цвести, увядая

Раздражающий автоответчик, что голосит одно и тоже второй раз, сбрасывают. — Не отвечает. — Набери ещё раз, пожалуйста. Тэхён звонит Чонгуку третий раз, но понимает, если будет звонить так дальше, то ничего не добьётся. Чего они хотят, если тот даже вживую разговаривать толком не хочет. Откидывает телефон на другой конец миновой кровати, где он сидит. Обречённо вздыхает. Время от времени Тэхён подумывает.Что случилось, если он остался бы с Чонгуком и не пошёл обратно в дом? Может Юнги бы был в более шатком положении? Хосока бы запинали на полу? А Чонгук что? Чонгук бы в какой раз занимался невообразимой хернёй с Тэхёном. Может не всё так и плохо? — Это бесполезно, — без всякого интереса констатирует факт Тэхён. — Но может ему... — на эту прерванную озвученную вслух надежду Чимина, сидящего на своей застеленной кровати, Хосок отрицательно качает головой, в после ложится рядом с Тэхёном, закинув ногу на другую. — Он просто не ответит, — без эмоций дополняет Кима Хосок. В голове Чимина каша. Несколько часов назад он накричал на Юнги, а сейчас как-то жалеет о содеянном. Он понимает, что не сдержал обещание, так ещё и назвал его тем, кем он не является. Минутная слабость привела к такому исходу событий. Но что жалеть? Никто не знает, как бы всё обернулось, будучи кто-то сделал что-то другое. И тем не менее, он готов сейчас идти искать Мина по лесу, даже если тот будет мёртв. Он попытался защитил Хосока, потому что Юнги мог добить лежащего во всех смыслах. Только это было правильно или не совсем? Что такое вообще «правильно» в данный момент? Чимин эту кашу расхлёбывать пытается, но это только делает всё хуже. Чимин сидит в ступоре, облокотившись о свои хрупкие коленки и медленно оттягивая длинные, для него, волосы от тёмных корней до белоснежных кончиков. Пак беспокоился за Мина, в то время как Ким за Пака, а Хосок за никого. — Может всё-таки врача? — предлагает из вежливости Тэхён и мелком смотрит на расслабившегося Хосока, который более менее отошёл от удара. — Ты видишь, что я умираю? — Каждую секунду мы умираем. Но тебе всё-таки 25, а не 17. Мало ли что могло случиться? Вдруг что-то есть, а ты не чувствуешь? — Себе скорую вызови. Тебе же вообще 26. Умру, так умру, — Хосок усмехнулся, приподнявшись, оперевшись об стену и поджав к груди колени. Словил обиженный взгляд Чимина. — Дурак... — Пак смотрит на Чона. Такие слова его не оставляют равнодушными. — Да ладно тебе, не смертельно, — он смеётся, а Чимину не очень смешно. Он ведь правда мог умереть. «Ублюдок... Ты, блять, ничего не стоишь, особенно его слёз. Заставил реветь и продолжаешь говоришь такое», — такое бы сейчас хотел выдать Ким Тэхён, но он бы скорее всего повторил печальную судьбу Мин Юнги. Поэтому он следит за языком, сидит и мило улыбается, моментами исподлобья посматривая на Чимина. Он знает, что с этим Чоном лучше держаться на дистанции. Но Пак влюбился, поэтому никакие уговоры и те же прямые доказательства того, что одному из них до лампочки, не помогут. — А вам правда за 25?.. — скромничая, Чимин поглядывает на двух, как оказалось, взрослых мужчин. — Мне скоро 27, — неловко улыбается Паку Ким, от чего первый искренне удивился. — 27? Что-то вы все слишком молодо выглядите... — Чимин озадачен. — Да. А тебе-то сколько? — Ну... Мне 19... — Тэхён, неси наше фирменное «детское шампанское»...

***

На улице кромешная тьма, которую освещает убывающая луна, что светит ярче, чем фонари, которые через один каждую ночь перегорают. Мороз, обещающий скорый снегопад. В темноте аккуратные пальцы Чонгука легко и трепетно проводят чуть ли не по воздуху, еле дотрагиваясь до ткани, довольно чёткую линию от бедра до изгиба талии, лежащего на боку, Юнги. Последний ещё спит, как убитый, не чувствуя ничего, кроме пустоты, где он будет бродить до тех пор, пока ему не надоест или кому-то не надоест. Чонгук довольно скалится и уже представляет то, до чего, наверное, не так далеко. Если бы у него вообще не было каких-то моральных ценностей и принципов, то он не стал бы мешкаться и прямо сейчас оставил бы Мина без нижнего белья. Но он не за этим пришёл. Сделать небольшую оговорку. Чонгук не из тех, кто вот так бьётся за другое сердце для обычного переспать. В случае, если бы так было, то Юнги бы сейчас не спал и не подпустил того к себе ближе, чем на несколько километров. Он убрал свою руку от греха подальше и прилёг рядом на бок, близко оказываясь с Мином лицом к лицу. Обводит взглядом каждый изъян, находя его не таким уж и изъяном, медленно клонясь в сон. Внезапно останавливает себя, слыша противный резкий скрип входной двери. С другой комнаты доносятся неаккуратные громкие шаги, которые приближаются точно в сторону спальни, время от времени останавливаясь, где Мин и Чон укрывались. Чонгук, стараясь не будить Юнги, невесомо приподнялся с кровати на её край и в упор смотрит на дверь. Если бы взгляд Чонгука был бы чем-то тяжёлым, то он бы разрушил эту дверь до состояния опилков. Он не совсем понимает, кто это может быть, но не нервничает. Собирает в расслабленный кулак складки тёплого одеяла и ждёт. Под дверью раздаётся последний шаг, на который сердце Юнги начало бешено колотиться от адреналина, повысившегося в крови из-за этого. Он быстро просыпается и резко спросонья встаёт прямо на слабые подкашивающиеся ноги, от малой части, но напугав даже Чонгука. Они с некой опаской смотрят на дверь, которая немедленно открывается, и мужчина, без церемоний ступивший на территорию когда-то спокойной атмосферы, довольно пьяный, смотрит сначала на Чонгука, а потом на Юнги, которого кидает то в жар, то в озноб. Если бы Мин знал, что такое будет, он бы давно прихватил бы нож из кухни, или бы вообще забил дверь на гвозди и залил всё цементом. — Неплохо пристроился! — на радостной ноте начинает с неба свалившийся на голову полусонным. — Я думал ты за юбками бегаешь, — отвратительная улыбка, которая у Юнги вызывает чуть ли не рвотный рефлекс. Смотрит на Чонгука. — А ты симпатичного такого нашёл; какой-то вкус, да есть... — отчим вскинул брови и поджал губы до тонкой линии, своего рода «улыбаясь». — Ты не так понял, — чуть ли не прошептал Юнги. Он боится. Долго оценивающе сдалека рассматривая Чона, который в свою очередь не терял свою собранность и слабо улыбался, играя в раздрадающие гляделки с отчимом. — А ты что, Юнги-я? — ещё один такой позыв по имени, и Юнги правда вывернет. — Будь ты девкой, я бы сам тебе... А... Как мамки с папкой не стало, так и всё воспитание исчезло? — Прекрати... — на лице Юнги читается ужас вперемешку с отчаянием. Его никто пока пальцем не тронул, но боль уже чувствуется, и не только физическая. Ладони потеют, внутри сердце бешено колотится. Вероятно, оно бы смогло такими темпами зарядить целую электростанцию. — С мужиками кувыркаешься в моём доме... Ты настолько бесполезный, что даже не можешь найти обычную бабу и родить с ней своих маленьких псин! — незванный гость возласил это настолько громко, что штукатурка в некоторых местах в малом количестве просыпалась прямиком вниз на чистый пол, который Чонгук старался вымыть. — Лучше быть геем, чем насильником, — Мин слабо сжал кулачки, опустив голову чуть вниз, — насильником вроде тебя. На самом деле Юнги не знал, кто он. Гей, бисексуал, пансексуал или ещё кто - его не волновало в общем. Просто делал всё по интуиции и доверялся себе. Его привлекало разве что понимание. — Насильником?! Да я тебя воспитывал, а ты... Неблагодарный... Я тебе сейчас покажу, что значит быть самим мужчиной, а не ложиться под них как любая грязная шлюха! Перевоспитаю! —реплика Юна его ещё больше разозлилась. Закончив свой недолгий харизматичный монолог, он, как привиделось Мину, на него накинулся будто какой бегемот, что переломает ему все и без того хрупкие кости. Чонгук тоже не сдержался. Мельком и незаметно перебрался через всю кровать к Юнги, который прибился к стене, уже скатился по ней, закрыв голову руками и зажмурившись в ожидании, что его начнут бить сразу ногами. Если бы не пространство возле кровати, Гук бы выбросил этого минового «родственника» прямо в, на ходу открывающееся, окно, но он, можно посчитать, сбил эту большую массу резвого алкоголика с траектории и бросил с грохотом того на пол. Мысленно он уже извинялся тем, кто живёт снизу. Самому Чону было немного сложно это сделать, насколько он был тяжёлый даже для него. И вот, когда Чонгук перевалил это огромное нечто на полу на спину, пытавшееся встать, он сел сверху. Юнги у самого зрачки перестали бегать, когда Чонгук с явной неприязнью только сначала смотрел на его отчима. Он не понял в чём проблема. В замешательстве ждал, что сразу начнут бить, как он привык. — Грустно, когда человек видит смысл жизни только в продолжении рода, — с сожалением и разочарованием в голосе, но не в выражении лица, Чон пристально наблюдает за зрачками, что растерянно перебегают от одного глаза к другому, не в состоянии даже сосредоточиться. Чонгук в один момент резко, собрав всю ненависть к таким взаимоотношениям и ладонь в тяжёлый кулак, целиться и размахивается в челюсть в районе уха. Бьёт ещё раз. И ещё раз, ещё. И... последний. Мин невольно жалобно пискнул, прямо услышав эти звуки, звуки треска, будто что-то у кого-то сместилось, и самих ударов. Юнги вспомнил, как он бил Хосока. С совершенно другим посылом, но со схожими эмоциями. Это можно было понять, но всё же... Зачем этот весь цирк Чонгуку? Он мог спокойно уйти. Мог. Тёмно-карие глаза смотрят на лицо, которое в какой-то мере скосило. Он всё ещё смотрит. Вероятно, в нём была бы дыра, что проходила через всю черепную коробку, если бы его не «разбудил» Юнги, попытавшийся тихо встать и приблизиться к всё ещё разъярённому Гуку. Последний сначала не понял, что от него хотят. Чон Чонгука приобняли за шею, наклонившись к нему. Незнакомое чувство, медленно перевязывающее кишки между собой. Ему спокойно, приятно, больно, страшно? Он, как ему показалось нужно сделать, встал с «спящего» отчима и ответил тем же, обхватив руками его талию, малость притянув себе. Примерно так люди называют что-то под «объятием»? Юнги прижался ближе. Чонгуку кажется это странным. «Так близко и тесно. Я слышу его сердцебиение... Почему его сердце так быстро бьётся? Может он испугался?.. Тогда чего?». А Юнги ничего не думает. Он просто хочет разреветься, прямо как Чимин в углу, но не может. За него заступились - такая мысль приводит в заблуждение. Словно ты заходишь в бушующее море. Твои голени ласкают приливающие бирюзовые волны, охватывают, а потом незаметно уносят с собой обратно назад. Неторопливо уносят обратно в морскую пучину и с твоими ногами срастаются длинные крепкие водоросли, если ты вовремя не спасёшься или не помогут тебе. Ты останешься где-то там на глубине, либо пока не умрёшь, либо пока сам не станешь такой водорослью. На глубине своего сознания. Юнги больше не рядом с морской пучиной, то значит ли это, что его спасают? Если нет, то что это?

***

Несмотря на то, что Юнги мало поспал, он заметно выспался. Точнее он проснулся от кошмара, который сразу же забыл. Просыпается в холодном поту и ярко вспоминает отрывком, как он бежит в белой мгле от кого-то. Кого-то, кто испортит тебе жизнь навсегда, если догонит. Поймает и убьёт морально, а после будешь мучиться физически. И... Забывает. Бездумно смотрит на всё ещё тёмное, но несколько посветлевшее, небо за окном в спальне и встаёт, стараясь изо всех сил не будить спящего Чонгука под разогретым одеялом. Сегодня ночью последний тащил около 90 килограмм по полу, а потом ещё и от крови и грязи полы заново мыл. Босыми ногами ступает по холодному полу и, съёжившись, уходит что-нибудь приготовить себе и поесть, потому что в противном случае он умрёт от голодания, как он думает, прямо на парах, куда он собрался сегодня пойти. Его первая причина - узнать, что случилось с Ли Джихёном. Чонгука он спросить позабыл. Аккуратно прикрывает дверь и тянется вверх, как маленький цветочек к полуденному греющему солнцу. Разминает кое-как свои мышцы, хрустя в некоторых позах костями, а только после идёт к холодильнику. «Получается почти здоровый образ жизни» — говорит себе под нос Мин и достаёт оттуда оставшиеся овощи с говядиной, которые он не доел вчера. Ест полухолодную вкусную еду, но ему всё равно, потому что это лучше, чем ничего, вспоминая себя в прошлом, параллельно надевает на себя свою, излюбленную до небольшого пятна от кофе в нижней части, серую толстовку. Осматривается по сторонам и видит, принесённое сегодня ночью, пиво на столе. Борясь с большим соблазном, Юнги всё-таки выкидывает недопитую бутылку. Осматривается ещё раз. Приятно видеть, что квартира не в «говне» как обычно. Приятно осознавать, что кто-то есть рядом, правда кто именно - он точно не знает, хоть это не совсем и важно. А ещё приятней знать, что ближайшую неделю отчима можно не ждать. Как сказал Чонгук:«Теперь он будет немного занят неделю, если не больше». С какой-то стороны это несколько неправильно, но Мин всё равно тогда согласился. Он не хочет больше терпеть такого обращения к себе. Берёт с собой поношенный чёрный рюкзак, в который он что-то да и положил, и одним движением вешает на правое плечо, спускаясь по лестнице. По умолчанию перебирая худые ноги в объёмных синих спортивках, сужающихся к низу в резинку, спускается каким-то чудом. Потому что хоть глаз выколи - кромешная тьма: ни лестницы, ни вытянутой руки не видно. Редкие льдинки падают с размытого белого неба, заставляя Юнги сначала поморщиться, а позже надеть капюшон. Фонари давно погасли, но ещё оставляя внутри будто тлеющие угольки. Тихо скрипит по, слегка выпавшему тонкому, покрову снега чёрно-белыми кедами, оставляя позади кусочки скомканного снега. Будто в мире не существует других палитр цветов, кроме как от чёрного до белого. По знакомой дороге он видит все дома, магазины, вывески, которые видел на протяжении всех 4-х лет. Все четыре году пойдут насмарку, если он не сдаст сессию. Было бы немного глупо, потому что на треть всего влияет физическая культура. Но даже её Юнги может завалить на раз-два. Интересно, куда всё-таки Мин Юнги поступил несколько лет назад? Юнги пришёл к серому облезлому забору, через который идёт небольшой двор колледжа, а дальше там и его пары, которые длились подобно вечности. Ступает на территорию учебного заведения и сразу вздыхает от досады, выпуская пар в холодный воздух. Одна и та же входная дверь, одна и та же презирающая вахтёрша, одна и та же грязная лестница, один и тот же бесконечный коридор, одни и те же однокурсники, что перешёптываются между собой. Кажется, даже когда пройдут годы, то совершенно ничего не изменится. Его интересует в первую очередь то, что произошло с Джихёном. Ищет того, с кем у него относительно неплохие отношения. Подходит к одной из своих знакомых, стоящей около подоконника. — Это, доброе утро. Ты знаешь, что случилось с учителем Ли? — без лишних слов и эмоций спрашивает у его тёмноволосой однокурсницы. — Доброе утро? Удивляешь с каждым появлением, — ненавязчиво осматривает Мина, сдержанно улыбаясь. — Откуда ты знаешь, что-то случилось с Ли Джихёном, если тебя не было, считай, три недели? — Связи. Так что случилось? — ему сейчас не интересно выслушивать, что он в какой раз пропускает столько занятий, посвящённые подготовке к сдачи итоговых работ. — Если честно, то не знаю. Сказали он просто в больнице в другом городе. Больше ничего такого, — она пожала плечами и заново уткнулась в свою книгу, думая, что это всё, о чём её хотели спросить. Это было лучше, чем ничего. Потому что, если бы Джихён прямо сейчас проводил очередные бесполезные с ним два часа в день, то он бы предпочёл сам уйти отсюда, забрав документы, которые он нехотя собирал ещё с начала самого первого курса. — Спасибо. Юнги заходит в аудиторию. Хочется провалиться под землю и никогда не появляться, несмотря на то, что нет Джихёна. Все три пары Юнги рисовал что-то на клочках бумажек, которые нашёл у себя. Сейчас будто чего-то нет рядом, чего-то нужного, что было всегда. Чувствуешь рассеянность, словно ты потерянный щенок среди большого города. Раздавят и никто не поможет. — Чимин, — вполголоса вслух думает Мин и пусто смотрит в парту, оперевшись кулачком в подбородок. Сидеть 6 часов без каких-то либо привычных пару минутных разговоров было непривычно. Он не сожалеет, что поступил так с Хосоком. Он бы хотел добить его на полу, чтобы тот страдал столько, сколько когда Чимин узнает, что тот другому безразличен, как игрушка. «Почему он не видит, что Хо им пользуется?». Чимин ослеп из-за влюблённости. Размыто видит, как за ним печётся Мин, и вообще не видит старательные заботы Тэхёна. Тэхён к слову правда старается. Вспомнить тот момент, когда не в его присутствии он сказал, что его еда, мягко говоря, не совсем то, что бы хотелось есть. В вечер, когда Ким готовил, то делал это с душой. Боясь, что Паку не понравится, даже обратился к Юнги с просьбой о помощи. Юнги тоже знал. Каждый что-то не знает, но обязательно ли это знать другим? Мин останавливает себя на мысли, что он просто привык. Он устал бегать за кем-то. Хочет поступать независимо от других. Прозвенел звонок. «Слава богу» — раздаётся в голове атеиста. Встаёт, кладёт обратно в рюкзак одну несчастную книгу и, закинув его за плечо, выходит в коридор. «Раз Джихён в больнице, то что-то точно случилось. Ещё и в другом городе... Не удивительно почему». Быстро спускается по лестнице на второй этаж, где был кабинет учителя и уборная, где он и курил с Чимином. Дёргает за ручку; а дверь не открывается.«Кому-то надо было закрыть туалет. Молодцы, идиоты. Даже поссать не сходить». Юнги встал в небольшом холле, на этом же втором этаже, около окна. Через него был виден задний двор, точнее он существовал только для тех, кто ходил за колледж по самым различным причинам. У Мина она тоже появилась, как с неба рухнула, когда в одну злосчастную секунду вспомнил, что случилось в уборной в тот вечер.

***

Возможно, если бы был способ полностью безболезненно умереть от курения, то Юнги бы выкурил столько, сколько потребуется. Сейчас он тупит острые углы воспоминаний, а после палит, как края необработанной ткани, и оставляет, пока какой-нибудь случай не даст трещину, которую нельзя будет позже особо починить обычной зажигалкой. В такие моменты Мин чувствует себя одним на всём белом свете. Хотя когда он был с кем-то всегда? Только с, растоптанным вдоль и поперёк, собой. Здесь, с «заднего двора», хорошо стоять с тем, кому доверяешь. Поэтому Юнги уходит почти сразу после небольшого сеанса душевного самолечения. Ему хотелось бы немного прогуляться и переосмыслить некоторые вещи, в том же парке. Хотелось, пока не вернулся на передний двор колледжа, за забором которого, стоял Чонгук. «Ещё преследовать будет?». Чон расслабленно стоял почти вплотную к забору, ища глазами Мина, будто мать забирает дитя с детского сада. — Ты здесь что забыл? — Юнги в замешательстве и немного зол. — Почему хотя бы не сказал, что придёшь? Его раздражало, что он мог заставить ждать. Юнги не хотел, чтобы он или от него кто-то зависел. По его мнению, это наиболее ужасное чувство. — Мимо проходил, — и снова неоднозначная улыбка. Мину хотелось ударить его за то, что не даёт то, что от него хотят, хоть и знает, что у него просят. А может хотелось поцеловать? — Ты зачем пришёл? — переспрашивает Мин. — Я уже ответил, — вновь отвечает Чон. Юнги уже понял, что если так продолжать расспрашивать, то выйдет всё тем, что единственный дурак здесь он. Они стоят так пару минут, смотря друг другу в глаза, играющие в привычные глядели, слыша, как кто-то перешёптывается, когда проходят рядом другие студенты. — Тогда идём домой, если ты хотел просто меня забрать. Ты же хотел меня забрать? — Юнги сам не знает, злится он или попался в чоновом шарме. — Не знаю, — всё также без предрассудков говорит Чонгук. Они медленно идут домой под мелким снегопадом, что падает прямо в лицо Юнги и будто совсем забыл про лицо Чонгука. Первый морщится, в после чихает. — Обожаю снег, — трёт тыльной стороной ладони несколько покрасневший нос, что стал неприятно зудеть. — Тогда жару ты боготворишь, видимо, — Гук засунул греться руки в карманы своей куртки. — Не то слово, — Юнги усмехнулся и мелком посмотрел на Чонгука. — А тебе, наверное, вообще плевать на время года. Даже шапку не носишь. — Кто бы говорил. Если посмотреть на их обоих, то, скорее всего, тут больше плевать на время года не Чонгуку, а Юнги, который не надел никакой достаточно тёплой верхней одежды. Последний убедил себя, что он так «закаливается» с пободным эффектом простуды. Но это было не самое страшное. Было бы неприятней подхватить грипп или орви, деньги на лекарства которых у него, естественно, не было. Даже если бы они и были, то ему бы пришлось лучше сразу ложиться в больницу, чтобы хотя бы кормили. Мин Юнги часто пользуется тем, что даёт ему либо что-то над головой, либо что-то под названием «судьба», либо больная голова, которая придумывает причины, по которым они могут быть. — Ты что в общем здесь делаешь? Почему домой не поедешь? — А ты выгоняешь меня? — с издевательским смешком продемонстрировал удивление. — Тогда почему ты вообще принялся помогать мне? У тебя нет никакой выгоды с этого... — Юнги остановился на месте, в вслед за ним и Чонгук. смотрят друг на друга. — А если я скажу, что есть? Мин не удивлён. У каждого есть причины общаться с кем-то. Но этот тип этого не стесняется, даже если лжёт. — Ты не собираешься меня любить или убить. Что тебе нужно? — сам того не заметив, повторил чонгукову привычку, чуть приклонив голову к плечу. — А ты смышлённый, — Чонгук, заметив это забавное перенимание привычки, не стал дразнить и оставил голову в покое. — Ты бы всё равно не смог сделать первое или второе. Потому что убить ты можешь всегда, так как я тебе ничего не сделаю, что делает, возможно, для тебя менее интересным и бесполезным. А первое - попросту невозможно, — ему самому стало немного не по себе, что он осознаёт это. Чон Чонгука всегда привлекало то, что по мнению других было «невозможным». Ведь возможно всё, если только захотеть. Только вот он не хотел это делать по причине бессмысленности. Чон Чонгук считал типичную влюблённость и несостоявшуюся «любовь» несуразными игрушками, в которые наигрался по горло. Если настоящая любовь, то другое дело, но это также было, как он считал, бессмысленным; тормозило его полноценное «я» и ограничевало некоторые выборы действий. Но в один момент это всё, конечно, могло не пересечься и оно бы пошло всё насмарку, если не стараться понять всё сразу. — Я не могу заставить думать тебя против твоих принципов. Он прав. Нельзя заставить кого-то бежать на другой берег по воде, как это привыкли делать там. Может понадобится время, может и нервы, принятие чего-то совершенно иного. Но ничто не могло на корне изменить то, что заложено давно. В понимании Мин Юнги всегда всем что-то надо, есть только определённые цели и поставленные задачи. В понимании Чон Чонгука такого вы не найдёте. — Тогда научи потихоньку, — пожал плечами Юн, обыденно смотря на Гука. — Не хочу, — он правда не хотел, потому что это было бы своего рода нарушением личностных границ, которые он хоть и любил пересекать, но не в этот раз. — Да что ты вообще хочешь... — пробубнев под нос, Юнги возобновновляет работу замёрзшими на холоде ногами. — Идём, а то отморозим себе ещё что-нибудь...