, неделю, месяц, год, несколько лет или даже десяток лет - неизвестно. Лучше его, как оказалось, узнал Тэхён. Он бессонными ночами старался однажды вникнуть в одну его фразу «такие же, как и догадки», посвящённую двум пышно цветущим ветками венгерской сирени. После Тэхён перестал думать много и просто смотрел, наблюдал. Чонгук самодовольно усмехался, когда замечал, как его всеми силами стараются анализировать и находить логику его действиям. Увы и ах. Бывший Тэхён слишком много хотел тогда, поэтому ничего не получил. С Хосоком Чонгуку было удобней: его не терроризировали личными вопросами каждый день. Тем не менее, это не делало Хосока менее бдительным и более легкомысленным. Были вечера, когда они с Кимом сидели вместе и рассуждали на тему Чонгука, который чуть ли слезу от, еле сдеоживающегося смеха, не ронял, когда проходил мимо и слышал:«Да я, блять, его не понимаю!». Никто не знал - правда ли он не хотел просто разглашать прошлое, просто насмехался над всеми и держал за клоунов, может любил себя утешать так или потешаться. Никогда не угадаешь, что он захотел сделать в этот раз. Вечно забавляющаяся улыбка. Она могла появиться в разных ситуациях. И как вы, возможно, догадаетесь, её значение также никто не знал. Для неё есть масса причин, словно крутящиеся по колесу фортуны, которое никто не остановится. — Бля, салфетки забыл, склерозник... — пробормотал Юнги и уже оказался около двери в холл. — Я сейчас буду, — с мягкостью посмотрел он на едящего Чимина и вышел. Правда сказать, этот домик был вполне просторный. Холл - место, что-то вроде «общей улицы» для всех жителей здесь. Здесь можно сразу было увидеть второй этаж по большей части, который огораживался только лаконичным металлическим огорождением, не спасающего, если вы решите пройтись голым и незамеченным с первого этажа, где на вас бы любовались с кожаного дивана. Стены во всём доме снаружи, не считая отдельных комнат, были не покрашенные, от чего и чисто белые. Юнги сначала удивился, когда не увидел ни единого пятна на таком марком и ненадежном варианте стен. На первом этаже - самом просторном, расположены, огороженные перегородкой для зонирования, кухня и гостиная, а ещё было отдельно пустое пространство, где можно делать, что в душе угодно. На диване лежит скучающий Хосок, для которого Юнги старательно пытался остаться незамеченным. — Куда путь держишь? — и всё же заметил. — Салфетки, — грубить сегодня Юнги не в настроении, поэтому отделывается односложным ответом. — Интересно, для чего, — дурацкая ухмылка на лице с идеальной переносицей перерастает в недлительный смех, когда Юнги понял, что до него хотели донести. Демонстративно оттягивает чёрные спортивные штаны от тела и, не дотрагиваясь ни салфеткой, ни рукой, засовывает в пространство между тканью и кожей, а позже вынимает, показывая, что именно и для «этого» ему и были нужны несчастные салфетки. — С кем не бывает. — Идиот... — хоть Юнги и был не против таких шуток, но всё же считал это полной глупостью. — Даже стыдно нести такое, — в урну выбрасывает салфетки, побывавшие в эпицентре грязной шутки, и достаёт новые на чёрной кухонной тумбочке. — Кто бы говорил, — молча Мин согласился с этим. Юнги идёт обратно в комнату - палату на втором этаже. Когда слышит, как по лестнице за ним поднимается и Хосок, то грустно вздохнул. Зайдя в общую комнату с Чимином, не успевает оповестить о «неожиданном» госте, как он сам даёт о себе знать: обходит Юнги и садится рядом с Чимином, а после обнимает это чудо, которое уже всё съело. — А я салфетки принёс, — не с равнодушием смотрит Мин, как его цветочек с таким счастьем обнимает кто-то другой. — Вот... — кладёт пару салфеток. Понимая, что на него не обратят внимания ближайшие полчаса, выходит и бесшумно прикрывает дверь, а после тяжело выдыхает довольно тёплый воздух от ревности. Он ревнует его, да. Не привык с кем-то делиться, соревноваться. Это определённо не нужно Мин Юнги, который натерпелся многого. И всё равно, обидно. Он мог бы высказаться, но что бы он получил в ответ? «Я не твоя собственность», «Мне нравится Хосок» или намного проще — «Извини, но ты идёшь нахуй». Он мог бы, но не хочет задавать вопрос, ответ которого знать не хочет. Подобно ждать, пока с твоей игрушкой, с которой ты никогда не разлучаешься, наиграется кто-то другой, чтобы потом ты смотрел на неё и думал:«Отдать тому, кто взял, или забрать себе и больше никого не подпускать, только если через труп». Невыносимое чувство, после которого Юнги со злости бьёт об жёсткие перила и сразу же скулит от боли, совместно с которой кисть руки неприятно пульсирует. — Жив остался? — второй гость программы «мы ненавидим, когда хосок трогает Чимина» - Ким Тэхён, бьющийся за это маленькое сердечко уже две недели, почти с момента прибытия сюда двух слабых парней. — Надеюсь, нет, — Тэхён решил для себя принять это как шутку. — Там эти... чуть ли кровать не ломают... Ким, конечно, понимает, что это уже точно шутка, но всё равно на секунду представляет это. Становится не по себе от самого вида Хосока с Чимином рядом. А здесь представляешь их немного не в стандартном для глаз виде. Если бы закон не запрещал, то первый давно бы покрошил второго на оливье волкам в этом лесу. Можно было бы сказать, что чувства Юнги и Тэхёна в какой-то степени одинаковы. Да. Да, но нет. В то время, как Юнги просто не хотел делить Пака в определённые моменты и вообще конкурировать с кем-то, Тэхён старался в таких ситуациях встать на место соперника и утереть ему нос. Пак Чимин считает Ким Тэхёна всего лишь забавной персоной, которая пытается лишний раз выманить его лучезарную улыбку наружу, заботится, когда есть время, стремится быть рядом подольше. Первый считает это милым, а второй - довольно серьёзным, как он считает, первым шагом. Вот только Чимин не видит этого. От слова совсем. Для него это несуразно, хоть и довольно приятно. — Не удивлён. — «Отпразднуем» это кофе? — Юнги массажирует место удара пока ещё нетронутой рукой. — Только если чаем.

***

Мин ставит две белоснежные чашки на единственный на первом этаже, не считая журнального возле дивана, чёрный стеклянный обеденный стол и присаживается напротив скучающего Кима. — Как жизнь? — Мин пускает пальцы через ручку чашки и поднимает, поднося ко рту. — Как видишь, — одновременно они отпивают чай и ставят посуду обратно. Немного помолчав, продолжил. — С Чонгуком работали над кое-чем. Недавно, как можешь заметить, вернулись. Где он продолжает шляться только... — После нашего появления здесь, думаю, он стал меньше возвращаться сюда. Зачем правда ему так делать... — Сколько зная его, он не стал бы просто так делать что-то ради других. В частности для вас, а особенно для тебя. — А если он и делает так? Мы же не знаем... — Одна вещь, до чего нельзя додуматься или вообразить, - его прошлое. Остальное вполне реально узнать, если очень сильно захотеть. — Думаю, поэтому никто и не знает его. Как назвал это Юнги, «подростковые гормоны» прошли и отцепились от загадочного и до боли притягательного Чон Чонгука. Стал смотреть на него проще. Да и вообще смотреть меньше. Чонгука Юнги стал видеть реже; он постоянно куда-то отъезжает, что-то делает, находит причины быть наедине с собой. Юнги его не понимает. Но в глубине души всё равно ждёт, чтобы тот вернулся, остался хотя бы на день рядом. А это он признавать и не хочет. Кому нужны чувства, которые ты не можешь почувствовать должным образом, потому что чувствуешь, что эти отношения были бы сложными? Правильно, Мин Юнги, который готов сам себя же встряхнуть об асфальт за это. Гармонично попивая чай, оба сидят в молчании. И это молчание резко прерывает Тэхён: — Ты обещал рассказать, что у тебя с семьёй. Тэхёну это не за чем. Но зная, куда он может повернуть руль - решается. — Точно, — отставил почти пустую чашку. — В общем родители умерли, на замену пришёл абьюзер и похуист - мой отчим. Как-то так. — А точнее? — А чего ты добиваешься? — усмехнулся Мин. Получив в ответ тишину и ждущего Тэхёна, подумал всё-таки рассказать. — Ладно. Как я сказал, родители умерли, когда мне было 11. Был отчим, который не так забивал хуй на всё, пока мать была жива. Был, а потом пришёл отчим - придурок, который любит попиздить меня за ничего. К слову они скорее всего не беспокоятся особо, что меня нет рядом. Но я рад, что эти ублюдки забыли меня. Лучше побродить в этом лесу и сдохнуть, чем вернуться. Ну или я просто привык к такой обстановке, где мне надо только попросить или спросить о чём-то. Я очень благодарен Чонгуку... —Юнги стало немного стыдно за такую откровенность, словесный понос и жалость к себе, но не остановился. — Затем в девяносто процентов случаев я иду к Чимину. — И что вы делаете у Чимина? — казалось, Ким пропустил мимо ушей всё, что рассказал ему Мин. — Много интересных вещей. — Например? — Курили, только он бросил. И хорошо, что бросил. Ну, могли просто лежать, или от скуки, фильмы смотрели. Что ещё? Дроч... — уже понял свою ошибку и быстро исправился, — дротики могли покидать в банки на улице. Извини, шепелявлю иногда. Самого бесит, — неловко улыбнулся Мин и хотел ударить себя кирпичом. — А что ему нравится? — Всё милое, даже если до блевоты, онигири с красным лососем, спать, цветочки-хуёчки там всякие, я, — на последний пункт он самовлюблённо ухмыльнулся. — Спасибо. — За что? — За чай. — на самом деле «за откровенность». Он знает, что он не прошепелявил. Тэхён увидел боковым зрением Чонгука, что стоит за окном и ждёт, пока Ким выйдет. — Мне нужно отойти. — Иди. Передавай хотя бы «привет» этому засранцу, что никогда дома не остаётся. — Обязательно. Ким встаёт, надевает чёрное пальто и выходит. Юнги сначала видит, как Чонгук легко улыбается, а когда сталкивается взглядом с Мином - перестаёт и уходит от взора из окна. Мин Юнги как обычно в замешательстве. Почему он так отреагировал? Может у него вырос рог на лбу? Может сразу два? Ответ он находить не желает. Холодно моет посуду и идёт наверх к Чимину. Там ли ещё Хосок - не интересует. Он просто хочет полежать на кровати, погрузиться в мысли и немного поспать, чтобы отойти. Вот только от чего от старается отойти? Юнги точно знает, что его не оставляет равнодушным поведение Чонгука. Готов взять его за широкие плечи и встряхнуть его. Вдруг тот придет в себя и поймёт, что ему не одному плевать на эти взаимоотношения. Всё верно, Чонгуку тоже не наплевать. Дверь автомобиля, где сидит за рулём Чонгук, тихо захлопывается и рядом рисуется Тэхён. — Куда на этот раз? — Тэхён несколько раздражён. Он запомнил миновы слова, что Чонгук не появляется дома. — Может сразу вещи соберёшь и съедешь? А может нам съехать, чтобы ты перестал избегать призраков в своём же доме? — Интересные призраки у нас завелись, — облокачивается одной рукой о выступ окна под носом и опирается ладонью о подбородок. Он сразу понял: — Всё-таки понравился кто-то? Издевающаяся улыбка, вновь не дающая никаких объяснений. — В последний раз мы ездили в магазин, и ты выбрал стоять очередь на полмагазина, вместо того, чтобы встать в только что открывшуюся кассу. Что дальше? Уже надоело, — с этими словами Тэхён выходит из машины, хлопая дверью. Дверь в общую комнату Мина и Пака открывается. Первое, что видит Юнги, - Чимина под Хосоком. В груди неприятно сдавливает и коленки тихо подрагивают. «Вот так внаглую. А ты чем думал, Чимин? Ты же обещал...» — думает Юнги и наблюдает, как мокро целуют губы, которые всё время были только его. Наблюдает, как тот, кому он больше всего верил, нарушает обещание не предавать, хотя бы не поговорив об этом, сделанное под яркими звёздами на мизинцах. Тэхён не успевает войти и сразу слышит, будто потолок чуть ли не обваливается на втором этаже. — Сейчас кому-то плохо... С частью всей той боли, которую копил Юнги всё это время, обиды и отчаяния Юнги бьёт в солнечное сплетение Хосока, будучи сам с разбитой губой, кровь из которой размазана линией от подбородка к уху. Хосок падает так, будто это не человек упал, а огромный мешок с картошкой, и медленно скручивается, словно гусеница, зажмурив глаза и поджав подбородок. Около минуты он смотрит на, корчащееся от невероятной боли, лицо, наслаждаясь. Юнги впервые приятно, что кому-то больно. Он не сторонник садизма, скорее наоборот, но сейчас он готов заплатить сколько угодно, чтобы видеть это всю жизнь. Всю жизнь видеть, как кто-то страдает по весомой причине. Тогда почему он хотя бы не ударит Чимина, который, молча пуская слезы, стушевался в углу кровати, боясь шелохнуться? Он же виновник торжества. Но просто не хочет. Никто в жизни не согласится на это, даже если ему предложат родиться заново в благополучной семье, где никто в первую очередь не умрёт. Юнги лишь хочет обнять его, просить прощения в поцелуях и долгих объятиях. Но... — Не подходи, ёбаный садист! — Чимин кричит, не жалея горло, когда к нему ступил на один шаг ближе Мин. Но после продолжает в тихом тоне: его голос сразу сел. — Что это тебе дало? Решил пойти по стопам отчима? Тебе приятно же, да? Тебе приятно; я знаю... Уберись с глаз долой, пока я не устроил тебе жалкое зрелище. — Я... — Я сказал, вон, — в слезах показывает пальцем на вытянутой руке на дверь. Юнги не дали выбора. Он уходит, встретился с другими тёмными глазами, пока в комнату вбегает второй свидетель петушиных боёв - Ким Тэхён. Второй кидается сразу в пол к Хосок, который пытается дышать. Усадил его в вертикальное положение и дружески похлопал по плечу, чувствуя, что он и так справится. Как говорится, «и на том спасибо». Тэхён подбегает к Чимину, который навзрыд даже ничего не делает, когда его начинают крепко обнимать. Первый раз, когда Ким Тэхён обнял Пак Чимина. То, что натворил Мин Юнги, он сам не признаёт. Он теряется в своих же мыслях, в которые он зашёл слишком далеко, чтобы выбраться. Один надёжный выход - смерть. Смерть, после которой Юнги бы стал бессердечным человеком. Но не от смерти он был бы бессердечным. Его сердце украли без гарантии вернуть назад. Почему никто не выдаёт «чеки» , когда говорят, что любят, а позже кидают своих «покупателей» без особых проблем? Такие «чеки» могли бы дать нервам вторую жизнь, если не меньше сотни. Но, живя на Земле, Юнги привык делать кое-что иное - слушать всё подряд, что ему говорят, продолжая убивать в себе спокойствие и оставшуюся гармонию. Только когда, если это Чонгук, то он начинает слушать тишину между ними, которая разрушала нутро Мина ещё больше, чем при обычных словах. Это случается, когда Юнги, аккуратно вынув несколько сотен долларов из кармана жёлтой куртки Хосока, собирается уйти из этого дома, как видит за уже приоткрытой дверью Чона, который, наклонив голову чуть в бок, интересуется картиной. «У них и так много денег. Обойдётся без четырёх сотен, или сколько там... Подумаешь...» — размышляет и решатся сразу же пройти мимо, стоящего у чёрного тонированного внедорожника, Чонгука. — Куда собрался? — видит, как Мин, смотрящий в снег под чёрно-белыми кедами, быстрым шагом направился к шоссе. — Не холодно будет? — и смотрит на наряд, который оставляет желать лучшего в холодную погоду. С ним сюсюкаться Чон не совсем собирается. Сначала стоит и ждёт, пока тот пройдёт достаточно далеко и поймёт, что уже на полпути к городу он замёрзнет и где-нибудь в лесу и откинется. Не замечая этого «чудика» уже около 10-ти минут на дороге, окружённой сплошным лесом, садится в свою машину, как в дом родной, где он начал спать по ночам в последнее время, и поехал ловить зайца, под именем Юнги. Проехал он всего пару минут, а уже видит заднюю часть знакомой чёрной куртки, купленную им же. Подъезжает к сбежавшему и едет на скорости, с которой идёт Мин. Последний слышит звук открывающегося тонированного окна машины, за которым виднеется расслабленный Гук. — Давай хотя бы подвезу, — усмехается Чон и продолжает смотреть на серьёзного Юна. Предложение заманчивое настолько, что он не может его не принять. Ему по правде было очень холодно. Для себя он уже приговорил себе смертную казнь, когда сел на заднее сидение за спиной у Чонгука. Не желая, чтобы его видели через зеркало заднего вида, Юнги продвинулся ближе к окну так, чтобы не видеть, богом сотворённое, чонгуково лицо. — Надеюсь, ты не повезёшь меня в глушь и не изнасилуешь. — Интересные у тебя надежды, — ухмыляется.

***

Молча проехал всю дорогу, Мин Юнги ушёл в сон, пока разглядывал быстро мелькающие зелёные заросли леса, в котором был уже знакомый дом со знакомыми людьми. Будить кого-то Чон Чонгук не собирался и не собирается. Он лишь повернул голову вбок и посмотрел на спящего Юнги, который даже рот приоткрыл; он временами передвигался от одного окна к другому из-за детской любопытности всё увидеть и рассмотреть. Маленький Мин всегда был любопытный. Кто сказал, что он вырос? Он всё ещё остался в самом Юнги. Дверь в сторону спящего «котёнка» открывается и его осторожно поднимают на надёжные руки. Дверь закрывается, а Чонгук идёт к подъезду, как он определил, живёт этот парень. Он не знал точно, где тот живёт, но точно на предпоследнем этаже, на окне которого он видел курящего в своё удовольствие Юнги. — Как можно докатиться до такого? —Чонгук смотрит на буквально вылетающего и падающего полного мужчину издалека нужного подъезда и смотрит на Юнги. — Да, маленький проказник? — такие слова подбирать при бодроствующим Юнги он бы никогда не смог. Тогда он бы оторвал себе в лучшем случае язык. Дойдя, как он понял, до 11-го этажа, увидел следующую картину: одной слева двери просто не было, справа всё обклеено малярным скотчем, а посередине стояла вполне уже приличная дверь, слегка приоткрытая. Сразу поняв, куда идти, распахнул дверь и лицезрел то место, в котором жил Юнги, если он, конечно, не собрался жить здесь дальше. Если здесь везде убраться и выветрить запах спирта, то было бы вполне себе жильё. Медленно положил того на уцелевший из углов, подложив под минову голову свою куртку, оставшись в белой рубашке, закатал рукава под локоть и положил ладони на талию, уставившись на Юнги, а после на маленький столик, где стояли бутылки алкоголя. А потом заметил ещё одну на полу. Если б он знал, сколько она там валяется... Без принципов и логики. Чон понимал, что это теоретически бесполезно и тупо, но у него возникло непреодолимое желание прибраться здесь, пока какое-то маленькое сокровище спит на его тёплой куртке, которую Мин к слову даже приобнял. В первую очередь он собрал весь видимый мусор и недопитый алкоголь в бутылках, и сами пустые бутылки в чёрный пакет, рулон которых он нашёл в одном из запачканных кухонных ящиков. Чонгук сам не выносит много алкоголя. Вытирает явную грязь со всех поверхностей что видит, приводит в какой-то порядок раковину и туалет. С трудом находит новое постельное бельё, сведя брови к переносице, а затем стелит, замачивая другое в тазике, из которого слил все вышедшие остатки того, что не принимал чей-то организм, а потом ещё и помыл его, чтобы можно было там что-то само собой стирать. Прибрал на места некоторые предметы. Напоследок решил протереть треснутое зеркало в ванной. Если бы он знал, какое оно было с самого начала... Сам того понятия не имея, Чон Чонгук почувствовал себя Мин Юнги, который делал тотальную уборку, примерно такую же, почти каждый день. Он заметил по-видимому старую коробку, что стояла в тёмном углу шкафа, когда старался найти что-нибудь из чистой одежды для Юнги. Он со всей осторожностью вынул её и поставил на пол, на который сам и сел. Открыл коробку, не закрытую ранее скотчем, и подивился, когда сразу его взор упал на пыльное несколько тусклое фото в рамке с маленьким Мином от силы ему пять лет, которого нарядили в потешное белое платьице и розовую шапочку. Рядом стояли, кажется, его родители, они смеялись, будто в лицо самой смерти, в то время как ребёнок с раскрытым ртом смотрел на его родителей и не понимал, что происходит. На заднем плане стоит большой цирковой купол. Чонгук был там. Как стрелой в грудь, в нём проснулось непонятное чувство. «Ностальгия?». Возможно. Чону тогда ещё и 18-ти не было. Это точно было не в этом городке. Это было в городе побольше. Чонгук ночью под светом разных прожекторов и фонарей идёт и ищет перебирающим взглядом тех, с кем он должен уже был уходить с представления каких-то клоунов, которые Чону не понравились явно. Ему также не понравился последний номер, где всем девочкам выдавали по подарку. Это было 15 марта, когда все с какого-то перепугу продолжали справлять женский день. Когда его нашли среди разноцветных палат, то он краем глаза заметил одну маленькую симпатичную девочку в розовой шапочке и белом платье, мать и отец которых судорожно смеются, держа в руках тот подарок, который выдавали только девочкам. — Тоже хочешь стать девчонкой? Чего засмотрелся? — сам того не замечая, он залип на этих радостных выражениях лиц. Он не знает, ударить себя, за то что спутал мальчика и девочку. Но детей же особо не отличишь по полу, в крайнем случае в ситуации с маленьким Мином. Он не стал ничего более разглядывать и положил всё обратно. Встал и пошёл укладывать Юнги...

***

Из кухни пахнет довольно приятно - жареная говядина. Такой вкусный запах он чувствовал последний раз в 11 лет. Юнги спит? Он думает, что да. Иначе бы он никогда не проснулся бы в чистой, приятно пахнущей постели без чувства страха и паранойи. Не открывая глаз, встаёт в одних футболке и любимых спортивках. — Я же никогда не... — осознаёт, что это не совсем сон, когда ущипнул себя. — Тогда какого хуя я здесь и оттуда пахнет говядиной... — щурится Мин Дверь приоткрывается и на него по-доброму смотрят тёмно-карие глаза. — Доброе утро всем, кто просыпается днём, — за маленьким столиком сидит Чонгук, который кивает на свободный стул, приглашая «позавтракать» говядиной с овощами. Сказать, что Юнги в замешательстве, ничего не сказать. Он смотрит через щель около минуты, а потом выходит и сразу становится у стены, на которую падает свет из окна. Стоит и смотрит на Чонгука он уже больше, чем когда смотрел через щель. Сложив худые руки на спиной, Мин слабо покачивается и отчаянно ищет ответ на свои слишком интересующие вопросы. Порой кажется, что Чон - телепат, который поймёт тебя, но никогда не сообщит об этом. Всё же он тихо присел на свободное место и взял уже в руки палочки, как взглянул на улыбающегося Чонгука. — Откуда же ты знаешь мой адрес? В ответ всё та же неоднозначная улыбка. — Такой улыбкой ты скоро сведёшь меня с ума, и явно не в лучшем смысле, — начал есть. — Как у тебя вообще лицо не болит столько улыбаться... — Мне стоит плакать? И то верно. Было бы ещё странней. Правда, самое странное - поведение Чонгука, которое не поддаётся объяснению особенно сейчас. Тем не менее, для кого-то это норма. Правда, эта ситуация останется, конечно, самой странной в жизни Мин Юнги.

***

— Ты, кстати, зря старался. Не знал? Теперь знаешь. — Чонгук уже хотел ответить, как его, можно посчитать, перебили. — Он не остановится пить. Вечером завалится туда, и что? И чистой квартиры как и не было. Если честно, то он меня заебал уже как 8-ой год. Звучит, как срок за изнасилование меня... Точнее моей психики, — Юнги не хотел рассказывать про не самые хорошие моменты из его недолгой жизни. Поправил он себя вполне логично для нормального человека, но для Гука это, возможно, прозвучало, как и подумал сам Мин. Он не оговорился, а соединил две параллельные прямые, назвав их всё ещё параллельными прямыми. Они просто знали. — Я сделал, что посчитал нужным. Оба сидели и смотрели на бледно-голубое небо, которое пытались закрыть светло-серые облака. Через всё это светило солнце, но тепла от него не чувствовалось от слова совсем. Северный ветер играет с ослабленными голыми ветками деревьев. Всё это показалось Юнги очень знакомым. Только этого и не стоило упоминать, потому что он это всё помнит, как вчера. Все события, которые привели его туда, где он сейчас есть. — Помнишь цветы, которые ты кинул со сцены? Я понял, что это был последним выступающим, — Мин оторвал глаза от окна и посмотрел на Чона. — Они же не настоящие. Понятно, почему ты смог провернуть все «фокусы», — он будто напал, но собеседник только молча усмехнулся. Юнги протянули колоду игральных карт, которые он взял и начал разглядывать. — Я же в них даже играть не умею. Что ты предлагаешь делать с ними? В ответ он получил пожимание плечами. — Спасибо, очень информативно. В этот вечер и вообще день у Чонгука, как показалось Юнги, работы не было, потому что тот почти всё время наблюдал за, рисующим что-то непонятное, Мином. На кровати лежали и сидели уже который час. — Вообще у меня учёба осталась, — прервал продолжительное молчание «художник», — сессия в январе. Скорее всего я её провалю, потому что я ничего не знаю. Впрочем, я не беспокоюсь. Пойду если что куда-либо работать. Нам же даже простили дипломную работу. И никакая фея мне скорее всего не поможет, — издевательский смешок над самим собой, который накатил небольшой волной грусти. — Представляешь, даже сессию не смогу сдать... — чуть затупился, смотря на нарисованное им, а после продолжил, как ни в чём не бывало. — Звучит жалко, я знаю это, — и неловко улыбнулся. На очередном белом холсте Мина красуется уже нечто другое. Он хотел нарисовать то, что символизировало бы его страсть в жизни, если она у него есть. В принципе ему было в какой-то степени без разницы, поэтому он просто взял в белые пальцы кисть и начал. Без цели и задних мыслей. Пять синих гвоздик, что были разбросаны в разные стороны по воображаемой поверхности. Краски, казалось, всех синих оттенков были использованы. В палитре Юнги было смешано не один раз несколько цветов, а после немного размазаны. Как будто даже на самой палитре были цветы. — Миленько, — Чонгук приклонил голову к левому плечу, так как он сидел справа от всего происходящего, и начал рассматривать. — Ага, — Мин зевнул. — Уже как с самого начала работы я хочу спать. Поэтому либо ты делаешь мне кофе, либо я ложусь спать, а ты... ты не знаю что. Делать кофе, Чонгук был не в духе. Хоть его и не было дома часто, но он заметил пропажу половину всех кофейных зёрен с довольно большого мешочка, наполненный ими, которые тратятся обычно так за один месяц. — Обойдёшься, — такой ответ Мин и ожидал. — А ты... останешься? — стесняясь и слезая с кровати, Юнги убирает всё своё творчество с кровати. — Как хочешь. Поняв, что на нынешний момент судьба переходит немного в его руки, оставляет Чонгука на ночь. — Я не буду стелить тебе в комнате. Ты будешь спать в... — не успевает договорить, как на одной половине кровати размещается Чон. — Буду спать в кровати, я знаю, — нагло ухмыляясь, даже не забирается под одеяло. — Нет, ты будешь спать не здесь. Хотя бы на полу. Ты гость, а не... — А не собака, — Чон и слушать не хочет, где он должен спать. Он должен, но не обязан. — Придурок... Оставаться спать в озонированной комнате, куда мог прийти в любую минуту отчим, не было лучшей идеей. Оставаться дома в принципе было не очень безопасно. Чонгука это в априори как-то не волновало. Он знал, что делает. — Ты же в курсе, что сюда можешь в любую минуту прийти отчим? — томно спрашивает Юнги, сложив руки у груди, облокотившись о проём. — Конечно, в курсе, — Гука это не ебало, мягко говоря, смотря на то, как он пристраивается на месте и уже закрывает глаза. — В таком случае даже доброй ночи не пожелаешь? Видимо, да. Юнги выключил везде свет и приоткрыл окно в комнате, чтобы хоть был какой-то свет. Он не боялся темноты, просто было как-то неспокойно. Он-то в конечном итоге заснул, но Чонгук нет. Он притворялся спящим до тех пор, пока, его беспокоящийся о чём-то, знакомый не уснул. Смотрел на эти сглаженные черты лица, на которые редко пал свет луны из окна. Смотрел на этого беззащитного «чудика», который тихо дышал приоткрытым ртом. На губе была рана. Если бы Чонгук только мог, он бы излечил её, но для самого Мин Юнги это лучше была бы рана, что поглубже. Рана, которой не видно. Если бы... Медленно ведущие ко сну, все мысли и наслаждение того, чего Чон подсознательно хотел, разрушил скрип входной двери, который протяжно тянулся, пока сама она не хлопнула со звуком. Этот звук подсознательно раздался в сердце Мина, как глухой удар, отдающий неприятной волной по всему телу.