Молох

Это всего лишь огонь, рвущийся на свободу. Заговорённый нектар отравленной стрелы, Эхо, блуждающее по глубоким каньонам. Это - звёзды на чёрном шёлковом плаще звездочета. Бездонное синее небо Мадрида, Отражённое в зрачках умирающего матадора. Это - ритуальное пение, взрывающееся огнём безумия, Обрывающим музыкальную фразу, полоснувши по сердцу ножом и оставивши глубокую рану.

      Будь он трижды проклят, если ошибается, и она сейчас не вжимает голову в плечи, затравленно переводя взгляд с одного мужского лица на другое. И хоть десять раз пускай настигнет его проклятие, если эта женщина сейчас мастерски не пытается свою реакцию скрыть. Будь майор Майский чуть более смел, - хотя, ни одному человеку в мире и не пришло бы в голову это отрицать, кроме него самого, - он бы заявил, что выучил большую часть проявлений эмоций коллеги. Они так долго работали вместе, раскрывали дела под прикрытием, ловили преступников, сочувствовали жертвам, радовались, огорчались, дружили, что внутри него давно стерлась эта тонкая грань между обычной вежливостью и заинтересованностью. Он считал Валю своей семьей, другом, на которого всегда можно положиться и ради которого сам готов хоть в огонь, хоть в воду, как и ради большинства своих коллег и друзей из ФЭС. Однако сейчас в нем что-то перещелкнуло, обнуляясь, начиная какой-то новый отсчет подобно тиканью таймера бомбы, отсчитывающему время до взрыва.       Мужчина просто не мог смотреть на то, как она боится своего мужа, ему это было невыносимо, и лишь одна мысль, что Валентина и когда-то раньше также сжималась от страха и тревоги, претила всему его существу. И тем не менее он невольно восхитился ее мужеством, когда она заговорила, ровно и негромко:       - Степ, ну о чем ты говоришь? Чем таким мы можем заниматься? Это же просто смешно. В тебе говорит стресс, я понимаю.       Майский приложил титанические усилия, чтобы все его мысли не отразились у него на лице. Ну откуда, скажите на милость, она черпала эти силы на понимание в своем-то положении? Да еще и пытается успокоить своего кретина-муженька, который с порога закатывает сцены ревности, ничем не обоснованные, кроме его больного воображения. А она говорит, что понимает его! Им сейчас обоим тяжело - это факт. Но Степан – мужчина, он обязан поддерживать свою жену, обязан облегчать ее страдания. Но вместо этого еще большая тяжесть из-за его неосторожных слов легла на хрупкие плечи Валентины. И Сергей пообещал себе прямо в эту секунду не вести себя как обычно – вспыльчиво и необдуманно – лишь бы не доставить ей еще больше неприятностей.       - Ну да, я же, по-твоему, должен быть вне себя от счастья, зная, что мои дочери черт-те где, а жена вместо этого утешается в компании коллеги! Да что с тобой не так!? – мужчина взревел, бешено глядя на Антонову, дернувшуюся, как от удара, от громкости его слов.       - Если только тебе от этого не легче, мама, - голос подал Юра, и три пары глаз устремились в его сторону. Удивленные – Майского, с одобрением во взгляде – Степана, и пригвоздившие к полу – Валентины.       - Я не собираюсь и дальше слушать этот бред, - она выпрямилась и стойко взглянула в глаза мужу, отчего он рассвирепел еще больше.       - Ах не собираешься! Так может мы лучше тогда послушаем немого Ромео? – сквозь зубы прошипел Васильев, но Антонова уже почти развернулась, чтобы покинуть гостиную, где и разгорелась ссора к удивлению майора, который даже не обратил внимания на то, как все они переместились сюда из прихожей.       Степан в каком-то остервенелом безумии занес руку и размахнулся, видимо, чтобы схватить жену и не дать ей уйти или для чего-то еще более гнусного, но Сергей не хотел проверять. Один этот жест переполнил чашу его терпения и заставил среагировать мгновенно. Он на лету схватил мужчину за запястье и, не думая, вывернул руку за спиной. Обыкновенный прием, которому учат еще на первом курсе полицейской академии и которым он частенько награждал особо буйно сопротивлявшихся арестованных. Васильев дергался как уж на сковородке, не смиряясь со своим вынужденным положением, но спустя две-три секунды Майский ослабил хватку, боковым зрением заметив движение, и буквально сразу отскочил в сторону от кулака Юры, пролетевшего в воздухе в нескольких миллиметрах от его щеки. Оно и ясно, сынок вступился за папашу, но даже в такой внезапной ситуации опер не стал перехватывать удар. Он не провоцировал драку, особенно с ее сыном. Причини он вред Юре, этого бы Валя ему не простила. Молодой человек по инерции полетел вперед, не найдя опоры, и вцепился обеими руками в широкий открытый книжный шкаф. Антонова тут же рванулась к сыну. А Степан, освободившись от хватки майора, попробовал нанести ему ответный удар, пока тот приходил в себя от выходки парня. Майский опоздал всего на долю секунды, уходя от кулака, и тот врезался ему в плечо, не сильно, но ощутимо, со всей вложенной в удар яростью нападавшего. Мужчина все же отшатнулся, и тогда рука Степана, не сильно его задевшая, смела все с ближайшей книжной полки.       Как в замедленной съемке на пол полетели несколько книг, листки с какими-то записями закружились по комнате, крышка деревянной шкатулки слетела с хлипких петелек от удара об пол, и все ее содержимое: разноцветные украшения и другие блестящие мелочи, - оказалось разбросанным по паркету гостиной. И в самый последний момент, пошатнувшись на краю полки, вниз сорвалась большая золотого цвета статуэтка разъяренного вздыбившегося быка. Она тяжело ударилась об пол, и рогатая голова, с хрустом отделившись от крепкого, мускулистого тела, покатилась в сторону кофейного столика.       Все четверо замерли, наблюдая эту картину, но Майский, лишь бросивший взгляд в сторону расколовшейся статуи, наблюдал за Степаном, что словно загипнотизированный взирал на катящуюся по паркету голову. В его глазах он видел, как еще минуту назад застлавший все вокруг туман, начинает рассеиваться, и уходя, оставляет за собой осознание и стыд. Как будто еще совсем недавно было ничего не видать из-за плотной белесой пелены, а сейчас понемногу начинают загораться звезды в вышине небосклона. И такая тишина, даже не верится в то, что они устроили здесь совсем недавно. Будто только что коррида была в самом разгаре и в один момент все стихло. И матадор взирает на убитого им быка, одновременно победивший и побежденный. Умирающий вместе со зверем, а в его глазах, таких же синих как вечернее небо Испании, отражаются небесные светила – проблески понимания и раскаяния.       За своими мыслями Сергей не сразу услышал нежный голос патологоанатома, которая что-то тихо говорила сыну, но очнувшись и поняв, что опасности для нее больше нет, поспешил ретироваться из резко переставшего быть гостеприимным дома, по-английски, не прощаясь. Он захлопнул за собой дверь, сбежал по лестнице, даже и не подумав воспользоваться лифтом, и оказался вне подъезда довольно быстро, объятый густыми сумерками померкшего дня. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, натягивая на себя в спешке сдернутую с крючка куртку и вдруг услышал позади себя звук хлопнувшей подъездной двери. Резко обернувшись, увидел перед собой Юру. Его глаза полыхали от гнева и смотрел он исподлобья как одновременно напуганный и ощетинившийся зверек.       - Знаете, что, майор? – он подбирался уже опасно близко, но Майский стоял, не двигаясь с места, прекрасно осознавая, что малец больше не кинется в драку, сопоставив неравенство силы еще в прошлый раз, но отчаянно желает оставить за собой последнее слово в этой абсурдной ситуации. – Оставьте в покое мою семью, особенно мою мать. Ей сейчас будет лучше с родными и близкими, и мы обойдемся без вашего назойливого присутствия. Лучше занимайтесь поисками моих сестер.       - Вот что я тебе скажу, парень, остынь немного и перестань принимать на веру все, что тебе внушает отец, - майор уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг вспомнил что-то и помедлил. – И еще, будет лучше, если ты больше никогда не будешь говорить матери то, что сказал сегодня.       И с этими словами Майский направился прочь от задохнувшегося в негодовании юноши, так и не уточнив, кому будет от этого лучше.

***

      Вихрь снежинок закружился под полами ее длинного пальто, и ворвался в тут же захлопнувшуюся за женщиной дверь, оседая на пол и превращаясь в очередные капельки воды. Валентина перевела дыхание и попыталась унять дрожь в побледневших руках. Она надела на лицо непроницаемую маску, не желая больше, чтобы коллеги видели ее разбитость и слезы, хотя и не зная, как надолго сможет удержать она это выражение, и все из-за новости, которой Галя огорошила ее прямо с утра. Будто бы мало ей недавней потасовки в своем доме, следующего за ней скандала с мужем и его ухода в ночь, не забыв хлопнуть дверью. А еще чудовищной вины перед Сережей за весь этот спектакль и неловкость между ними, которая, она была уверена, теперь повиснет между ними навсегда. Юра после произошедшего на весь остаток вечера и ночь заперся в своей комнате, а утром уехал, так и не сказав ей ни слова. И вот сегодня, спустя два дня после ссоры, хотя и встревоженная звонком начальницы, Валя не стала ему ничего сообщать, не стала сообщать вообще никому. Словом, сообщать пока было нечего, и она решила не давать ни сыну, ни родителям, ни даже Степану поводов для волнения понапрасну. Хотя саму ее била мелкая дрожь и окатывало то жаром, то холодом на протяжении всей дороги к зданию ФЭС. Наверняка сказывалась еще и недолеченная простуда. После лекарств ей стало лишь немногим легче. Но основная причина заключилась именно в новости, что в который раз сегодня пошатнула ее и без того полуразвалившийся мир. «В лесу между Косицыно и Черновцами найдено новое тело» - отчеканил звенящий от напряжения голос Рогозиной ей в трубку. После этого патологоанатом не смогла и секунды высидеть дома. Наплевав на любые рекомендации, которые дали ей неравнодушные коллеги, она сорвалась с места и опрометью помчалась на работу.       И вот теперь ноги сами несли ее по коридорам Федеральной Экспертной Службы прямиком к кабинету полковника. Женщина рывком открыла дверь и тут же привлекла внимание трех пар глаз, уставившихся на нее в изумлении. Они же не думали, что она останется дома и будет покорно ждать новостей?       - Это было предсказуемо, - хохотнул Майский, говоря явно о ее появлении, но грозный взгляд Круглова тут же осадил его.       - Кто… это? – с придыханием от быстрого шага спросила она.       - Садись, Валюш, - как обычно не терпящая объяснений на ходу, Рогозина указала ей взглядом на свободный стул.       Антонова тяжело опустилась на предложенное ей место по правую руку от Майского, отчего почувствовала себя еще более сконфуженно, чем от взволнованных взглядов нескольких пар глаз. Однако майор ни разу за все время их импровизированного мини-совещания не дал ей и намека на обиду или неприязнь, связанные с недавним происшествием. И это дало ей повод хоть немного расслабиться.       - Я как раз начала говорить майорам о новом эпизоде, - продолжила полковник, как только убедилась, что все внимательно ее слушают.       Валентина заметила, как Майский, сидевший рядом с ней, подобрался и все его лицо выдавало большое напряжение. Сама она почувствовала, как сердце пропустило удар на слове «эпизод». Так цинично, когда речь может идти о ее детях. Но Рогозина продолжила, казалось, не обращая внимания на реакцию коллег.       - Около часа назад мне позвонили из местного отделения полиции в Зарайске, именно в их ведомстве район Косицыно. Доложили, что в том же самом лесу, где был найден предыдущий труп, снова нашли обугленные останки.       - А Молох? – задал вопрос Круглов, пришедший в голову всем присутствующим.       - Нет, статуи не было, только тело, - коротко ответила Галина Николаевна.       - Так может не по нашей части? – подал голос Сергей, но всем было очевидно – слишком много совпадений.       - Как скоро отправимся? – послышался голос Валентины и все трое синхронно посмотрели в ее сторону.       - Валь… - начала было начальница, но ее резко перебил Майский.       - Ты не поедешь, - безапелляционно заявил он. – Толку не будет. Мы с Петровичем осмотрим место, ребята заберут труп в ФЭС. Как только Селиванов получит результаты вскрытия, ты первая о них узнаешь. Но присутствовать на месте происшествия тебе вряд ли пойдет на пользу.       Рогозина и Круглов молчали, явно найдя в словах майора зерно истины, в то время как Антонова исходила от бессильной злобы. Их взгляды скрестились, и ни он, ни она не отводили глаз словно от этого поединка будет зависеть, на чьей стороне окажется перевес. Но правда заключалась в том, что даже если бы женщина и восторжествовала, заставив оперативника сдаться, и Николай Петрович, и Галя ни за что не дали бы ей поехать в Косицыно. А ее душила эта чрезмерная забота, она хотела быть в центре шторма. Пусть даже и захлебнулась в первые его секунды, она бы нашла в себе силы ожить и идти вперед, спасая своих девочек, а потом снова умереть, и снова воскреснуть. И так по кругу.

***

      - Серег, - рука майора Круглова опустилась на плечо друга, который стоял у входа в морг, и безотрывно следил за происходящим там в щелку.       Мужчина слегка вздрогнул и обернулся на голос, закрывая дверь плотнее. Он ждал Валентину, которая сдавала анализ ДНК на случай, если, как и в прошлый раз, ребенка будет возможно опознать только благодаря этому анализу. Он не знал, как она держится, но спросить не решился. Лишь проводил ее до дверей, хотел и сам присутствовать, но был без пререканий отправлен Борисом в коридор.       - Да, Коль? Пора ехать?       - Нет, послушай, Серег, Галя вызвала Лисицына, - предотвращая поток вопросов, майор выставил перед собой ладонь и продолжил говорить. – Так будет лучше. Она сказала, у тебя вроде как получилось найти контакт с Валентиной. Побудь с ней. Здесь или отвези домой. Не оставляй ее одну.       Насчет последнего Сергей так и не понял, передал ли ему Круглов слова полковника или решил добавить это от себя. Он лишь сдержано кивнул на просьбу начальства и проводил взглядом удаляющегося друга.       - Коль, - вдруг резко спохватившись, окликнул оперативник, на что майор обернулся. – Позвони мне сразу, как что-то прояснится.       Настала очередь Круглова. Он кивнул и скрылся за поворотом, оставив Майского в одиночестве.

***

      Они снова ехали в тишине, как и в тот день, когда узнали о похищении девчонок. Однако, бросая изредка взгляды на коллегу, майор все же видел в ней заметные изменения. Женщина больше не выглядела погребенной заживо, напротив, она ерзала на месте, маялась в дороге и несколько раз будто бы хотела что-то сказать, но почему-то все время себя осекала. А эти ее глаза сегодня у Гали в кабинете… Глаза воительницы, готовой к бою; глаза, горевшие синим пламенем праведного гнева. Такой она нравилась ему гораздо больше: собранной, решительной и излучающей силу.       - Говори, - в очередной раз заметив ее короткий взгляд в свою сторону, нарушил тишину Сергей, и, повернувшись, столкнулся с удивленными глазами. – Я же вижу, тебе что-то не дает покоя, - подытожил Майский.       - Наверное, я слишком долго собираюсь с силами, раз ты все-таки заметил, - пробурчала она почти невнятно, а затем откашлялась и заговорила громче: - В общем-то я просто хотела извиниться. За Степана, и за то, что вовремя не вмешалась, и в целом… за тот день, - неуклюже закончила Антонова, теперь не пряча глаз.       Он поглядел на нее изумленно и лишь спустя пару мгновений смог взять себя в руки.       - Ты действительно сейчас извиняешься за агрессию своего мужа? Перестань, - майор и не желал получить ответ на свой вопрос. – У меня и в мыслях не было винить тебя. По правде говоря, я никого не виню. Просто хотел бы забыть тот вечер. Точнее, только последнюю его часть, - легко улыбнувшись, он посмотрел в ее сторону, прочитав на лице облегчение.       - Да, спасибо. Спасибо, Сереж, и конечно я не против забыть все это, - она энергично закивала в ответ на его предложение, и в этот момент показалась мужчине почти такой же, как прежде.       После этого их объяснения он попытался задать ей еще какой-то нейтральный вопрос, но беседа не клеилась, и остаток пути до дома патологоанатома они провели в тишине. Хотя и не такой напряженной, как раньше. Уже притормозив у подъезда, Майский вдруг вспомнил, о чем хотел спросить ее, и что за деталь крутилась в его голове два дня, нагоняя смутную тревогу.       - Валюш, - начал он, обернувшись всем корпусом в ее сторону.       - Да?       - Я все спросить хотел, откуда у вас в доме та статуэтка, что… ну, ты понимаешь, разбилась… тогда? - Наконец закончил он фразу.       - Ах, ты о теленке? – сразу поняла она. – Это был подарок Степану на День Рождения, он телец по знаку зодиака, и вот вроде как символично, - пожав плечами, ответила женщина. – А что?       - Да так, просто спросил.

***

      Если бы его спросили, как это началось, он бы не смог ответить ровным счетом ничего. Может быть, когда они попрощались три раза, а она все медлила прежде, чем уйти? Или когда потянулась к нему с неловкими объятиями в последнее их прощание? Или когда прошептала ему на ухо извинения в очередной раз, игнорируя их договоренность забыть о неприятном инциденте? Он не знал. Помнили только подушечки его пальцев, ощущавшие под собой мягкость ткани пальто; помнила грудь, чувствующая ее тепло, так тесно прижавшейся в объятии; и помнили губы, мазнувшие по женской щеке, когда они наконец оторвались друг от друга.       А потом были только ее глаза. Синие-синие, как океан зимой, в котором растворяется снег, в чьем жаре, противоречащем всем законам природы, мужчина плавился, отдаваясь в плен синеглазой победительнице. Эта синева поглотила его без остатка, и майор мог бы сказать, что не знал, что делает, если бы так давно не хотел этого. Запрещал себе, запирал в себе эти желания, эти чувства, которые были стихией подобно плещущимся лазурным волнам, окружавшим ее зрачки. Он приблизился к лицу Валентины не спеша, давая ей возможность осадить его, уйти, сбежать. Но она не отодвинулась ни на миллиметр, позволяя губам Майского скользнуть по ее собственным, а мужской руке утонуть в локонах светлых волос, разметавшихся по плечам.       И вот теперь, когда за ними хлопнула входная дверь, он пришел в себя. Не замечая, как они вдвоем поднялись на четвертый этаж и оказались у нее в квартире. Он целовал ее как обезумевший, будто ему оставалось жить один день, будто не целовал никого до этого момента, будто эта женщина излечила все его раны и стала той недостающей частью, которой всегда не хватало в его жизни. А теперь она в его руках, податливая, разгоряченная, тянет с плеч кожаную куртку и попутно скидывает пальто, не переставая впиваться губами в его рот и терзать, как выживший в цунами – берег. Мужчина прижимает ее к стене, изучая теплыми ладонями нежную шею, плечи, изгиб бедра под темной тканью строгой юбки. А она отвечает с жаром, скользя тонкими руками по его спине, притягивая к себе, так смешно пытаясь дотянуться до его губ, вставая на носочки, когда он прерывает поцелуй, чтобы наглядеться на ее прекрасное лицо: горящие щеки, распустившиеся алыми бутонами роз припухшие уста, требующие новых ласк, новых поцелуев, и, конечно, темные в полумраке прихожей глаза, подернутые поволокой. И майор не может отказать этим глазам, снова возвращаясь к ее лицу и захватывая в плен своего рта ее манящие губы.       Антонова вдруг резко высвобождается из его тесных объятий и тянет за руку куда-то вглубь тихой квартиры. Кажется, что она толкает наугад первую дверь. Нетерпеливая. Томная. Восхитительная. И мужчина снова прижимает ее к себе. Вжимает в себя, впитывает ее запах, ее тепло, ее вдохи и редкие всхлипы. Садится в широкое кресло, обнаружив, что они находятся в гостиной, и заставляет ее опуститься ему на колени. Ноги женщины опускаются по обе стороны от его бедер, и майор с благоговением гладит икры, колени, так кстати избавленные ее ловкими руками от гладкого черного капрона. Пальцы пробираются выше, под ткань юбки, когда он плавно прерывает поцелуй, с наслаждением вслушиваясь в ее сбивчивое дыхание и взглядом спрашивает разрешения на дальнейшие действия. Женщина смотрит ему в глаза, и он читает в них просьбу, или даже мольбу помочь ей забыться, почувствовать себя лучше хотя бы на несколько минут, а он в который раз не находит в себе сил сказать «нет». Резким движением подтягивает юбку вверх, к талии, обжигая горячими касаниями ладоней женские бедра, оглаживая их внутреннюю сторону, и не без удивления обнаруживает, что быстрые пальцы патологоанатома уже разбираются с пряжкой ремня на брюках. Как только ей удается освободить его от ремня, он слегка приподнимается, отправляя к черту ненужный предмет одежды вместе с нижним бельем, а затем, одной рукой поддерживая женщину чуть выше бедра, другой сдвигает в сторону полоску ткани у нее между ног. И в этот момент время останавливается, вселенные взрываются и снова рождаются, проносятся года, столетия, - все это он чувствует, как только она опускается сверху. Но больше всего его восхищает хрупкий трепет где-то в грудной клетке, заставляет каждой клеточкой тела ощущать ее присутствие, благодарить всех из вспоминаемых им богов за возможность быть с ней. Быть в ней.       Майский откидывается на спинку кресла, опуская ладони на ягодицы Валентины и начинает медленно толкаться в ее тело снизу, а потом замечает, как она тоже подхватывает темп и начинает то слегка подниматься, то опускаться в их общем ритме. Он жадно наблюдает за ней, в то время, как глаза Антоновой закрыты. Мужчина, не отрывая глаз от расслабленного лица женщины, протягивает к ней ладонь и гладит мягкий живот. Он немного подается вперед, и рука скользит выше, правая – к спине, где один за другим высвобождает из петель застежки бюстгальтера, а левая аккуратно сжимает в ладони полную грудь, когда еще один лишний элемент одежды падет на пол. Майор с огромным наслаждением перекатывает между пальцами набухший сосок, и не сдерживает себя в желании припасть ртом ко второй груди, наращивая амплитуду толчков и заставляя коллегу прогнуться в спине и вцепиться ему в плечи, чтобы удержаться в таком положении.       Валентина уже не может сдерживать рвущиеся стоны, когда чувствует, как он все быстрее начинает вбиваться в нее, все сильнее сжимает грудь, все более остервенело оставляет поцелуи на шее и ключицах, и она сдается во власть ощущений. Внизу живота в последний раз стягивается узел возросшего до пердела возбуждения, и ее накрывает сильный оргазм, разразившийся молнией по всему тела. Она громко вскрикивает, окончательно расслабляясь и обмякая в сильных руках Сергея, удерживающих ее практически навесу, когда переводит взгляд на его сосредоточенное лицо и на залегшую между бровей морщинку. Они встречаются глазами, и мужчина закидывает голову назад с тихим рыком, кончая.       В темноте слышится только их смешавшееся тяжелое дыхание, последние силы он тратит на то, чтобы приподнять женщину и покинуть ее тело. А потом они совсем не смотрят друг другу в глаза. Она прижимается щекой к его плечу, опуская голову, и только неровно дышит куда-то в шею, а он гладит ладонью бархатную кожу спины, вдыхая аромат женских волос, и в этот момент резким громким звуком раздается трель его мобильника, оказавшегося рядом, у ножек кресла.       - Майор Майский, слушаю, - восстанавливая дыхание, попытался пробасить мужчина. – Да, Коль.       Антонова приподнимается на коленях, все еще сидя сверху, и беспокойно заглядывает ему в глаза. Ее голая грудь вздымается, выпуская рваные вдохи-выдохи, но взгляд Сергея остается спокойным. Дослушав, он сбрасывает звонок и внимательно смотрит на нее.       - Это не твои дочери.