Забытые искры

      Над выжженным лесом всходило солнце. Это было уже не слабое зимнее свечение - нет, горячий, яркий свет возвещал о верном наступлении очередного года жизни, о новой весне, возрождающейся раз за разом, точно надежда в человеческом сердце. Страшная, холодная зима была позади, и существование становилось легче с каждым теплеющим днем, даже взгляду было чем порадоваться: всходящая молодая, зеленая трава, набухающие, ароматные почки на деревьях, порой промелькивающие, чудом выжившие птицы радовали глаз и вселяли счастье в утомленные души людей.       Ворон и Ласточка тоже пережили эту зиму. Это далось им нелегко - оба были истощены пережитыми невзгодами, слабы, однако вместе, цепляясь за обретенную заново веру, полагаясь друг на друга, они смогли переждать тяжелое время и наконец встретить долгожданную весну. Одно лишь тепло дало им многое - впервые за долгое время не приходилось бояться замерзнуть насмерть в собственной землянке, со страхом сжигая почти все припасенные поленья. Да и выходить на поиски пропитания наконец становилось легче - снег постепенно сходил под солнечным жаром, обнажались люки все еще запечатанных бункеров, редкое зверье показывалось чаще меж оголенных деревьев. Ворон пропадал целыми днями, каждый раз уходя на огромные расстояния, но возвращаясь с добычей. Ласточку же он, как и заботливый Сокол когда-то, старался не выпускать из дома далеко, и на то была причина. Доверившись до конца и позволив друг другу вновь испытать удовольствие ласки, любви и близости, влюбленные - иначе их было уже не назвать - ждали ребенка. Ворон, однако, уже не единожды пожалел о своем поспешном желании завести долгожданное чадо - Ласточка была слишком слаба, и новая беременность не раз грозила ее истощенному телу смертью. Оттого холод и голод были особенно страшны этой зимой, оттого же некромант так счастлив был встретить весну не один, но с выжившей девушкой и готовым вскоре родиться ребенком.       Последние дни были настоящим благословением. Солнце полыхало жаром, разгоняя соки в растениях и кровь в венах. Снег почти сошел, и на проталинах уже проклевывалась буйная молодая поросль. Деревья, что, казалось, были убиты прошлогодним пожаром, словно воскресли из пепла собственных корней, на их обгоревших сучьях зазеленели первые тонкие листочки. Пахло зеленью, свежестью, влажной землей, ветер больше не завывал холодные песни, но мирно шуршал в молодых ветвях, навевая тепло, слышались отдаленные трели редких птиц.       Ласточка сидела на грубо сколоченной скамье, поставленной недалеко от входа в подвал, и отдыхала, любуясь разжигающей жизнь во всем и везде весной. Впрочем, благоразумно не доверяя обманчивому теплу, она была предусмотрительно хорошо одета: плотный плащ скрывал почти все ее тело надежным покрывалом, которое все-таки было слишком жарким для солнечной погоды и иногда ненадолго распахивалось, чтобы можно было слегка охладиться и тут же скрыться под греющим пологом вновь. В душе Ласточки царил покой: она полностью доверилась Ворону, то ли потому, что ее уставший разум уже не в силах был выдерживать постоянный страх, то ли из-за искренних чувств, что за прошедшую зиму из угольков надежды разгорелись теплым, успокаивающим костром. Память милосердно избавила девушку от многих тяготевших воспоминаний, истерев их в пыльную дымку, что лишь изредка всплывала из глубин сознания, беспокоя и страша чувствами из прошлого. Но теперь ей было на кого положиться и во что верить: отрицая собственную, уже неизлечимую слабость, Ласточка верила в то, что у нее вновь будет семья, любовь, забота, чувствовала себя не по годам юной, все еще девятнадцатилетней девчушкой, только узнающей жизнь. Но с тех пор прошло уже без малого двадцать лет, произошло множество болезненных событий, подкосивших здоровье девушки. Поэтому Ворон оберегал ее ценой всего, не позволял надолго отходить от дома - если они, конечно, не ходили вместе, - отдавал ей самые ценные находки, иными словами, заботился так, как только умел.       Сейчас же некромант отошел от дома к укрытому куцыми кустами неподалеку ручью, набрать воды и вычистить пойманную утром рыбешку. Ласточка ждала его, чтобы помочь с приготовлением еды, а пока было время - безмятежно грелась на солнце, щурясь под его лучами, разглядывая деревья неподалеку, слушая тихий шепот ветра. Ничто не беспокоило девушку. Мысль за мыслью - и в памяти всколыхнулись призраки прошлого, светлые, как нынешний день. Вспомнилась башня Сокола, яркое солнце, что светило в единственное окно-вход, пробуждая ее и возлюбленного, после чего они еще долго нежились в их уютном, устланном пухом гнезде. Вспомнилось и то, как она ждала рождения Зимородка, так же оберегаемая сильным, любящим защитником, а после и то, как держала новорожденного малыша, совсем крохотного, на руках, бережно прижимая к груди и шепча что-то очень нежное, а ее со спины обнимал любимый. Мысль легкой паутинкой полетела дальше, минуя темные пятна ее истории, - и вот перед ее взглядом уже предстал Грачонок, маленький, наивный мальчик, которому она передала все, что знала сама, научила добру и честности, не дав его сердцу огрубеть под властью отца-тирана. Тяжелые воспоминания растворялись в свете приятных образов, и Ласточка невольно улыбалась, закрыв глаза, подставив лицо и тело ласковым касаниям солнца. Птичье сердечко тихонько билось, умиротворение наполнило душу, и ничто в этом мире больше не волновало и не было так важно, как воспоминания, плавно вплетающиеся в настоящее, в котором девушка снова могла любить, ждать желанного ребенка и не бояться каждого нового дня.       В стороне шелохнулись кусты, и Ласточка неспешно повернула голову, с ленивой, довольной кошачьей улыбкой открыла прищуренные на солнце глаза, ожидая встретить вернувшегося с ручья Ворона. Ослепленный ярким светом взгляд не сразу уловил разницу, и, только вглядевшись, девушка поняла, что смотрит на нее вовсе не некромант.       Черные, касающиеся плеч волосы. Голубые, словно блестящий лед на реке, глаза. Старая, потрепанная, залатанная и перешитая на свой лад маска-противогаз, блестящая в руках парня выцветшим синим, рыжим и белым. Что-то страшно знакомое в чертах лица, в этом вопросительном, даже удивленном взгляде...       Ошеломленная Ласточка еще терялась, с трудом вспоминая глубоко забытое, страшное прошлое, из которого медленно всплывал знакомый, пугающий, но до сих пор любимый образ, а юноша уже узнал ее. Зимородок, бесцельно странствующий по пустыне, случайно набрел на разрушенную деревню, однако, не успев найти в ней кров, отыскал мать, что почитал убитой им же.       Тяжелое молчание повисло в воздухе. Ласточка, узнав своего любимого, потерянного сына, не смогла преодолеть сжавший горло, словно мстительная рука, страх перед ним. Словно с момента их последней встречи прошло лишь несколько дней, шею обжег след его жестокой хватки, удерживая от порыва простереть руки вперед, призывая в объятия. Зимородок же стоял в ступоре. Он был уверен, что мать уже давно мертва, и никак не ожидал увидеть ее здесь, тем более так далеко от лагеря. В груди екнуло странное желание податься к ней, но что-то настораживало... Может быть, Зимородок, точно волчонок, уже был слишком взрослым, чтобы чувствовать хоть что-то нежное к матери, которую и так почти не знал. Но было что-то и в ней самой, что пробуждало недоверие... Чего он еще не увидел явно.       Растерянные взгляды встретились. Мать и сын, должно быть, еще долго смотрели бы друг на друга, пытаясь понять друг друга без слов, изучая внешность, улавливая сходства между собой, перебирая одну мысль за другой... Но со стороны ручья послышался шум, отвлекший обоих: Ворон, видимо, случайно выпустил рыбешку в воду и, с плеском стараясь ее поймать, отчетливо выругался, заставив несколько птиц вокруг смутиться и умолкнуть. Ласточка рефлекторно захотела было подняться и подойти к нему, чтобы помочь, однако лишь неловко полуобернулась и вновь замерла... Не уходить же сейчас, когда Зимородок стоит рядом? Однако он, кажется, полностью отвлекся на голос Ворона: сложно было не узнать речь того, с кем он прожил всю свою жизнь. Мысли топорно, с мерзким ржавым лязгом зашевелились в разуме, медленно улавливая неожиданную связь между живыми Вороном и Ласточкой здесь... Они здесь вместе? Но они же враги, она его боится, а некромант из-за нее потерял любимого? Как...       Вновь озадаченно обернувшись к девушке, Зимородок оглядел ее с ног до головы, не понимая, почему она не боится одного лишь голоса Ворона, доносящегося из кустов, и так спокойно сидит здесь, безмятежно греется на солнце. А в блестящих, влажных глазах Ласточки появилась надежда: может быть, Зима все-таки примет ее, останется здесь? Раз он не уходит, не старается ей навредить и убежать от Ворона, может быть, все еще поправимо?...       Взгляд Зимы, недоумевающе смотрящего на мать, неожиданно зацепился за ее видный из-под плаща округлый живот. Мысли со щелчком остановились... и все встало на свои места. Вот почему она не боится Ворона, почему она здесь с ним, снова убежала от своего прошлого и попыталась найти замену потерянным детям...       Девушка робко, но с надеждой подняла тонкие руки, протягивая их к Зимородку, безмолвно приглашая в свои объятия. Солнце скрасило ее испуганную бледность, уголки слегка приоткрытого в волнении рта подрагивали, сдерживая нежную улыбку. Ласточка желала вновь обрести потерянного сына и готова была забыть то, что чуть не приняла смерть от его рук - он не был виноват! Однако Зимородок не то, что не пошевелился - что-то заставило его отпрянуть от рук, чуть ли не брезгливо отвернувшись. Клокочущий гнев, ревность и обида вновь подкатили к горлу, передавив дыхание. Если на мгновение в его душе и расцвела надежда, призывающая наконец вернуться к родной матери, то она тут же была разбита вдребезги тем, что она уже ждала другого ребенка. Во второй раз в своей осознанной жизни он видит ее и во второй раз у нее другое дитя, которому она готова дарить любовь. К черту ей не сдался "любимый" первенец, раз она так легко его заменяет... Тем более... Тем более с тем, кого она должна бы избегать ценой всего! Да она вообще ничего не знает о любви, о верности... Идет она к черту!       Не понимая, почему Зимородок так резко отстранился от нее, Ласточка опустила руки, встревоженно глядя на него и пытаясь уловить причину такой резкой перемены. Но любопытство без следа растворилось в лазури глаз Зимородка, оставив лишь жгучее, ядовитое презрение, граничащее с ненавистью. Казалось, что он готов снова вцепиться в ее шею... - Зима... - едва слышный, растерянный голос отдался гулким ударом в груди парня. - Шлюха...       Зимородок, буквально выплюнув слово со срывающимся рычанием, задохнулся, чувствуя подкативший раскаленный гнев, и поднял руку так, словно желал оттолкнуть от себя Ласточку. Обезумевший от ненависти взгляд помутился. Парень коротко повернул голову, вновь взглянув в кусты, за которыми продолжал возиться Ворон, и снова обернулся. К горлу подступил ком, во рту высохло... - Ш.. шлюха... предательница.       Шаг назад. Горящий от злости взгляд напоследок ощупал силуэт матери, заставляя распаляться не на шутку и всерьез сдерживать себя, чтобы не пустить в ход силу. Еще шаг... Зимородок развернулся спиной к девушке и, болезненно, напряженно ссутулившись, медленно побрел прочь по пустырю, пошатываясь от переполняющего гнева и разочарования.       Ласточка даже не дрогнула, услышав ядовитую ненависть в голосе сына. В ее груди просто резко словно что-то оборвалось, прожгло обжигающе-ледяную дыру в самом сердце и надорвало его окончательным ударом. Взгляд, направленный в спину уходящему юноше, затуманили обжигающие слезы. Рот слегка приоткрылся, но вдоха не последовало - тяжесть сдавила легкие и заставила затрястись в безмолвном плаче. Видеть его, уходящим прочь, было хуже, чем задыхаться, глядя в его глаза и чувствуя руку, сжимающую горло. Коротко, тихонько кашлянув, словно забыв, как дышать, Ласточка обхватила себя руками, болезненно согнулась, поджав под себя ноги, и опустилась боком на скамью, плотно закрыв глаза, с которых упали две одиноких, крупных горячих капли. Словно и не было излечивающего спокойствия рядом с Вороном, разум заволокло мутной пеленой, сгущавшейся и темневшей с каждым мгновением, отголоски мыслей постепенно тонули в ней, оставляя Ласточку в страшном, безумном напряжении, после обессиленной, а вскоре и замершей без движения, точно в ледяном оцепенении.