Забытые искры

      Некромант, гортанно рыча от злобы, вышел из комнаты багровой ткани, рывком закрыл проход плотным пологом и отправился к себе в кабинет. Четырехголовый Тетра едва поспевал идти со скоростью Черногляда и негромко беспокойно каркал. С тех пор, как в шатре поселилась Ласточка, прошло уже несколько месяцев, и все эти несколько месяцев глава секты был в отвратительном состоянии духа. - Не привыкла она, видите ли... Не ест, не пьет, льнет к этому ублюдку... Ррх, нужно было не заморачиваться и отыскать кого попроще на роль матери наследника!       Стремясь хоть как-то расслабиться, Черногляд уединился в надежно скрытом от чужих глаз и ушей кабинете и отправил расторопного слугу позвать одну из своих любимых молоденьких учениц. А в мягкой задрапированной комнате, в самом уголке, сжималась в комочек Ласточка.       Несмотря на то, что Черногляд не скупился ни на подарки, ни на заботу, за все эти месяцы она ничуть не изменила своего отношения к нему. Как только некромант заходил в комнату, девушку начинало лихорадить, а дыхание перехватывал ужас. Каждое его касание отдавалось на теле ледяным ожогом, каждое слово парализовало измученное сознание. Несмотря на обилие вкуснейшей еды и чистой воды, несчастная оставалась истощенной и слабой: поесть ее могли заставить лишь слуги, которых девушка не слишком боялась, из-за чего Черногляду каждый день приходилось призывать в свой шатер мирных юношей, чтобы те накормили пленницу. Сектант уже искренне жалел о том, что оставил ее в живых, однако сейчас сдавать позиции было слишком поздно: Ласточка забеременела.       Оставаясь в одиночестве, черноволосая либо засыпала тяжелым сном, либо же сидела без единого движения в дальнем углу комнаты, обхватив руками колени, коротая бесконечные часы заточения в оцепенении и прижимаясь к хладному Соколу. Постоянный страх медленно сводил Ласточку с ума, и лишь объятия возлюбленного частично приводили ее в чувство. Бедняга никак не могла смириться со смертью седовласого и потому, отрицая потерю, обращалась с нежитью как с живым. Часто она устремляла свои уставшие, но по-прежнему прекрасные синие глаза на его лицо, ловила пустой взгляд и улыбалась, беря за руку. Будто стараясь разбудить уснувшего вечным сном, Ласточка рассказывала Соколу о цветущей природе, которую не видела неделями, со слезами на глазах говорила о Зимородке, которого и в живых уже быть не могло...       Иногда девушке становилось легче - страх отходил на задний план, просыпался голод, а одиночество не сжимало горло до потери дыхания. В такие моменты она, будто виновато прикрывая ладонями уже округлившийся живот, подходила к Черногляду и просила выпустить ее из лагеря погулять. Обычно некромант соглашался и отпускал ее под надзором Сокола и Тетра: фактически, так сектант сам следил за тем, куда идет его пленница, и шанса убежать у нее не было. Да она и не пыталась: Ласточка осознавала, что идти ей попросту некуда. Так, в сопровождении неживого солдата и костяной птицы девушка каждый раз направлялась в одно и то же место - в руины. Словно пытаясь уловить нить прошлого и перекроить узор судьбы, Ласточка приходила на один и тот же берег, где когда-то лежала сумка Сокола, шла по заросшим травой следам и неизменно приходила к каменной плите, где был оставлен Зимородок. Там слабым голосом обезумевшая от горя мать звала свое дитя, искала вокруг, словно ребенок мог дожидаться ее невредимым где-то рядом, а после падала на плиту и рыдала, будто придя на могилу. Ее горестный плач всегда забирал последние силы, из-за чего Черногляду приходилось вновь брать контроль над неживым Соколом и относить черноволосую в лагерь, чтобы вернуть в чувство как можно скорее. Некромант больше волновался за будущего ребенка, нежели за Ласточку, но делать нечего: отделить плод от матери он не мог, а значит, приходилось заботиться о самой девушке.       Вот и сейчас она только-только была возвращена в лагерь после прогулки и без единого звука прижималась к рукам Сокола. Слезы уже высохли, а горе сменилось туповатым оцепенением. Сон не приходил. Руки бесконтрольно оглаживали то ладони светловолосого, то собственное тело. В очередной раз они коснулись округлого живота, и девушка как-то по-новому обратила внимание на то, что внутри нее растет жизнь. Может быть, все, что сейчас с ней происходит - лишь страшный сон, а когда она проснется - то окажется в родном, мягком гнезде рядом с живым Соколом, а этот будущий ребенок - Зимородок? - Сокол... Мы спим?       Тонкая рука легла на плечо неживому. Солдат повернул голову, нечетко посмотрев в глаза своей хозяйке, а та глядела на него с живым интересом, игнорируя пустоту взгляда. - Видишь? У нас будет ребенок. Это Зимородок, правда, Лён? А сейчас мы просто спим и это все нам кажется. - Ласточка опустила голову и грустно, надтреснуто усмехнулась. - Знаешь что, Лён? Давай с тобой ляжем спать и поскорее проснемся. Главное, не бойся, я же рядом!       С таким печальным успокоением Ласточка улеглась на большую, мягкую подушку и потянула парня вслед за собой. - Ложись рядом, любимый... Обними меня, хорошо? Спокойной ночи...       Молчаливый нежить послушно исполнил привычные команды, и Ласточка уютно устроилась в ледяных объятиях. Теплый, наполненный любовью поцелуй легким следом лег на неподвижные губы Сокола, после чего ослабевшая девушка мягко провалилась в объятия сна. В темноте комнаты остались слабо поблескивать лишь открытые глаза светловолосого. Ах, если бы только в этом мире поцелуй любви мог пробудить мертвых от вечного сна...