Забытые искры

      Необычайно тихий вечер опустился на измученную жаждой землю. Солнце ещё не село: оно едва коснулось золотистой каймой горизонта и обливало пустынные просторы слепящим янтарем. Длинные сизые тени змеились недобрыми тропами, и по этим тропам шёл к лагерю Зимородок. Чёрные локоны плавно покачивались в такт шагам, стекла птичьей маски блестели в сгорающем свете дня. Подбитые сапоги отстукивали хладнокровный ритм неизбежной мести.       Верхушки зданий уже виднелись совсем недалеко, и парень внимательно вгляделся в виднеющиеся шатры. С услышанных украдкой слов Лиса он прекрасно понял, где находится жилье матери, а потому шел уверенно. Решительности придавал и тот факт, что большая часть некромантов все еще была занята и сконцентрирована в центре лагеря, а потому вероятность быть обнаруженным безответственными и невнимательными, да к тому же уставшими сектантами была почти равна нулю. Шатер Ласточки стоял на отшибе от остального "жилого массива", - Черногляд из принципа держал ее вместе с Соколом как можно дальше от себя, - и тень, скользнувшую под полог плотной ткани, не заметил никто.       Ласточка почти не сменила своего положения за этот день и, видимо, вспыхнула болезнью после полной холода и нервов ночи. Из уютного, теплого одеяла она вовсе не выползла и лишь передвинулась к стене. Отчаяние и страх сковали ее разум, осекленевший взгляд был устремлен в пол. Да что там - вновь обезумевшая Ласточка была настолько парализована и подавлена, что даже не позвала к себе Сокола: Лис прочно вселил в ее душу поражение.       В шатре послышались размеренные, гулкие, словно гром отдававшиеся в ушах, шаги. Ласточка, дрогнув, поежилась, подсознательно будучи уверенной, что вернулся Грач. Пола ткани приподнялась, впуская в комнату парня. Девушка даже не обернулась... А Зимородок увидел её.       Её. Мать. Жалко скорчившуюся, сидящую на полу в одиночестве и, видимо, страхе. Больную. Страдающую... Заслуженно.       Из груди юноши едва не вырвалось злобное рычание, но вместо этого раздался шипящий, полный сдерживаемой ненависти голос. - Ты... ты...       Ласточка, услышав незнакомый голос, топорно дернулась и подняла голову, а Зимородок мстительно ухмыльнулся, сделав шаг ближе. Еще шаг... И рыже-синяя маска спала с его лица. В глазах горел гнев. - Привет, мама. Я жив.       В блестящих от слез глазах Ласточки вновь засветилось сознание... а следом ужас, смешанный с какой-то такой же пугающей то ли радостью, то ли безумием. Она поняла, кто стоит перед ней. К горлу подкатил ком, и без того хриплое, слабое дыхание почти остановилось, а сердце забилось, словно у испуганной птички. Несчастная была настолько истощена и шокирована появлением потерянного много лет назад сына, что не смогла вымолвить и слова. Зимородок же воспринял это как трусость. - Ты не ждала, что я выживу? Что я вернусь к тебе после того, как ты оставила меня умирать ТАМ, В ХОЛОДНЫХ РУИНАХ?!       Сдерживать ярость становилось все сложнее. Пальцы с хрустом сжались в кулаки и вновь цепко разжались. Ласточка молчала, не спуская взгляда с лица Зимородка, и всем своим видом молила принять ее. - Ты... Ты предала нас. Ты бросила меня на произвол судьбы... Ты предала Сокола, отдавшись Черногляду! Т-ты... У тебя даже сын другой!       Клокочущая, словно кипящее масло, ярость вырывалась из груди Зимы. Ласточка беззащитно спустила с себя край одеяла, обнажив тонкие, белые руки, и попыталась что-то сказать...       ...И тут же рука Зимы, словно стальной ошейник, вцепилась в ее шею, прижала к стене и заставила подняться на ноги. Тихо хрипнув, Ласточка задрожала и закрыла глаза. Пальцы сжимались на ее шее едва ли не до хруста, прерывая и без того слабое дыхание и останавливая кровоток. Настрадавшийся и уже не цеплявшийся за жизнь разум девушки помутился, окунулся в черный, тёплый и густой туман, оставляя управлять телом одни лишь рефлексы, заставляющие девушку слабо, безнадежно трепыхаться и конвульсивно вздрагивать. Лицо парня не выражало ни капли сожаления, а хватка лишь окрепла. - Предательница. Лгунья...       С невообразимым усилием Ласточка приподнялась и завоевала короткий вдох, продливший агонию еще ненадолго. Синие, больные и влажные глаза скользнули взглядом в последний раз по лицу любимого несмотря ни на что Зимородка. Слабеющее сердце матери глухо, коротко стукнуло, в помутненном сознании пронеслись смутные воспоминания счастливых дней в башне, когда рядом был и живой, невредимый Лён, и новорожденный, любимый и бесценный Зимушка... - К-как... п..похож... на от..ца....       Что-то дрогнуло в сердце Зимородка при этих странных словах... Но ненависть заслонила разум. Пальцы крепко сжали тонкую шею, и Ласточка сухо кашлянула, вновь слабо завырывавшись и закатив глаза. Ее тонкие ладони, сжимавшие крепкую, беспощадную руку сына, постепенно ослабли, задрожали и сползли, безвольно повиснув. Глаза закрылись, и лишь короткие судороги сотрясали тело. После утихли и они.       Зимородок, тяжело дыша, скользнул взглядом по бледному лицу матери. "Как похож на отца"... Был бы он еще здесь. А от нее он явно взял ночную тьму волос...       Пальцы, изрядно уставшие от краткого, но сильнейшего напряжения, разомкнулись, и бездыханная девушка, словно старая тряпичная куколка, упала на пол. Зимородок некоторое время смотрел на нее сверху вниз, а после услышал, как в шатер кто-то вбежал сломя голову, и обернулся, глядя вызывающе.       Запыхавшийся Грач помчался в шатер словно молния, едва ему доложили о чужаке, вошедшем к его матери, но все-таки опоздал. Его взгляду предстал Зимородок, стоящий с триумфом в глазах над неестественно распростершемся на полу телом Ласточки. Он... он ее убил? - Л-лас.. Мама! МАМА!!       Оттолкнув Зиму в сторону, Грач бросился к девушке и упал перед ней на колени, почти плача в ужасе. Заботливые руки обвили едва теплое тело и поспешно ощупали шею, запястья, грудь. Торопливые, холодные от страха пальцы не ощутили даже намека на пульс... И Грач взыл. Крепко обнимая мать и прижимая ее к своей груди, юноша выл, точно раненый зверь, будто его крик, обращенный в пустоту, его обжигающие слезы могли вернуть жизнь в ту, что дала начало ему...       Зимородок хмыкнул, подавляя в себе невесть откуда взявшееся сожаление, стараясь заместить его высокомерием, и присел на пол, устав стоять. - Так это ты ее детеныш, сыночек Черногляда? Грач, верно?       Грач замолчал, закрыв глаза. Его плечи тряслись, а на грудь Ласточки капали редкие горькие слезы. Зима фыркнул. - Во неженка... Будто смерти не видел. - Ты убил НАШУ МАТЬ!! Без причины, без повода, просто пришел и... И я по твоему что, должен веселиться?! - Вопль Грача, казалось, был подобен молнии, настолько горьким и яростным он был. Зимородок, услышав внезапное объединение их двоих, слегка смутился, но ничуть не засомневался в своей правоте. Закинув ногу на ногу, он продолжил говорить спокойным голосом человека, свершившего месть и более о ней не думающего: - Она оставила меня умирать в руинах, предала Сокола и спуталась с Черноглядом, породив тебя, придурок. Я не чувствую вины за содеянное. - Придурок - это ты... она не бросала тебя. К-кретин...       Судорожно вздрогнув, Грач бережно опустил мать на одеяло и укрыл ее потеплее, точно та все ещё была жива, будто отрицание смерти могло все исправить. Опустошенный взгляд не отрывался от ее лица... - Она бросила меня, - стоял на своем Зимородок, - и я выжил чудом. Впрочем, тебе, полено, не понять, ты ведь даже отца моего вживую не видел...       Не говоря ни слова, Грач тяжело поднялся на подкашивающихся ногах, и без ответа ушел в соседнюю комнату. Но ушел лишь затем, чтобы вернуться обратно, ведя за руку мертвого Сокола. Зимородок при виде живого трупа собственного отца дрогнул... и вновь какая-то струна неуверенно задребезжала внутри. Грач устроился на прежнее место, глядя в пол, как только что глядела его мать, а Сокол безвольно встал на одном месте, даже не побеспокоенный смертью прежней "хозяйки". - Вот твой отец. И Ласточка любит... любила.. его до сих пор. Он уже почти двадцать лет как мертв, но она каждую ночь сп...спала в его объятиях и обращалась как с живым. И не было дня... - Грач поднял наконец на ошарашенного Зимородка полные скорбной злости глаза, - не было ни дня, чтобы она не вспомнила о тебе, подонок. - Но... Я же был оставлен ей! Она меня ненавидела! - яростно встрепенулся Зимородок, но Грач не дал ему продолжить, перебивая своим глубоким, надтреснутым от горя голосом. - Черногляд убил Сокола, заманил Ласточку с тобой на руках в те п-проклятые руины и изнасиловал, чтобы она родила.. меня. И там, на камне... ты остался по воле моего сумасшедшего отца.       Взгляды братьев встретились. Синее пламя горечи, боли, отчаяния одинаково засияло в душах обоих, но это их не объединило. Грач вновь взглянул на холодную Ласточку... и поднялся с пола, направившись к выходу. Зимородок, который ожидал как минимум драки, опешил во второй раз. Да и после слов Грача в его душу закралось сомнение. Лис и Ворон никогда не говорили ему о том, что мать его ненавидела, они не могли этого знать. Так неужели он все это придумал сам? Без причины убил ту, что любила его все эти годы, даже будучи уверенной в том, что он мертв?       Не веря себе, Зима снова бросил взгляд на неподвижное лицо матери, будто стараясь разглядеть в нем правду. Она была похожа на спящую, будто и не было стальной хватки, что остановила ее дыхание. В задумчивости Зимородок взялся за край одеяла и укрыл Ласточку теплее, будто это могло обернуть время вспять и ответить на вопросы в его душе. Но она не пошевелилась. "Как похож на отца"... Сказал бы так лжец? И ведь правда, что-то неуловимо общее было у Зимородка и Сокола, пусть даже потерянного в безвременье смерти. Мысли медленно, топорно двигались в голове Зимы. Он осмысливал услышанное, содеянное... И понимал, что совершил ужасную ошибку. Убил невиновную. Убил мать.       Придя в шатер гневным и решительным, покинул его Зимородок подавленным. Внезапно он ощутил, что внутри объявилась и заныла какая-то странная сосущая пустота, которой он никогда раньше не замечал. Ему казалось, что ненависть, покинувшая его тело, освободила пустой сосуд, который теперь ничем, кроме раскаяния, не мог быть заполнен.        Солнце тонуло в мути горизонта и цеплялось за землю последними лучами. Грач сидел на траве, на том самом месте, где прошлой ночью лежала Ласточка. В его руках плескались обрывки ее платья, норовя улететь. Парень, задумчиво глядя на трепещущий светлый край, отдал ткань во власть воздушной стихии, и та белой птицей понеслась вдаль. Он чувствовал себя похожим на этот летящий обрывок - его в лагере больше ничто не держало, и оставаться он не хотел.       Зимородок подошел к брату сзади, стараясь задавить вину, грызущую сердце, и вести себя уверенно, как всегда. Внезапно он ощутил себя таким же робким, какой была мать, от этого становилось еще неприятнее. - Ну... И что делать будешь? - А тебе будто дело есть. - А может и есть, - Зима непривычно для себя чувствовал, что не справляется с виной, - ты мне все-таки брат!       Грач безэмоционально усмехнулся. - А она была мать... И тебе дела не было. - Брось... - Зимородок, чувствуя уколы совести, пихнул Грача в плечо, - теперь уже что есть. Знаешь что?       Грач молчал, наблюдая за гибнущим закатом. - Пойдем со мной. Так тебя хотя бы не загрызет нежить Черногляда. - Если бы и загрызла... А, впрочем, уже неважно.       Грач поднялся, хрустнув спиной, и мотнул головой, выражая готовность. В последний раз он бросил взгляд на шатер, в котором осталась его мать и Сокол. Оба мертвые. Безмолвно юноша понадеялся, что где-то они теперь вместе, и последовал за Зимородком, который наоборот избегал оборачиваться, будто боялся встретить там осуждение.       Воссоединившиеся братья, помалкивая, шли по лесу в наступающих сумерках. Лагерь оставался позади, скрывался за деревьями, и там же, облаченная в смертную плоть и белую одежду, лежала прошлая жизнь обоих.