цвести, увядая

Бледное солнце слабо освещало личную голую полянку Чимина и Юнги. Птицы давно перестали петь, а ветер притих, еле шелестя оставшимися и опавшими листьями на деревьях, иногда перебираясь на голые суки некоторых. Будто здесь не небольшой парк, а полноценный зеленый массив. Время решило остановиться здесь, оставляя на некоторой части деревьев листву, а в некоторых местах на грубой земле даже тусклую зелёную траву. Находится в таком уединённом месте только одним - сплошное удовольствие. И это удовольствие, как понятно, портил Чонгук. «Зачем я его сюда привёл?» — вопрос, который Юнги задаёт сам себе, затрудняюсь ответить даже себе самому. Он не знал, что у него было вообще в черепной коробке, когда целенаправленно вёл его в это «тайное» место. Что-то внутри подсказывало, что так и должно быть, но, смотря на это сейчас, - так не совсем должно было быть. — Идём, пока не стемнело, как твои мысли при виде моей голой задницы. Мин идёт за Паком, который ведёт за руку своего друга чуть ли не через джунгли. Тёплый летний день. Уже смеркалось, поэтому до цвета мыслей Мина при виде голой задницы Пака на небе уже недалеко. Юнги уже исцарапал все ноги об колючие кустарники, а на голубых джинсах были видны небольшие пятна крови, которые только увеличивались с каждой минутой. — Небо должно стать полностью чёрным, чтобы оно было цвета моих мыслей о том, что там у тебя внизу, — Юнги ехидно ухмыляется, на что Чимин просто коротко крадёт у него поцелуй и ведёт дальше. — А для моих мыслей неба быть не должно, — саркастично высказывается Чимин и замедлил шаг. — Обидно, — а сам улыбается. Чимин выводит Юнги на полянку, где росли маленькие ромашки. Это место кажется ещё меньше за счёт пышной листвы деревьев, что окружают его. Здесь хотелось сразу же упасть на этот зеленый ковёр с цветочками и не вставать, пока всего не съедят муравьи. Чимин отпускает уже тёплую руку и наблюдает за Юнги. Второй в свою очередь медленно ступает шаг за шагом, осматривая эту маленькую местность. Тут бы ему хотелось впервые поцеловаться, впервые отдельно жить, впервые жениться, родить детей и в таком духе. Хотелось утонуть в безграничной нежности этого места. Юнги присел около одного из деревьев, всё ещё смотря ровно на этот маленький пейзаж. — Красиво, да? Я вчера нашёл. Думал тебе понравится... Тебе же нравится? — Чимин садится рядом вплотную к Юнги. Юнги сказать нечего. Он медленно кивает. Отрывается от вида после того, как убедился, что запомнил его, поворачивает голову в сторону довольного Чимина. Что не день с ним, то сплошная сказка. — Если бы не ты, я бы ходил сюда, а не к тебе, — шутливо кидает Юнги другу и пристаёт, поворачиваясь и смотря на дерево, у которого они присели. — А давай сделаем так, чтобы это место было только нашим маленьким миром? — и перебегает глазами то на друга, то на дерево. — Смотря что ты имеешь ввиду, — Чимин встаёт рядом и тоже просматривает на это же дерево. Помолчав, предложил. — Может вырежем на нём что-нибудь? — Можно. Юнги ищет складной нож по карманам, хлопая по ним прямыми ладонями. Нашёл. — Что вырежем? — Вырежу здесь только я, и то, только твоё сердце, если не что поинтереснее. Заодно подзаработаю на этом... А здесь мы пометим каким-нибудь значком. — Может напишем просто имена? — Надеюсь, это потом сработает на нас, как тетрадь смерти. — Дурачок, — Юнги усмехается и по привычке на этой фразе кратко целует Чимина. — Значит только значки? — Да. Несколько погодя, Мин начал думать. Это было для него сложнее физики, которую он самостоятельно пытался понять на этой неделе. Он начал медленно расхаживать по полянке и размышлять. В голову влетали самые различные идеи, большинство которых сразу же и вылетало, потому что они были настолько плохими, что даже он по пьяни скажет, что это «дерьмо несусветное» или же «говно говна». Поэт из Юнги, конечно, не очень. Но какое творчество, такой творец. Задирает голову вверх, смотря уже на полутёмное небо, которое неохотно закрывают светлые облака. Видимо, сегодня будет что-то вроде белой ночи. Остановившись прямо посередине местности, не опуская головы. Ровно здесь, ровно вверху светит звезда. И она настолько яркая, что светит яснее, чем другие едва появляющиеся рядом. — Как насчёт звезды? — Юнги опускает голову и непременно смотрит на Чимина, который мельком посмотрел в ту сторону, в которую смотрели до него. — Вынужден согласиться. С умиротворённой улыбкой Чимин смотрит на Юнги, который движется в его сторону, держа в руке нож. — Всегда знал, что ты хочешь меня убить. — Именно поэтому я его с собой и беру постоянно. На такой дружелюбной ноте Юнги обходит нужное дерево и спрашивает: — Где будем «творить»? — На дереве. Остроумный ответ, на который Юнги понимающе кивает. — Можно здесь, — Чимин показывает своим пальчиком на одно место, где кора более менее давала что-то вырезать на ней ровное. — Вообще, дай мне ножик. Я сам хочу «потворить». — Почему? — спрашивает, но уже отдаёт. Что не сделаешь, чтобы дитя не плакало. — Вдруг пальцы кривые. На такую неоднозначную фразу он пускает хитрый смешок и приступает к делу. Приставляет острое лезвие к толстой коре и начинает. Сейчас Юнги волнуется больше, чем за свою жизнь, хочет, чтобы у Чимина получилось что-то нормальное. — Взгляни, — спустя несколько минут Пак зовёт Мина, который сидя на корточках пытался разглядеть, прищуриваясь в темноте, ромашки, похожие на маленькие солнышки. — Ты говорил пометить, а не вырезать, — с небольшим замешательством и забавой Юнги смотрит на «мастера резбы по дереву». — Тс-с, — протяжно прошипел Чимин, целуя в надутую щеку театрально обиженного Юнги. — Ещё, — как внаглую требует последний, даже не просит. Пак целует того раз, второй, а после его осторожно берут за ворот чёрного бомпера и расстёгивают, стараясь как можно мягче вдавливать в это же самое дерево, чтобы не было больно от такой твёрдой поверхности. Короткое мычание раздаётся в ответ на поцелуй, когда Чимин чувствует, что пряжку ремня растёгивают и оттягивают за неё ремень, вытаскивая из штанов. – Такой романтик, что хочешь меня в какой-то глуши? — Естественно. Страсть в Юнги, бьёт ключом, пока он по-хозяйски лезет одной из рук в трусы Чимину. И правда, «романтик» ещё тот. Первому такая мысль представления «романтики» пришла сходу. Нельзя сказать, что им точно сейчас движет. Неопределённость, живость, молодость? — Хочу заново продемонстрировать тебе мои «кривые пальцы» на практике. Я же знаю, что они тебе нравятся. А сейчас Мин Юнги приволок с собой какого-то мужчину, о котором он толком ничего не знает. Привёл в его маленький мир, который не был предназначен для него. Если так поразмыслить, то он уже на этот раз предал Чимина. Показал чужим глазам своего рода небольшое убежище, которое значило для обоих многое. Все те чувства, эмоции в тот вечер, когда они нашли это местечко, будто испарились, будто и не было. Как пустое место оказался тот вечер. Поэтому он так просто показал место особой значимости для какого-то там Чон Чонгука? — Не находишь всё это в какой-то степени странным? Пожимание плечами и невозмутимое выражение лица - вот весь ответ, который Юнги бы хотел запихнуть туда, откуда он появился. Что вообще есть Чон Чонгук? Единственное, что Юнги узнал за чуть меньше месяца, - ему больше 20-ти, как ему сказали его «приятели» Тэхён и Хосок, он не говорит почти ничего и может вводить в заблуждение своими речами. При всём этом, вера в Мин Юнги о том, что в один день Чон скажет о себе что-нибудь, продолжает умещаться с желанием убить его за то, что он молчит. Но он знает, что Чонгук был таким и всегда таким и будет, поэтому не может винить, а, тем более, судить. Он просто жаждёт знать его. А если помнить золотое правило, то так ничего и не получить. Когда смотришь на него, то особо не думаешь, что ему может быть больше 30, если сразу не 45+. Ему по виду от силы лет 20 - ухоженный ровесник Юнги, пытающийся сохранить себя к старости. Но он знает, что ему не 20, не 23 и даже не 26, ему гораздо больше, чем все предполагают. Несмотря на вопрос про возраст, назревает другой - о его прошлом. Что было в жизни Чон Чонгука такое, чтобы он превратился в то, что имеется сейчас? У Мин Юнги много предположений, но вероятность, что они верны, могут составлять как и 99.9%, так и 0.01%, если сразу не 0% или 100%. Что скрывает за собой это очарование и харизма? О чём он думает, если в принципе делает это? Как он относится к кому-либо? Просто не понятно и, похоже, останется не понятно. Из всего этого Юнги затмевало само существование теории вероятности, что они друг другу не безразличны. Он влюбился, понимает это, но не хочет принимать. Не хочет принимать, что его чувства могут быть бесполезны и использованы против него самого. Не хочет умереть морально до конца. Не хочет новую порцию боли. Он смотрит на эту чёрную серьгу, отличительную линию скулы, подбородка, единственные в своём роде губы и нос, одни на белом свете и отличные от других тёмно-карие глаза, за которые же Мин готов отдать даром душу дьяволу. Но что скрывается за всем этим, мучает и не отпускает? Говорят, что глаза могут многое рассказать о человеке, даже если он и слова не молвит. Почему с Чон Чонгуком такое не работает? Почему, когда Мин Юнги вновь смотрит на его глаза, то он не видит ни малейшего намёка, что могло бы твориться с ним? Притворная простота, которая не оставляет в покое и донимает каждый раз с новыми силами. Все эти незначительные усилия узнать Гука поближе уходят напрасно, ясно давая знать, что они не вернутся. Судьба как специально привела в жизнь бедного студента ещё одну головную боль, хоть и приятную отчасти. Если не считать, что он его не знает, то минимум он хочет походить с ним на несколько свиданий. Наивная мечта, которая всегда таилась у Мина глубоко внутри. У него было тяжёлое детство, в котором он вполне мог умереть и без «помощи» других, длительные самокопания, которые приводили зачастую к самоповреждениям, большие загоны по самым разнообразным причинам, но он до сих пор тот самый маленький Мин. Он не умер. Он по-прежнему хочет понимания, любви и ласки. Минимум третьего, а остальное - по усмотрению. Маленькому Мину, как и всем детям, нравится дурачиться, узнавать постоянно что-то новое, просто радоваться жизни и брать от неё всё, что она даёт и пока не пригребает к себе в большой капкан, где сложено в кучку всё то, что было необходимо ему для полноценной счастливой жизни. В существовании уже Мин Юнги такой капкан жизнь ему поднесла под нос раньше, чем хотелось бы. Но он не может отказаться, что ему изначально дала юность, которая так и не успела начаться. Она дала всё, чтобы начать жизнь с положительными эмоциями и с желанием жить. Юнги не хотел умирать. Он не хотел просто жить. Когда он хотел жить, то знал, чем это может ему обернуться со стороны того же отчима, такого же жизненного опыта и много другого - и это минимум, от чего желание жить как рукой снимало, выкидывая после в урну, в которой это дело благополучно сжигали, бросая под конец непотушенную сигарету, которую Мин Юнги, кажется, бросил сам. Он хотел жить, но не мог. Юнги непринуждённо достаёт пачку сигарет из кармана спортивок и вытаскивает одну, засовывая остальное обратно. Прощупывает также карманы в поиске его излюбленной зажигалки. Досада - он забыл её положить. С неким разочарованием берёт эту одну сигарету, обхватив несколькими пальцами обеих рук, и смотрит на неё. Эта штука портит его организм относительно давно, но и останавливаться он не собирается. Это, повториться, не увлечение, что можно бросить и забыть. Он старался отучиться, что в коем-то роде немного помогло, но не до конца: стал меньше курить, но не бросил. Иногда, беря в рот очередную убийцу лёгких, он гадал, почему именно таким способом он привык убирать стресс? Сам не помнит, как начал делать это. Мин бы предпочёл даже каждый раз оббегать по периметру городка, нежели брать каждый такой раз по одной сигареты, было бы хоть полезней, но уже поздно, поэтому этот вариант этих событий бесполезен достаточно, чтобы позабыть о нём. Чонгук это видит и, кажется, понимает к чему всё это. Юнги рвёт его «подругу, утешающую в основном в моменты непростых ситуаций»: отделяет табак от фильтра, а далее, как кромсает, делает из них маленькие кусочки ничего; и бросает всё это «добро» на землю. Для Чимина это, возможно, стало бы оскорблением и ещё одной звонкой пощёчиной. Он мог положить всё обратно, но сделал из сигареты мусор и кинул на то место, где было всё то, о чём сейчас Юнги мог бы только мечтать: драгоценные моменты и воспоминания, чувства и эмоции, которые ничего не заменит. И снова мысленная пощёчина: встаёт на ноги и втаптывает этот мелкий мусор в землю, где была раньше искренность и открытость. Юнги на это всё будто плюёт. Ему это больше не нужно. Раз Чимин решил поступить с ним так, как захотел, то почему Юнги не может? Уже топает ногой по земле, желая сделать как можно больней. Только кому он делает больней? Конечно, только себе. Чонгук видит это, но не мешает. Он не знает, что конкретно произошло, но точно что-то важное, что Мин не может оставить вот так. Мину нужно что-то сделать, чтобы полегчало. «Убив» остатки ничего ботинком, Юнги останавливается и смотрит в втоптанную землю, на которой виден его оставленный след от обуви. Как же он хотел бы оказаться на месте это сигареты. Увы, он не выбирал, кем или чем становиться. — Она была важна тебе? — Была, — Юнги понимает, что речь о сигарете, а ещё понимает, что это выражение подразумевает под собой, несмотря на то, что речь про сигарету. — Зачем это такому человеку, как ты? — не думая обратно садиться, Юнги начинает медленно обходить дерево, у которого всё ещё сидел Чонгук. — Интересуюсь. Вообще, грубо с твоей стороны, — Чон, забавляясь, улыбается, — Я всё-таки не немец. Он прав. Нельзя говорить такое, в частности тем, кого не знаешь. Юнги же совсем не знает его, поэтому он и понимает сам, что сморозил какую-то очередную ересь. — Кто тебя знает? Партизан... — Без понятия. Сейчас бы захлебнуться где-нибудь в луже от такого ответа. — Хотел ли бы ты быть этой сигаретой? — Как видишь, я не могу ей быть. Скорее она у меня будет в руке, чем я у неё. И речь не только про то, что сигарету можно взять и сделать с ней, что хочешь физически. — Печально, наверное, тем, кто оказывается сигаретой в твоей руке. — Наверное, — облегчённо выдыхает Чонгук. — Но если быть чьим-то наркотиком... И тут Юнги начинает теряться. Он не понимает, имеет ли тот ввиду себя или других. Не понимает, считает ли это он «нормальным» или каким-то другим, - не договорил. Внутри Мина что-то метается из стороны в сторону, пытаясь найти истинное значение сказанного, тихо бесится. — Сложнее употреблять этот наркотик, а потом избавляться, — добавляет Юнги и присаживается наконец-то рядом, но не так близко, переставая кружиться возле дерева. — И то верно. — Ты когда-нибудь был счастлив? — повернул голову в сторону Чонгука. — Смотря что ты имеешь ввиду. Это так. Когда такое спрашивают, то вроде простой вопрос, на который можно дать ординарный ответ. Тем не менее, на него можно посмотреть с нескольких углов, и тогда одного выражения было бы недостаточно, чтобы сказать точный ответ. Ты не знаешь, о чём тебя точно спрашивают. Имеют ли ввиду со своей точки зрения, другой, своей; что для задающего вопрос значит счастье в принципе? Почему вообще спрашивает об этом? — То, что ты понимаешь под счастьем, оно было? — Не могу дать точный ответ. — Тогда дай неточный. — Легко сказать, — Чонгук усмехается, оперелся одной рукой сзади, повернув корпус в сторону Юнги, и положил голову на своё плечо, видимо, ему удобно. — Постарайся, — Юнги повторил позу Чона, также смотря на него под определённым углом. — А я не отвечу, — Чонгук притворно улыбнулся. — Почему? — Я так хочу. Мину кажется, что это какой-то детский сад. «Я так хочу», — фраза на случай, когда тебя спросят, почему ты так делаешь. По его мнению, здесь никакой серьёзности и ответственности. — Ребёнок... — Мин удалился чуть назад, полностью прислонившись к дереву. Чон приподнял одну бровь, смотря на Юна. Конечно, ребёнок всегда узнает своего, но здесь он, скорее всего, ошибается. Хотя кто знает? — Обобщенные выводы за пару фраз? Да. Юнги мог иногда подводить итоги, когда даже начало почти не началось. Для него сейчас возник вопрос: это начало начала или уже начало середины, если не вступление? Что в данный момент происходит между ними двумя? Что они здесь вообще делают? Разговаривают? Предчувствие кричит ему бежать, что есть силы, но его не слышат. Юнги вдруг просто стало неудобно. — Да. Мы собираемся уходить? — ещё и спрашивает. — Хочешь - уходи, — просто говорит Гук и встаёт на ноги, никуда не отходя. В очередной раз, так и есть. Его нельзя вот так просто прогнать. Речь не только о физической возможности. Кто он ему такой, чтобы прогонять? В крайнем случае он придёт сюда ещё раз, если запомнил дорогу сюда. — Делай, что хочешь, — на этих изрядно опасных словах Мин закрывает глаза, усаживаясь поудобней. Юнги вспоминает те моменты, когда они с Чимином решили сделать эту полянку их местом, вспоминает ту звезду, те ромашки. Весь далеко прошлый вечер как перед глазами пролетел. С каких пор всё скатилось с геометрической прогрессией прямо в то, что Юнги имеет сейчас? Думает над такими понятиями, как «правильно» и «неправильно». В какой-то степени это бесполезно, он понимает, но не сдаётся. В данный момент Мин Юнги желает упасть в пропасть забвения, забыться. Хочет отделиться от своего измученного тела и не возвращаться в него больше. Попасть на небеса, где сейчас его родители, где остался хоть лучик счастья, что давно грел миново сердце, а затем бесследно исчез. Всё, к чего его угораздило привести, - это сжечь постепенно мосты с единственным другом, получить чувство вины, сидеть рядом с каким-то типом, который может убить тебя, когда ему вздумается, а главное - никому это не нужно. Кому Мин Юнги может быть нужен - это только себе, только он может хорошо позаботиться о себе. И только сейчас он это осознал. Он цеплялся за людей, надеясь на их поддержку и лояльность, слепо верил, кому хоть малость доверял. Но проблема в том, что, скорее всего, Юнги не нужен даже самому себе. Хочет невозможного и ждёт лучший исход. К чему оно всё? Ни к чему. И если бы он знал, что всё обернётся тем, что он почувствует на своих губах чужие, он бы думал несколько по-другому, давая шанс на хоть какое-то будущее. Мин открывает глаза и видит перед собой улыбающееся лицо Чонгука. Сердце будто разбегается в никуда, заставляя его дышать его чаще, но он старается делать обратное - перестать дышать вообще. Юнги будто преодолел горизонт событий, после которого не знает, куда деваться, потому что его давит куда-то в землю, пытаясь провалить сквозь землю. Чувство, одновременно поднимающее до небес и опускающее до последнего круга ада. Мин бы описал это чувство «блять», но он не может даже сказать это. Ничего не может сказать, испуганно смотрит, в то время как его губ вновь касаются. Застыл. Юнги не знает, что делать. Он сидит и смотрит куда-то через Гука прямиком в пустоту. Если он даже не ударил, не накричал, тогда можно ли ещё раз? Чонгук думает да. Чонгук присваивается уже вплотную к Юнги лицом к лицу, опираясь руками бок о бок с миновым телом на голую твёрдую землю. С напором толкает язык в рот Мина, который поддатливо, но непонимающе, открывается навстречу. Внутри Мин Юнги происходит хаос, сопровождающийся маленькими розовыми лепестками с неба за счёт того, что это хотя бы не совершенный незнакомец. Тело мелко, но ощутимо, дрожит, а сердце стучит настолько сильно, что его звук гулко раздаётся даже в голове. Кислород в крови кончается, а он всё ещё не дышит, дрожит, как осиновый лист. Сознание медленно, но верно покидает его. Глаза слезятся и от чего точно - не совсем ясно. Чувства перемешались в одну кучу, создавая что-то наподобие лужи, которая стала грязью, куда два раза больше, где на данный момент всё, что Юнги так старательно убирал подальше, пытался утилизировать. Сейчас он хочет отпрянуть, ударить, наорать, начать психовать, заблудиться в ближайшем лесу и, желательно, умереть там. Самосохранение у него отбило напрочь давно. Даже если оно есть, то мёртвых с погоста не носят, по крайней мере этот бесследно исчезнувший инстинкт. Кажется, если бы он тогда был в сознании, когда его пытался изнасиловать Джихён, то он бы даже не сопротивлялся - ведь всё равно теперь, что случится с ним. Но пока он жив, пока может дышать, пока есть возможность начать жить хоть на каплю лучше и, наверное, новый смысл жизни, он решается попробовать. Что, если не всё так плохо, как он предполагает? Если это неоправданная безопасность, запирающая его в четырёх стенах и закрывающая дверь на ключ, который без раздумий кинули в океан? Если придумал всё это и прячется от несуществующих призраков... Юнги дышит. Юнги отвечает довольному Чону, напирает своим языком на чужой, который свободно гуляет во рту, а после высвобождается и сталкивается прямым взглядом с Чонгуком. Чонгук победил, он и сам знает. Мин кладёт свою руку на чонгуков затылок, притягивая ближе, медленно целуя. С закрытыми глазами ему кажется это какой-то игрой, приятной игрой, в которой он давно проиграл, но продолжает. Мин чувствует себя спичкой, которая почти сгорела давно, но её подожгли снова и, видимо, удачно, потому что она горит. Что-то всё равно не так, как должно быть. В мыслях успел промелькнуть Чимин, которого он также целовал, к которому также прижимался, также тянул вниз на себя... Жутко напоминает Чимина, но это явно не Чимин. Он по-другому целуется, по-другому пахнет, по-другому в конце концов ведёт себя. Странное ощущение, что не покидает Юнги. Оно отпускает только тогда, когда последний отпускает Чона и отрывается от губ, что распухли и покраснели после него. Юнги хочет что-то сказать, хоть и сам не понимает что, немо открывая рот. Где достать сейчас подходящую фразу, которая бы описывала произошедшее? И он не знает. Глаза смотрят в другие напротив. Не находящий и слова, Юнги смотрит на любопытного Чонгука. И снова гляделки, которые второй не взлюбил за последнее время, но с первым он не против сыграть пару раз. Мин Юнги проиграл во всех смыслах. Ошарашенно встаёт на подкашивающиеся колени и складывает руки на груди, чуть ли не обнимая себя. Опускает глаза и блуждает ими по земле, где угодно, но не по Чонгуку. Простояв так пару минут перед возвышающимся перед ним мужчиной, Мин тараторит: — Уже холодно. Идём по домам. Мне ещё по делам надо. Хорошая попытка, Мин Юнги. Которая, к сожалению или счастью, сработала, хоть и криво, потому что Чон Чонгук не дурак. — Идём, — Чонгук беззаботно жмёт плечами и слабо улыбается. Юнги первый тронулся с места...