цвести, увядая

Чимин неспешно несёт большой поднос с разнообразием еды прямо в свою комнату, стиснув между зубов край от пачки с чипсами. Ногой он слабо пинает дверь и стоит, ждёт, пока дверь сама откроется достаточно, чтобы он зашёл. Глазам сразу же становится комфортно от темноты в его «пещере». Только экран от ноутбука ярко светит Тэхёну прямо в лицо своей разноцветной картинкой. Он, сидя на полу в кругу подушек и мягких игрушек, поворачивает голову на тёмный силуэт, что стоит в объятиях света, но не поддаётся и остаётся неизвестным до тех пор, пока не проходит вперёд и не закрывает дверь. В темноте видны слабые черты чиминова лица, что грезятся Тэхёну всё также невероятным, как и в тот первый день, когда Чимин ещё не приходил в себя. Чимин садится на одну из своих подушек на полу, рядом с Тэхёном и осторожно ставит поднос, дабы не раскидать сейчас всё, что есть на нём. Ким с любопытством смотрит на еду, на которую падает свет от экрана, и пытается различить где что. Пак же устраивается на месте поудобней, передвинув подушку по несколько сотен раз. — Ты вообще уверен, что мы это съедим? — с искренним удивлением Тэхён перекидывать взгляд от Чимина к куче всякого. — У тебя как вообще руки не отвалились... На вид, поднос правда внушительных размеров, если сравнивать его с Чимином. Должно быть, у него по правде должны были отвалится руки после такой тяжести. Эта «куча всякого» состояла из двух глубоких тарелок с кимчи с говядиной, две яичных лапши с креветками и двумя яицами, отдельное блюдо с небольшим куском тирамису, пока целое и невредимое красное ведёрко мороженого, полная бутылка содовой, что плавно отливала благодаря свету от экрана белыми полосками на одежде Тэхёна, и взбитые сливки в белом балонне. И именно всё это Пак нёс с собой на подносе, поставил его на пол, а сейчас, по мнению Тэхёна, собирается съесть всё добро, которое там было. Для него это удивительно. Сам он даже половины бы за раз не съел, но, судя по всему, они тут будут сидеть, пока либо Чимин не заснёт, либо не съедят всё. — Магия, — с нотой бездушия Чимин отозвался на кимово дивление. — Странно, что ты ещё... «Такой худой», — хотел было продолжить Ким, но решил промолчать и заткнулся. Всегда ли он столько ест? Устраивал Чимин такую же когда-то посиделку с Юнги? Это сейчас важно для Чимина? Он может отказаться от предложенного «шведского стола»? Почему он ведёт себя так с ним? Непонятно. Для Кима всё равно загадка, что нашло с Чимином. Для него не бывает так, чтобы человек вот так вот сразу отошёл от своей головной боли, что преследует его много времени. Спрашивать об этом Ким посчитал ненужным. Захочет - расскажет. Также и Чонгук. Никто не знает, куда на сей раз отправился Чонгук, но это не ново для Тэхёна, который наблюдает такое поведение уже который год. Исчез - значит так нужно было и это не поддаётся объяснению. Его даже никто не остановит, что можно было говорить о том, чтобы просить его о чем-то. Испарился, тогда пускай. Волноваться за такую особу Ким больше не собирался. О Мине он даже малейшего понятия не имеет, что с ним. Так что это остаётся для него почти такой же тайной, как то, куда ушёл Чонгук, который ничего даже не сказал на последок. Чимин нажимает пробел на клавиатуре ноутбука и картинка начала двигаться, заставка, а он уже берёт в руки палочки и достаёт свою заветную порцию кимчи с говядиной. — Бери, не стесняйся, — Пак уже кладёт за щеку кусочек говядины. — Кому ещё надо стесняться, — в ответ Чимин самодовольно ухмыльнулся и продолжил есть. Тэхён потупил, засмотревшись на поедающего говядину Чимина. Даже когда он ест, он кажется настоящим ангелом. Такой ангел побуждает желание никогда не отпускать его. Ким очнулся, когда на него начали пристально смотреть в ответ. Ким тоже взял кимчи, уже переведя глаза на начинающийся фильм. Он чувствует себя теперь несколько неловко после такой незначительной стычки взглядами...

***

Сырость в помещении раздражает нос Юнги и он чихает. Он проходит вперёд, не снимая обуви, потому что даже через подошву он чувствует, как холоден пол. Тихий стук раздаётся по его квартире несколько раз, а после прекращается, когда руки опёрлись о подоконник, а минов корпус потянулся вперёд. Через окно видны все те же пейзажи с пустыми дорожками и забором. Когда-то здесь он сидел одним необыкновенно обыкновенным вечером... А сейчас смотрит в унылый день и устало зевает. Отрывает холодные ладони от такой же холодной поверхности и поворачивается к окну спиной, смотря на давно привычную ему квартиру, где он живёт сколько времени. То ли на миново удивление, то ли на его обычай, всё здесь такое серое, что хочется на секунду разукрасить во мгновенье во все цвета радуги и не пожалеть. Жалкая картина, от которой Юнги отрывает глаза и идёт в спальню. Ему сразу припомнилось кровать Намджуна, на которой не было так одиноко. Он внезапно осознаёт для себя, что не хочет быть одним. Хочет знать, что кто-то будет рядом. Такое чувство поглощает и не хочет хотя бы выплюнуть обратно. Не сказать, что он привык, но ему необъяснимо хочется побыть с кем-то. За подобные приливы нежности Юнги недолюбливает себя, считает окончательным психом. Юнги медленно проходит по всей спальне, обходя кровать и замечает в углу холст, повёрнутый лицевой стороной к стене. Он знает, что это. Подходит почти вплотную, наклоняется и рукой чуть отпирает от стены и ловко хватает одной рукой, а после кладёт на две ладони и тихо любуется. Масляные краски, что однажды красиво легли, застыли так, как Юнги нужно было. Наверное, это один из случаев, когда он рад, что нарисовал что-то. Игра цветов, которыми Мин тогда увлёкся и сейчас не жалеет. Возможно, он жалеет больше об игре тёмных оттенков и насыщенных цветов, которые до сих пор остаются еле видными, но светло-серыми пятнами на руках. Мин оставляет холст в покое, положив его на кровать и сам садится на край кровати со стороны окна, на его личную половину, если считать, что здесь теперь законное место Чонгука с другой половины. Ему вроде ничего не хочется, даже дышать. Но внутри что-то непонятное и глупое рвётся наружу. Такое самого Мина, конечно, немного пугает. Никогда такого не чувствовал, оттого и не знает, считает довольно странным. Даже нежелание жить ему объяснить легче, чем это. Чего от него хочет его собственная душа - непонятно, или же просто он не хочет этого понимать. Чешет зудящий затылок и смотрит всё также вперёд. Лень смотреть куда-то ещё, как не на мутное серо-голубое небо. Отклоняется чуть назад, опираясь рукой о мягкое одеяло. Место, куда он положил свою ладонь на этот раз, кажется ему тёплым, будто здесь кто-то был. В надежде проводит рукой по одеялу в разных местах и эта надежда медленно рассыпается на мелкие песчинки. Ему показалось, одеяло всегда было таким тёплым, когда трогаешь его. Было ли это всё тогда иллюзией теплоты с Чонгуком и... Как током бьёт, приходит мысль о Чимине, о котором он так долго думал по пути домой. Ему припоминается история Джуна о том, как какой-то парень искал своего близкого, по всей видимости, человека. Он искренне пожелал, не зная никаких точных лиц из того случая, чтобы тот потерянный нашёлся и не мёртвым в какой-нибудь забытом овраге, а живым и невредимым. Нужно всё объяснить Чимину или дать хотя бы понять что его сердце бьётся и он дышит. Он ждал встречи с ним и хотел увидеть его. Юнги не мог оставить это просто так. Что-то вроде проблемы, которую нужно решить, но для него это нечто большее, чем просто дилемма. Эти стены не держат его, Мин может спокойно идти. Скользит глазами по старым обоям и встаёт ровно с тем, как громко выдохнул воздух, что ненадолго задержал. Уже твёрдо стоя на полу, он делает первые шаги на пути к тому, кто ему дорог даже после всего, что произошло...

***

Одни и те же деревья, тропинка, полутёмные дома и тёмно-синее небо, которые уже начали перекрывать не самые яркие облака. Холод пытается пробраться под куртку, а там и под одежду, но сдаётся и он только легко покусывает Юнги за ноги и затылок. Нос чешется от мороза, который он вздыхает, а после превращает в тёплый воздух, который вскоре остаётся в массе холодной погоды. Фонари, что не равномерно светят: примерно через каждые 2 столба горит один фонарь, а остальные либо потухли либо не работали с самого начала; Юнги мог посчитать даже в своём уме по пути, по которому идёт к дому Чимина. Он надеется, что он будет дома и нигде не шляется сейчас. Иначе он придёт и будет выглядеть отчасти как дурачок, что бегает за своим другом и не даёт ему покоя. Но он не боится этого. Стремается лишь тёмных углов, которые он проходит через пролёты среди скучных зданий, и людей, которые пока мирно идут и никого не трогают. Он всё ещё побаивается ходить одним даже в 8 часов вечера, когда ещё недостаточно темно, но достаточно для тех, кому интересны рандомные плотские утехи. Мину это гадко и кажется не совсем безопасным. Некоторые воспоминания нагрянули на него, когда он прошёл знакомое место около одного ещё более знакомого до боли забора. — Любишь, когда берут под хвостик, или может что-то другое? — раздаётся прямо под ухом Юнги. Он чувствует, как его шею противно облизывают, от чего хочется блевануть прямо сейчас. Внутри всё сжалось и неприятно зудит. Боль, которая изначально была от рук, что делают больно физически, от падения на землю, теперь стала исходить из ниоткуда. Тело будто уже чувствует далеко не приятные ощущения уже сейчас. И этому не мешает то, что с Мина буквально грубо рвут одежду, утыкают его почти носом в сырую почву, сжав в крепкий кулак мягкие волосы. Даже сил поднять руки нет. Будто рук у Мина нет в принципе. Он их не чувствует больше. Юнги не понимает, что он плачет, что его слёзы, текущие одна за другой, уже впитывает земля. Его голые бёдра обдаёт холодный ветер, от чего не знает, куда деть себя. Он рывком попытался встать, но его лицом припечатали к земле, будто они одно целое. Его малоприятно держат за волосы, но тут же он чувствует не более утешительное... По его ягодицах провели что-то настолько отвратное, что захотел вмиг убежать, даже если ему выдерут целый клок волос. Дрожь раздражающе прокатилась по всему телу. Чувствует, как что-то попытались сразу впихнуть одним толчком через колечко сжатых до боли мышц. И так по несколько раз, пока... Юнги почувствовал на своей шее что-то очень холодное до такой степени, что он готов был потерять сознание на раз-два. — Либо ты расслабляешь свою задницу, — к горлу, как стало понятно, подставили нож с неутешительно острым лезвием, — Либо я буду ебать тебя мёртвым. Не очень заманчивое предложение так умереть для Юнги, но и не самое худшее. По крайней мере, он не будет больше что-то чувствовать... Он больше никогда бы не почувствовал, как его теснота, будто испарилась сама по себе, а на смену пришла режуще-колющая боль от того, как его прямую кишку прямо сейчас кто-то старается разорвать, и у него это отлично получается. Как обжигает всё на свете, чужая рука схватила Юнги за бок, впиваясь ногтями в кожу. Мин пытается не налегать в сторону, где лезвие было впритык к его горлу. Прошло совсем ничего, а шею начало сводить. До жути неудобно, хочется навзрыд биться... Только об что? Меж двух половинок чувствуется, как течёт вязкая слюна. Нельзя сказать, насколько Юнги чувствует себя животным, чувствует себя никем. Это чувствует только Юнги. Мерзкое хлюпанье доносится до мировых ушей, а там превращается в самые противные для него в мире звуки. Больно. Юнги никуда не смотрит, даже глаза не закрывает, чтобы ещё больше не концентрироваться на нынешних ощущениях. Он больше не чувствует своего тела, потому что только знает, что сейчас ему плохо. Ему очень плохо — Шлюха... В один момент всё прекращается. Юнги просто лежит. Он не знает, сколько времени вообще прошло. Сколько его имели и сколько он уже лежит. Не знает, что ему холодно и он молча продолжает умирать как ментально, так и физически. Первое, что начинает понимать Мин, - это то, что что-то течёт по его ноге. Собравшись со всеми силами и какими-то мыслями, он передвигается руки почти под себя и разгибает локти, поднимая наверх свою уставшую тушу. Юнги сумел собрать свои ноги вместе и кое-как присесть на колени. Ещё какое-то время сидит так, оперевшись руками уже в свои коленки, а потом тянет одну из рук к своему бедру, на котором что-то противно тянулось. Дотрагивается пальцами до раздражённого места, будучи почти голым в драной рубашке, и чувствует уже на пальцах, как что-то густое и жидкое теперь было на них. Было не слишком светло, но и не так темно, чтобы ничего не видеть. Юнги смотрит на свою руку и видит то, чему отказывается верить уже целые пару секунд, как он это лицезрел. Он растопырил пальцы немного в стороны и наблюдал, как что-то бордовое и белое тянулось вместе на расстоянии этих расставленых в стороны пальцев. Одна полоска, что густо тянулась между указательном и среднем пальцами медленно провисала вниз под силой своей же тяжести, а после осела на миновой ладони в виде одной густой капли и начала также медленно течь вниз, собирая по пути другие жидкие красные пятна. Рука, заляпанная своей же кровью, но вдобавок и чужой спермой. Маленькая истерика забралась в минову голову. Он понимал, но отказывался делать этого до конца. Лучше он чувствовал бы собачий холод, что обнимает его со всех сторон и жмётся, чем будет сидеть вот так теперь один. Его «доброжелательный» однокурсник, похоже, ушёл давно, оставив после себя не самый желательный сюрприз для Юнги... Юнги не хочет досконально вспоминать то неблагоприятное событие, точнее не хотел. С долей отвращения убирает глаза с того места, где он был заляпан бог чем, и идёт дальше. Уже более приятно узнаваемые места. Постоянно открытая кофейня, в которой работают очаровательные девушки и всегда мило улыбаются тебе, когда ты заказываешь у них что-либо, симпатичные баристы, что обычно спокойно беседуют о чём-то забавном и непринуждённо заставляют остаться, дослушать очередную историю за чашкой карамельного латте, когда за окном лежат глыбы снега и льда. Детская площадка, на которой были только две качели, которые Юнги и Чимин пытались мягко отбить у маленьких детей, чтобы посидеть на них с отмазкой:«Вспоминаем детство». Это всё, что Юнги наблюдает до тех пор, пока не погружается в мысли о том, что он будет говорить, если вообще будет. «Сказать, что по своей вине почти замёрз насмерть или что уходил сам не знаю куда? «Извини, что так заставил тебя волноваться» или «Я жив и здесь, чтобы обнять тебя»?» Мин запутался. Встаёт около хорошо известного ему забора Чимина и опирается о него спиной, засунув руки в карманы. — Что сказать... — раздаётся под миновым носом. И он стоит на холоде, думая о предстоящем диалоге... Его внутренний голос прерывает захлопывающаяся входная дверь. Шаги постепенно раздавались всё ближе и ближе к калитке, около которой как раз-таки и стоял Юнги. Он не знает, что сделать: уйти, убежать, спрятаться; поэтому выбирает стоять на месте и своего рода ждать своей очередной микросмерти. Калитка распахивается и на улице показывается Чимин, что вышел вынести чёрный пакет полный мусора. Он смотрит вниз, прямо на пакет, поэтому, когда уже выкидывает пакет в большой мусорный бак недалеко от дороги, а потом разворачивается в сторону дома, то уже тогда видит почти полностью в чёрном парня. Чимин смотрит на Юнги. Глаза слезятся сами по себе от эмоций, которые вместе с комом в горле подкатывают наверх. Это Юнги, которого, которого он так упорно искал в его напряжённое отсутствие. Чимин, стараясь не делать лишних движений для себя же, чтобы не оступиться и не упасть в объятия истерики, делает пару шагов в сторону Мина, который, в свою очередь, будто собрался что-то сказать, немо приоткрывает рот, а затем закрывает. Чимин не понимает, как продолжает стоять в ступоре после попытки подойти. По щеке неприятно хлестает кнутом холод по одной линии, где успели протечь несколько капель слёз. Юнги осознаёт, что, если ничего сейчас не сделать, то может произойти что-то нехорошее. Он уверенно шагнул, но только один раз, потому что слышит пронзительное: — Не подходи! Юнги вновь чувствует себя животным, которое ничего в этой жизни не заслужило. Снова нельзя приблизиться, обнять... Он помнит, чем это в итоге закончилось, поэтому и делает ещё один шаг. — Не подходи ко мне, блять! И вновь... Теперь это не кажется Юнги чем-то похожим на тот случай с Хосоком. Чимин, похоже, уже вкладывает свою душу с свои же слова. Это потиху заводит в тупик. С уст Мина доносится только слабое и хриплое: — Почему? С ожиданием ответа в глазах он смотрит на Чимина, что стоит в паре метров от него с скрещенными руками на груди. Видимо, он ёжится от холода. Прямо сейчас Юнги готов дать ему свою куртку, но, наверное, даже он даром ему сейчас не сдался. Чимин продолжает непрерывно смотреть на Юнги, иногда всхлипывая и моргая, чтобы глаза окончательно не сгорели на таком «горячем» холоде. Он знает, что должен хоть что-то сказать, чтобы в конец не заводить в тупик. Невольно Пак кривит губы, пытаясь контролировать это хоть в меру, чтобы не выдать себя за полного нытика, также бесконтрольно подрагивая подбородком. Ему хочется лезть на стену, насколько он чувствует себя слабым, но хочет чувствовать себя и не безнадёжным. Чимина это вдобавок ко всему раздражает. Он слаб перед Юнги. Не может ему сказать ему что-то плохое, потому что это Юнги. Но также он должен поставить что-то в противовес, потому что он исчез без вести на столько, сколько он бы себе не позволил, если бы пропал он, а Мин бы искал его. Обида и счастье борются между собой и не дают гарантии, что это скоро закончится. И показателем существования это войны является такое поведение Чимина в этой ситуации. Он не знает, как поступить, чтобы было правильно. Да, он всё ещё хочет, чтобы в мире существовало такое слово и понятие как «правильно». Не хочет поступить с кем-то несправедливо или оставить кого-то в недоразумении, что сейчас, правда, у него хорошо получается. Но Чимин чувствует себя пока только слабым и не может противостоять самому себе. — Просто уходи, — Чимин ответил. И довольно ясно. Но Юнги недостаточно только этой информации. — Я знаю, я застав... — Мин чуть ли не полностью протараторил это. — Я искал тебя везде, — Чимину всё равно, как отрезает. Дальше добавил, — Тебя даже не было в ёбаной больнице! — и тут начинают наплывать воспоминания и о ресепшионисте, и о том враче... — Мне ничего не ответили. Даже этот, как его там звали?.. Какой-то Намджун напиздел, что ты его давний знакомый и я какого-то хуя даже не знал об этом! — а глаза Юнги становились всё шире и шире. — Ты понимаешь хотя бы это? — Чими, я не... — Не трогай меня, хорошо? «Ничего не хорошо». Но что остаётся? — Хорошо. Юнги приподнимает две ладони вверх и показывает их в знак, что вопросов нет и он всё прекрасно понял, хотя он ничего не понял и всё ещё не понимает. Вопросов, на самом деле, больше, чем должно было быть. Он хотел объясниться, дать обоснование, что вообще произошло, но, возможно, это уже не важно. Юнги отходит на приличное расстояние от Чимина и продолжает наблюдать за его чёрно-беловолосым другом, каким тот казался в полутьме со слабым отсветом от дальнего фонаря. Пак быстрым шагом рванул с места прямо в проём через забор и хлопнул калиткой, от чего забор даже малость пошатнулся. Юнги больше не услышал шагов. «Что случилось с Чимином?» - вопрос, который, по всей видимости, останется у Юнги на следующий год. На красный минов нос упала маленькая снежинка и тут же растаяла. Маленькие белые хлопья медленно кружились с неба и летели прямо на голую землю. Мин развернулся в ту сторону, откуда пришёл, и зашагал туда, но хотел убедиться, что с Чимином всё будет хотя бы примерно в порядке. Он проходит ещё чуть дальше и встаёт на носочки вплотную к забору, чтобы было удобней смотреть. Он слабо схватился за верх этого ограждения и зацепился глазами за окно, которое выходило в комнату Чимина. В комнате горел свет, а там виделась чья-то тёмная макушка. Юнги хочет поверить, что это и есть Чимин, но это не макушка Чимина. Прищурившись, Юнги замечает идеально сдалека прямой нос, совершенно чужие губы и глаза... Это достаточно ему, чтобы с виду понять, развидеть в этом человеке Тэхёна. Того, кто так отчаянно пытался в его глазах ухаживать за Чимином. А сейчас он сидит у него в комнате и даже на его кровати. — Чимина, вот оно что... «Сразу бы сказал». Юнги противно даже для себя усмехнулся и ещё ненадолго задержал взгляд на Киме, который сидел и ждал кого-то. «Чимина, наверное, ждёшь. Ну-ну». Мин не зол. Он обиден также, как и Чимин. Дорога домой уже не кажется такой длинной и мучительной, как это когда-то было. Если он шёл по ней сначала с одной идеей - увидеть Чимина, то сейчас с идеей никогда больше не приходить туда, где может на все 100% можно увидеть Чимина. «Если он мне ничего не сказал, что почему я должен что-то говорить?». Юнги, кажется, мало-помалу начинает всё более слетать с катушек, когда вспоминает о «предательстве» Чимина. Именно, для Мина Пак теперь «предатель». «Хотел бы - сказал». Окончательное решение Юнги, после которого хочет перестать вообще думать о нём, даже как об обычном человеке. Осадок после этой встречи остаётся на Юнги, пока он всё также стучит ботинками об асфальт, создавая цокот. Фонари либо стали светить более ярко, либо на улице стало ещё темнее, чем те же полчаса назад. Дорога домой кажется более... Обыденной? Нет больше той нотки ощущения, что где-то тебя точно ждут. Мороз под 0°, который когда-то переменялся на лёгкую прохладу 5°, сменился на температуру всех - 10°. Мин не хочет признавать, но ему плохо и нуждается в старом добром тепле. — Ты ж моё маленькое счастье... Чимин аккуратно укутывает Юнги на своей кровати в тёплый плед и суёт ему в руку кружку горячего шоколада. — Ты что вообще делал на улице в такой ужасный ливень? — Хотел послушать с тобой новый альбом «паники на дискотеке». — Боже, почему ты сразу не сказал?.. Знакомое место. Развалившеяся остановка, которую Мин назвал для себя «подвыпившей», предпредпредпоследний квартал до его дома, угол парка, огороженный забором. На заборе был поводок с ошейником, но уже не было собаки. Что с ней стало? Мину тоже это интересно. Было бы и дальше неплохо гадать, куда делась собака, но эти гадания приостановила физиономия в бежевом пальто, что красовалась около своей чёрной тонированной, припаркованной около остановки, «машинки», как Юнги обозвал её для себя. Юнги подходил всё ближе и ближе. А чем ближе, тем медленней. Он и вовсе остановился, когда оказался в считанных метрах от автомобиля. Всё это время на него глазел этот парень в бежевом пальто, который, как понятно, был Чонгуком. Один из вопросов, который посетил Юнги, оказался «Что он здесь делает?». И правда, лучше бы не делал. — Что забыл в таких отдалённых краях? — Юнги начал после того, когда Чонгук отслонился от своей «красавицы» и встал перед Мином, засунув руки в карманы пальто. — Если скажу, что тебя, то это устроит? — немного помолчал, Чон всё же ответил на вопрос. Юнги, признаться, это не совсем радовало, но и не совсем огорчало. Хоть кому-то он нужен. И плевать, что он не знает намерения того, кто «забыл» его здесь. Если его хотят завести куда-нибудь за углы и убить, то он был бы сейчас очень даже не против. — Ладно. Ну, ты крепись, — Юнги поднял в воздух свой на момент сжатый кулачок и сразу же опустил, разжав пальцы. — Живи тут как-нибудь... На последнем слове Юнги тронулся дальше в сторону дома. Его не очень интересовал разговор с Чонгуком, как сам Чонгук. Но Чонгук не давал о себе много знать, Мин это понимал, поэтому решил лишний раз не трепать себе нервы. Поэтому он вынужден идти дальше. Ему сейчас, по существу, по идее ничего не интересно. Так что он просто продолжает идти. Не уйдя дальше, к сожалению или счастью, чем пару метров, его вдруг окликают одновременно со звуком открывшейся дверцы машины: — Садись.