цвести, увядая

— Нет, я просто... Дурной сон приснился. Это нельзя было назвать кошмаром, но и обычным сновидением во время дремоты тоже нельзя было. И не беспокойство, но и не полный мир гармонии происходил, судя по всему, на душе у Мина. Мин моргает пару раз и трепет светлые волосы на голове, превращая их в что-то приятно неопрятное. В самой голове начинают появляться свежие мысли. Более менее бодро встаёт, хоть сам-то не очень этого хотел, опираясь руками на кровать, и смотрит в сторону окна. Положил руки на талию и тяжело вздохнул. Походу, кто-то немного заразился такой привычкой от Джуна. — Всё же сейчас довольно стемнело, — замечает Юнги. — Да, уже десять вечера, — дополняет Намджун. Спать практически полноценный сон, когда это не нужно? Определённо. С таким подходом к самому себе Юнги понимает, что скоро будет спать утром и днём, а бодрствовать вечером и ночью. Но так случилось только сегодня, поэтому Юнги не стоит бить тревогу о неправильном режиме, точнее его отсутствии? Хотя даже разговор о его режиме ему наскучит очень скоро и он уснёт прямо на середине монолога разговаривающего. Сон стал сомнительным хобби. — Прикольно, — больше нечего ответить на этот факт. Юнги, всё также с ладонями талии, что с виду будто пытались въесться в его кожу через мешковатую одежду, припускает голову чуть вниз и движется вперёд к двери. Он останавливается за её порогом и поворачивается к Намджуну. — По чашке чая может? — Вообще я голодный, но с тобой и просто чай попью. — Слишком гармонично всё у тебя. Намджун не ел всё время, что находился на работе. Мог взять что-нибудь перекусить, но ему не хотелось этого. Для него лучше было бы прийти домой и поесть уже там, потому что так ему спокойней. Когда он уже почти пришёл домой, то думал, что бы съесть на такой ужин. А сейчас его небольшие планы хитро стирает в порошок Мин. Намджуну не было жалко Мина или хотел как-то угодить ему, он настроен на разделение этого вечера с кем-то. Так что, если он предлагает чай, то почему бы и нет? «Завтра поем». Намджун выключает свет в единственной просторной комнате и идёт в освещенную прихожую и кухню, слабо отделённую от другой зоны. Вообще эту комнату Намджун называет просто кухней, потому что он редко здесь что-то делает помимо того, как ест. Логично. Проходит к чайнику и ставит его на одну из конфорок, которую зажигает и оставляет чайник греться. — Вообще, это ты должен обслуживать меня. Не я же всё это предложил, — говорит Джун и сразу же садится на свободный стул. К счастью, Юнги понимает такие шутки. Но, если бы он попытался зажечь хотя бы конфорку, то поджёг бы всю квартиру разом. Такие вещи, что он либо не делал либо мало делал в своей жизни, ему лучше не доверять и не предлагать. Потому что, если вчера вы ему доверили свою машину, то сегодня её должно не стать, как и вашей уверенности в его удаче. — А ещё я должен полы тебе тут мыть. Юнги сел рядом и они оба стали смотреть на греющийся чайник. Ждать какой-то чай, вместо которого ты бы согласился спать дальше, показалось ему немного нелогичным и нетипичным для него. Но, скорее всего, он бы и спать потом отказался. Атмосферу в основном создавал этот свет от небольшой люстры и звуки, которые издавал чайник во время нагревания на ординарной старой плите, а дальше и непродолжительного кипения. Бело-жёлтый свет падал на поверхности, куда мог попасть, и создавал на всём свой отлив оттенка. Не исключением стали волосы Мина, которые окрасились в лёгкий золотистый. Было также чуть слышно работу холодильника. За окном темно и, видимо, идёт небольшой снег. Всё это создавало атмосферу, будто они реально дома, а не где-нибудь в чужом месте, где всё как и в принципе застыло во времени. Юнги сидит и слушает эту приятную ушам тишину. Намджуну же не привыкать. В подобной обстановке он живёт уже относительно давно, так что ощущение дома, именно дома, для него норма, нежели как у Юнги. Для Юнги всё это вообще как сказка. Никто его не дёргает, не бьёт и не угрожает, не тиранит мозг и дают собрать себя по кусочкам воедино. Благодаря такой атмосфере можно спокойно заняться своими делами или поговорить по душам, даже если и не хотелось этого. Но в понимании Юнги теперь поговорить по душам можно было не только вслух, но и молча. Они понимали друг друга без слов и лишних эмоций. Понимание благодаря миру, что царит вокруг. Юнги решается начать разговор первым, чего обычно не делал. — Как работа? — вполголоса спрашивает Юнги и поворачивает голову в сторону Намджуна и сразу же натыкается на его взаимный взгляд. — Да нормально, — Джун пожимает плечами, сжимая на мгновение губы в тонкую полоску. — Что было сегодня такого, — Мин понимает, что начинает допрос, но уже поздно, — интересного. Намджуна заинтересовало это. Несмотря, что они пообщались не совсем долго, он подметил для себя, что Юнги - человек немногословный и не так уж и любит разговаривать. Юнги нужно просто поговорить. Он хочет хотя бы переброситься с кем-то пару словами, иначе он сойдёт с ума. Такая тишина бы в несколько дней убила бы его психическое состояние до точки невозврата. Неопределённость сказать Чимину о том, что случилось, что вообще происходит с его сердцем, которое, как он предполагает, скоро не выдержит и просто остановится. Неизвестность сущности Чонгука, что преследует его, когда не лень. Потеря с живым миром на кое-то продолжительное время, что тихо откалывало от него по кусочку. Не поговорит - начнёт бредить. Но Юнги не думает, что он общается с Намджуном из-за скуки или жалости. Ему по правде интересно, кто такой Намджун, но, видимо, он человек без заморочек, какие у Мина как раз есть. — Один тип искал... Кого-то из пациентов, — Джун на секунду запнулся. — Забыл, как зовут. — Ничего смертельного. А что с ним не так? — Юн немного помолчал и подметил этот момент. — А что с ним не так? — повторил вопрос. — Да, что с ним не так? Ты упомянул его первым из всего, что ты мог ответить. Юнги действовал логически. Он мог рассказать про что-то другое. Но тема про человека, который просто кого-то искал, не мог для Юнги остаться просто так. Всё же, если он его упомянул, значит чем-то запомнился. — Ну, он голос повышал. — И всё? — На ресепшиониста. — С чего ему? — Мин пустил лёгкую усмешку. — Говорить этот придурок нормально не умеет, оттого и чуть по лицу не получил. — Тип или ресепшионист? — Ресепшионист. — А что он не мог сказать? — чуть приклонив голову к плечу, Юнги посмотрел чайник, а после снова на Джуна. — Где этот пациент. Но он даже не пациент, он не лежит в больнице и не записан куда-либо. Сердце Юнги слабо, но ёкнуло. Он тоже сейчас не лежит в больнице и, может быть, его тоже сейчас ищут. Но если его уже даже не ждут? Мин побаивался такого неведения и хотел чем-то заполнить эту пустоту теми же временными надеждами. Главное, чтобы хотя они не разбились. Хотя бы не невовремя. — Тому человеку, наверное, тяжело сейчас, — вновь вздыхая, как знает, говорит Юнги. Он ощутил для себя, каково тому человеку, что кричал на ресепшиониста, который не мог ничего ему ответить. Та боль, что разветвляется по нервам, после перехода на физическое состояние в целом, а там укутывает, покрывает всё, сжимает. Она будто окисляет всё изнутри, заставляя чувствовать потерянность и лёгкий испуг. Но и испуг вскоре становится полноценным паразитом, который преследует и неспешно противно передвигается между внутренностями. Изнеможение, что становится на постоянную основу и является основной составляющей повседневной жизни. Ничего не хочется, даже умирать, не то чтобы жить. Возможно, по этой же причине он чувствовал себя как тот, кто не смиренно пытался узнать, как же тот, кого нет. Одинокий чайник начинает сначала тихо свистеть, а затем по квартире разносится чёткий свист, что немного убивает уши Юнги, но никак не задевает Намджуна. Закипел. Намджун быстро встаёт, делает пару шагов к плите и выключает конфорку одновременно с тем, как поднимает одной рукой чайник за ручку и наливает в две кружки кипяток. — Тебе горячий или... — Без разницы. «Без разницы» Намджун налил неопределённое количество кипятка в кружку Мина. Видимо, им обоим всё равно, какой чай. Тёплый, холодный, горячий, а может из морозилки? Да. — Сахар? — Как хочешь. «Как хочет», Намджун берёт чайную ложку и сахарницу после того, как ставит чайник на место. Открывает миниатюрную белую крышку и зачёрпывает одну такую маленькую порцию сахара, кладёт в кружку Мина, а в свою - нет. В основном Намджун пьёт чай без сахара. Сегодня он хотел выпить как раз чай без сахара. Расставляет всё на место и чайной ложкой размешивает сахар в миновой кружке. Всё также молча достаёт из верхней полки тёмно - зелёную прямоугольную коробку и оттуда два пакетика с чёрным чаем. Бросает их поштучно в кружки и кладёт коробку обратно. Он, не дожидаясь, когда чай полностью приготовится, уже берёт кружки в обе руки и ставит их на столик. Раздаётся притупленный стук об лакированного дерева, из которого сделан столик. — Ну, не будем о грустном, — после потёр тёплые ладони друг о друга Джун и сел снова на своё нагретое место. Намджун решил для себя, что недосказать это не обман. Поэтому совесть его не особо мучала. «Ну вот нельзя сказать так всё и так сразу». «Легко сказать». А на Юнги остался этот тонкий, но осадок от представления тех эмоций... — Что делал здесь, пока меня не было? — Читал журналы там твои. Там ещё много про машины написано. Топливо там всякое... Намджун сначала не понял, о чём речь, а потом вспомнил, что у него остались старые журналы от дедушки. Их он давно не читал и даже внимания не обращал. Последний раз, когда он их открыл, - его двадцатилетие. Но оставил хранить их для памяти. Зачем? И сам до конца не понимает. Тем не менее, ему эти журналы как маленький, но кусочек души, его спокойствия. — Они достались от дедушки, так что не удивительно. Что ещё делал? — Спал. — Ну это я видел. Так что во сне было? — Бред какой-то. — Так расскажи этот бред. — Нравится слушать всякую ересь? — Предположим. На самом деле это бредом Юнги не совсем считал. В этом сне что-то было. Но разбирать свои же сновидения для него было чем-то вроде невообразимого, поэтому оставляет это без особого внимания. Ему больше всего запомнилась та чёрная физиономия. По правде говоря, он даже чужие руки не видел - не посчитал нужным взглянуть на них. Сейчас же он бы был непротив узнать, было ли это просто тёмное пятно или человек, решило ли поиграть его сознание с ним? — Ну там придурок странный был, приставал ко мне... — А ты что? — Ну хотел по ебалу дать, — он словил неоднозначный взгляд Джуна. — А что он меня трогает? Никому по «ебалу» он давать на деле не собирался. Он максимум собирался отпрянуть что есть силы от этого неизвестного и, по возможности, убежать. Мало у кого было бы в здоровых интересах попасться в руки к тому, кого ты не знаешь, так ещё и получить бесплатные ласки в напряжённой обстановке. Ему же надо как-то выставлять себя не таким уже жалким. — И поэтому вскрикнул? — Поэтому вскрикнул. Лжёт, как сам себе. Он просто не хочет говорить, что мне засел в голове тот момент и желает повторить его хотя бы для того, чтобы почувствовать то тепло, что осталось у него на коже. Оно как ожоги, что запоминаются физической неприязнью надолго, но гораздо приятнее и легче. Юнги смотрит себе под нос и видит, что чайные пакетики сделали своё дело. В двух совершенно одинаковых белых кружках свет отливал белые блики, что сверкали на поверхности жидкости. Охватывает двумя ладошками одну из кружек, которую посчитал своей и подтянул к себе. Намджун, естественно, взял другую кружку, что осталась свободной. Подтянул её к себе за ручку, которую обхватил несколькими пальцами, и крепко схватил. Он поднёс её ко рту, прикоснулся губами к краю и начал медленно наклонять кружку с содержимым, а после, хмыкнув, опустил её прямо вниз на столик. — Он с сахаром... Было предупредил Намджун и уже видит, как Юнги с удовольствием хлестает его чай. По его невозмутимому выражению лица можно было понять, что он не против выпить и чай без сахара, от которого Джуна немного выворачивает, но терпимо. — Ну, что ж, спасибо. Мин, аккуратно опустил, как и всё время держал довольно тёплую кружку, двумя руками и с довольной улыбкой ответил: «Всегда на здоровье». Далее он шумно выдыхает через нос и вновь усмехается, когда видит не совсем довольного Джуна, что немного покривил губы от такого напитка. — Зато как бодрит, — Мин констатирует и продолжает в таком же духе отпивать чай, когда-то предназначающийся для Намджуна. — Может всё-таки обменяе... — Нет, — невозмутимо отрезает Юнги и продолжил, как ни в чём не бывало, сёрбать чай. — Ну пожал... — Нет, — уже как пропел и все также пил чай. Намджуну хотелось сейчас какого-то уюта и успокоения, но его, в буквальном смысле слова, украл Юнги. Последний забрал его кружку без сахара, а чай он и хотел без сахара. Намджун такого долгого выпивания этого чая не выдержит. Он встаёт с кружкой в руке и идёт к раковине, чтобы слить свой чай с сахаром, что он и делает. Бросает несколько возмущённый взгляд на Юнги пьющего его чай и разворачивается снова к той же сахарнице, той же ложке в кружке. Он берёт в руку чайник и снова подносит к кружке, наклоняя и наливая туда всё ещё горячую кипячёную воду. Ставит чайник на место и машинально достаёт сахарницу, черпает сахар чайной ложкой, что нашёл у себя в кружке и кидает с небольшого расстояния в тот же самый кипяток. Ничего не замечая за собой, ставит всё на место, уже начав тихо подпевать себе под нос одну мелодию. А после осознаёт, что только что сделал и кидает куда-то в никуда краткое, но описывающее многие чувства:«Блять»...

***

— Ничего не отморозит? Юнги застёгивается, как только может, но, Намджуну кажется, что ему всё равно будет холодно. — Ничего, — отмазчиво проговаривает Мин и уже надевает свои полностью высохшие ботинки. Одежда, в которой он почти отморозил себе всё, что можно, была всё ещё сыроватая в некоторых местах, но и не влажная настолько, чтобы не надевать её, по мнению Юнги. — Ничего, — Джун его передразнивает. Намджун стоит у порога около маленькой табуретки, оперевшись плечом о стену, и смотрит на собирающегося наружу Мина, что целеустремлённо вжикает молнией на ботинках и поднимается. Отсутствие какой-нибудь той же шапки на голове, чёрная куртка, что сомнительно согревала, угольного цвета кофта, что висела на нём почти как на вешалке, неплотные чёрные штаны и демисезонные ботинки - всё это не очень радовало Джуна. Он рад был бы отдать даже свою куртку, но она была у него одна, да и не думает, что Юнги был бы рад такому подарку. Юнги стоит и недолго смотрит Намджуну в глаза, а после, как прорезает воздух, говорит: — Пошёл я тогда. — Надеюсь, не варианты с двумя местами, куда можно было бы без проблем пойти. Намджун неловко усмехается, опустив голову вниз, а после смотреть ответно на Юнги. Намджун легко оттолкнулся от стены и встал перед Мином. Сейчас этого «ребёнка» он должен выпустить, как птенца, который не всегда может летать и не падать также легко, как некоторые его примерные сверстники. Они смотрят друг на друга ещё около минуты и Джун сделал шаг, чуть приклонившись вперёд, чтобы дотянуться до двери и открыть её. Он дёргает ручку и входная дверь приоткрывается, возвращается на своё место и наблюдает, как Мин уже потихоньку сам выходить из этой квартиры. Последний раз вот так вот развернувшись перед ним, Юнги уже почти полностью закрыл дверь по ту её сторону, но в последний момент распахнул и выпалил: — Спасибо. В этом «спасибо» он сумел, не думая, собрать искреннюю благодарность, которую он отдавал Намджуну за всё, что он сделал для него. Даже что Мин не просил, было важно для него, и Намджун помогал ему в этом. Мин также знает, что мог вести себя в некоторых моментах, как неблагодарная скотина, но внутри него было совершенно противоположное чувство. Джун не успевает что-то сказать в ответ, как замок защёлкивается и этот щелчок глухо раздаётся не то что по всей квартире, но и в нём, Намджуне. Он почувствовал себя тем, кто по-настоящему важен, хоть и Юнги с виду и по идеи не давал себя так ощущать. Нечто было в Мин Юнги такое, что Намджун мог высоко оценить. Он его вдохновлял. Может, та самая откровенная невинность, что хранилась где-то глубоко и еле-еле могла отразиться в миновых зрачках, промелькнуть и исчезнуть как навсегда? Первый вдох свежего уличного воздуха для Юнги, который даётся с такой лёгкостью, будто он взлетел на небеса. Снег остро сверкает и медленно тает под яркими солнечными лучами. На голубом небе ни одного облака, а ветра как не бывало. С некоторых крыш свисали, как иглы, сосульки, которые показались Юнги потенциальным орудием убийства. Оттаявшие дорожки, на которых можно было увидеть голый чёрный асфальт, где в неявных углублениях собирались наполовину замёрзшие лужи, от которых свет отражался прямо Юнги в глаза. Юнги поморщился от такого предновогоднего подарка ему от природы прямо в лицо и, немедля, зашагал прямиком в предполагаемую сторону, откуда он сюда приволокся. Будто кто-то шёл с обувью на каблуке, Мин непроизвольно создавал такие звуки подошвой своих пуленепробиваемых чёрных ботинок, которые носил, как и его спортивки, давно. В какой-то мере ему даже нравился такой звук. Он не доставлял ему какого-то прямо особенного чувства, но коем-то боком симпатизировал. Кому-то нравится игра на пиано, кому-то - мелодия капели, долгие дискуссии птиц, а Юнги - как его подошва ботинок стучит по асфальту. Невольно наплывают воспоминания, которые, как могло показаться, стёрлись сами по себе, потому что он не помнит, что видел что-то подобное. Он знает, что он полу трупом лежал в снегу, но не может принять этого, так как не полностью даже воспринимает причину всего этого «выступления». Но перед его глазами картина, на которой он лежит в сугробе и смотрит в одну точку, куда-то вдаль. Проблема в том, что он не помнит этот момент, даже когда он примерно был: в конце, в начале. Принятие такой вещи даётся Юнги пока с небольшим трудом, но он знает, что так длиться долго не может и ему лучше принять всё, что с ним уже давно случилось. Также не отстаёт мысль о Чимине и Чонгука, которая наплывала на воспоминание с туманной ночи и топила, как одну волну более мощная. Это утягивало Юнги за собой на всю ту свалку мыслей и воспоминаний, которые у него когда-либо были. Дело в незнании, которое окружало Мина. Знает ли он, что не один такой? Конечно, нет. Ведь, если Чимин не знает определённых деталей, которые не мешают жизни, то зачем о них беспокоиться? Могли бы они многое поменять на нынешний момент?

***

— Да. Чимин без сил бросается на свою кровать. Лёгкая ломка в теле раздражает его, даже когда расслабляется и она не проходит. Он устал от внешнего мира. И тот врач, что отнял у него немало времени. Так хотя бы подарил за всё хорошее тому ресепшионисту, который был без элементарного бейджика, чтобы хоть ему надгробие правильно подписать. Чиминов взгляд упирается в стену, будто держит её, подпирая. Внутри болит всё и одновременно ничего. Хаотично разрывает в клочья, но в то же время и оставляет в покое, оставляет неподвижным до бесчувствия. Будто что-то лежит внутри и не даёт свободного вздоха. Необъятное чувство тоски разъедает его, как кислота. Тэхён бесшумно входит в комнату Пака и еле слышно закрывает её. Стоит некоторое время в ступоре, уставившись на хрупкую спину, а затем тихо крадётся к кровати. Садится на самый край кровати, не отводя глаз от Чимина. Тэхён хочет помочь Чимину, но не знает чем. Видеть его таким - сплошное мучение. Знать, что он чувствует, - словно самому гореть в огне. По правде даже не знает, что хуже из этого всего: не знать, как помочь, - сплошное мучение или гореть в огне. А может даже что лучше из вариантов? На спинке стула была брошена белая пара штанов. Три белых кружки из-под кофе с молоком располагались на чёрном письменном столе, где были, помимо всего, разбросаны пару фанатиков от конфет и небольшая стопка учебников. Настольная бежевая лампа, не работающая уже около года, стояла, как рабочая, и никого особо не беспокоила. Только однажды Тэхён мучался с ней и думал, что сломал её, когда пытался включить свет ночью, чтобы найти на столе свой недопитый кофе. Уже начал придумывать, что скажет. Вдруг на него посветили фанариком, включённый на телефоне, а потом хрипло и тихо слышно спросили довольно очевидный вопрос:«Ты что забыл в моей собственной комнате в... 7 утра... Тэхён, в 7 утра...» Комнатная температура оказалась несколько ниже, которая должна была быть. Ким оправдал это как то, что Пак проветривает комнату каждый раз, когда заходит в неё. Хоть ему по началу было и не совсем комфортно в таких условиях, но позже привык. Тем более, это не его жильё и он здесь как гость. Чимин лежит как мертвец - совершенно не двигается. Чудилось, он даже не дышит, смотря на его грудную клетку и попытку Тэхёном отследить, что он вообще живой. Ким неподвижно сидит. В один момент он аккуратно поднимает свою руку, слабо сгибая в локте, и медленно передвигает левую руку по удивительно мягкому одеялу в сторону Пака, потому что она была ближе к нему. Пак любил мягкие вещи. Ким следит за своей кистью руки, что нагло подбирается ещё ближе к полусогнутым ногам Чимина. Останавливает, как почти касается кончиками пальцев чиминова бедра. Было бы неправильно сейчас продолжить то, что он задумал. Чимину плохо, а он, с виду, лезет и пристаёт к нему. На мгновение корит себя за то, что он не бесполое создание, которое может взаимодействовать с другими, как с людьми, а не с животными. Корит, что не имеет хоть того же статуса доверенного приятеля для Пака. Но всё же Тэхён не хочет, чтобы Чимин понял его неправильно. Прибирает свою же руку к себе и останавливает на половине, когда, полное разочарования, тоски, лицо повернулось к нему, наклоняясь как бы вниз. Но и глаза, в которых был чётко виден маленький лучик света, зацепились за те чёрные, что показались Паку кандидатами на место той же живописной картины в Лувре. Чимин водит глазами по малость напряженному Тэхёну и едва молвит, от чего последнего приятно обдало потоком тепла извне: — А знаешь, я не буду его искать. Подобно песне, это выражение доносится до кимовых ушей, а там превращается в настоящее произведение искусства. Заливается внутрь и начинает царить и заведовать тем же кимовым мозгом, что на некоторое мгновенье работать отказался. Хоть это было и странно, потому что ещё полчаса назад Чимин готов был горы свернуть и добыть кровь единорога, чтобы найти Юнги, а сейчас он стал чем-то, что можно просто выкинуть из своей жизни, как хлам. Это ещё больше запутало понимание о их отношениях, хоть даже и полностью Тэхён их не понимал. С менее уверенным голосом, чем обычно, Ким продолжает : — Почему? Одно слово, как все тысяча, далось ему как маленькое испытание. Смешанные эмоции и ощущения, порождающие что-то ещё более необыкновенно странное внутри него. Честно говоря, Тэхён хочет сам себя «ёбнуть». — Я решил отпустить его. Мало будет сказать, что Тэхён не знает, что теперь даже сказать. Только что Чимин лежал как овощ и был подобен грязевой фигуре, что застынет и будет в таком положении всегда, пока её кто-нибудь не расшибёт, либо она сама не слезает вниз и не превратится в лужу грязи. Тэхён глядел в паковы глаза, глупо моргнув пару раз от озадаченности. Если для него он всё же притворяется и попросту не хочет вовлекать Кима, да и в дальнейшем посвящать в свою личную жизнь? Решает, что проживёт - увидит. — Я приведением стал? — Чимин окликает застывшего, задумавшегося Тэхёна. Последний, как ожил, забегал глазами по чужому лицу и проронил тихое:«Прости. Я задумался». — Смотря о чём именно. Ласковая улыбка Чимина на его же шутку творила с Тэхёном сомнительные для него вещи. Словно он на седьмом небе от счастья, но старается в какой-то мере контролировать это. Плохо это у него, конечно, получается. Ким смущённо улыбается и отводит взгляд куда-то в сторону, убирая его на пол. — Какой же ты не культурный, Пак Чимин... — также отшучивается Тэхён. — Каждый думает в меру своей распущенности! — Чимин возмутился и смог приподняться на один локоть...