Staying Vertical

      — Что скажешь, — Райан нежно похлопывает по колену дочь, его глаза блестят мольбой, — выйдем подышим? Свежий воздух тебе не повредит.       — Мне нельзя покидать палату без сопровождения, — огрызается Макс. По телевизору идёт «Донни Дарко», но лекарства делают её вялой, мысли плывут. Проще говорить монотонно, чем сорваться на крик.       — Всего на пару минут. Я уже... договорился с санитаром. Банановый хлеб твоей мамы творит чудеса, — в его глазах вспыхивает знакомая озорная искорка, и это заставляет уголки её губ дрогнуть. Но именно эта искренность — его приподнятые брови и улыбка, слишком напряжённая, чтобы быть настоящей, — заставляет её выключить телевизор.       Она уверена, что это был Алекс, и уверена вдвойне, что он отпустил бы их и без взятки. Но отцу она этого не говорит.       — Ладно, — вот всё, что она говорит. Она впервые за всё время переоделась в свои вещи — спортивные штаны и застиранную футболку. Невероятно, как простая ткань может ощущаться как броня.       Ходят слухи, что её выписывают. Это самый долгий срок, что она продержалась «в себе», без единого «инцидента». Она ни словом не обмолвилась об Уоррене и даже думать об этом боится.       Райан достаёт её кроссовки, и они беспрепятственно выходят в коридор. Это не похоже на побег. Это похоже на то, что всем всё равно. Но внутри у Макс всё сжимается.       Они выходят к клумбе со скамейкой. — Куда приятнее, чем в четырёх стенах, а? — улыбка Райана заразительна, и Макс невольно улыбается в ответ.       Она садится на скамейку, вытягивает ноги, и летний ветерок ласкает кожу. Воздух в Сиэтле другой. Не такой, как в Аркадии. Он резче, насыщеннее, пахнет мокрой травой после долгого дождя. «Я скучаю по дому», — признаётся она сама себе.       — Гляди-ка, — Райан наклоняется и срывает клевер, три листа которого сложились в сердце. — Не четырёхлистный, конечно, но безупречный. Весьма изящный.       Макс закатывает глаза, но смеётся и забирает у него цветок. Он до гроба будет использовать слова вроде «изящный». Её папа — причина, по которой все её заумные словечки липнут в голове, как на клей. Она вертит клевер в пальцах. — Ага, пап. Весьма.       — Помнишь, как мы охотились за четырёхлистным клевером в парке, пока ты не выросла из этого? Тебе лет восемь было, — он вздыхает, и звук этот обрывается, будто захлопнулась невидимая дверь. — Знаешь, я скучаю по тем дням.       Она закрывает глаза, вспоминая, как бежала по траве по колено. Клевер тогда затянул всё поляну сплошным ковром, бесконечным, без начала и конца. Но счастливый листок они так и не нашли. — Я тоже. Всё тогда было проще.       — А разве не всегда так бывает? — он взъерошивает ей волосы, тихонько посмеиваясь.       Она с драматичным стоном отбивает его руку, но сдержать смех не может.       Двери больницы открываются, и на пороге возникает знакомый силуэт в чёрной куртке. Нейтан прислоняется к стене, достаёт пачку сигарет. Он оглядывается, зажигает, и, заметив Макс, усмехается в её сторону. — Эй, Безумная Макс. — Он проглатывает привычное продолжение, увидев Райана, и затягивается. Несмотря на это, её отец хмурится. — Вернешься в наш ад на следующей неделе?       — Макс. Вполне возможно, — она отворачивается от дыма. — Если ты будешь вести себя прилично.       — Не-е-ет, это вряд ли, — он усмехается.       Телефон Райана звонит. Он смотрит на экран. — О, это мама, — он бросает неуверенный взгляд на Нейтана. — Я отойду. Оставлю вас, молодёжь, пообщаться. — Он указывает на скамейку в отдалении, но в его глазах читаются сомнения. — Позови, если что.       Макс ободряюще кивает, и он с слабой улыбкой отступает.       — Папочка твой ничего так, — размышляет Нейтан, провожая его взглядом. Он запрокидывает голову и выпускает дым колечками. — Похоже, тебе хоть в этом повезло.       — Да, видимо, — её взгляд падает на его куртку, чёрная ткань — резкий контраст с бледной кожей. Он ловит её взгляд, и ухмылка становится шире. Она краснеет и тычет пальцем в куртку. — Она всегда была чёрной?       — Она? — он смотрит на куртку, потом на неё, изучая подозрительно долго. Тушит окурок о скамейку и швыряет в урну. — О чём ты, блять, вообще?       — Я просто... запомнила её красной, — бормочет Макс. Теперь она жалеет, что начала этот разговор. Но эта его ухмылка... а куртка ему и правда не идёт. Слова выскочили сами, обжигая язык неловкостью. Упс.       — Поехавшая, — говорит он почти с нежностью и качает головой.       — Что ты вообще здесь делаешь? — она засовывает руки в карманы, и холод пробирает её даже сквозь летнее тепло.       — Всю информацию запрашивай у моего терапевта, — он плюхается на скамейку рядом. — А ты что тут делаешь?       — Меня завтра выписывают. Наверное.       — Значит, я снова буду видеть, как ты спотыкаешься на пути к мисс Хойд? — ухмылка снова расползается по его лицу.       — Заткнись, Нейтан. Ты настоящий мудак, знаешь? — она зарывается глубже в карманы, уставившись на куст роз.       Он фыркает, потом смеётся — звук неожиданно звонкий, живой, не такой, каким она его представляла. — С тобой не соскучишься, дуреха. Может, увидимся и раньше.       Он поднимается. — Наслаждайся свободой, Макс, — произносит он её имя так, будто это кульминация самой несмешной шутки на свете.       Макс покидает больницу с устрашающей пачкой инструкций на десяти страницах. Лекарства, контакты врачей, экстренные номера, диагнозы, о которых она не слышала. Но некоторые слова горят особенно ярко: социальная изоляция, эмоциональная уплощённость, бред, галлюцинации. Хорошо хоть, что «инцидентов» в списке нет.       Её родители просматривают бумаги с одинаковой долей паники и скепсиса. Ванесса комкает листы и засовывает их на дно сумки. С глаз долой.       Дорога домой проходит в гнетущей тишине. Райан бесконечно переключает радиостанции. За окном мелькают здания — знакомые до боли и чужие, будто кто-то переставил их, как детали конструктора.       — Всё будет хорошо, — говорит Ванесса голосом на октаву выше обычного. — Снова в школу, в привычный ритм.       Её слова заставляют Макс криво улыбнуться, и мать хмурится. Конечно, никакого волшебного переключения не произошло. — Доктор Уайт сказала, ты подружилась с кем-то на групповой терапии. Папа говорил, он такой... — она ищет слово, чтобы описать Нейтана в положительном ключе.       — Колоритный, — предлагает Райан, в тот же миг, когда Макс выдаёт — «мудак».       — Макс! — упрекает Ванесса, но та пропускает это мимо ушей.       — С чего вы решили, что Нейтан может быть хорошим? Он всех гробит и заботится только о себе.       — Хм, — мычит Райан, и Макс видит, как он изо всех сил пытается с ней не согласиться.       — Он через многое прошёл, как и ты. Помнишь, что доктор Уайт говорила о механизмах совладания? — она лихорадочно листает бумаги, чтобы найти нужную строчку, и снова запихивает их в сумку. — В общем, — тихо добавляет она, — я была бы рада, если бы ты познакомила меня с кем-нибудь из своих друзей. С любым.       — Ага, обязательно, — отмахивается Макс и, видя новую судорогу на лице матери, добавляет: — Серьёзно. Постараюсь.       Оставшаяся часть пути проходит в молчании.       Её комната кажется игрушечной после больничных просторов. Она заходит, бросает сумку у порога. Оглядывает эклектичные плакаты, рисунки, привезённые из летних лагерей. Но когда она проводит пальцами по стереосистеме, к которой не прикасалась «два месяца», ей кажется, что прошла всего пара недель. Лёгкий ветерок врывается в приоткрытое мамой окно. Здесь всё пахнет по-другому.       — Макс, хочешь сэндвич? — зовёт снизу Ванесса. Макс приходится сделать несколько попыток, чтобы ответить достаточно громко.       Ноутбук на столе открыт. Рядом нет флешки с запиской от Уоррена, ни одной книги Кейт. В тетради — наполовину написанное сочинение, незнакомое, как и рецензия на книгу, лежащая рядом.       Снаружи доносится тихое пение. Макс поворачивается к окну. Соседние дома стоят вплотную, заборы создают лишь иллюзию уединения. Девушка её возраста сидит на крылечке рядом, на коленях — книга, рядом — кружка. Она в наушниках и подпевает. Макс не узнаёт мелодию, но приподнимает окно, чтобы расслышать. Девушка замечает движение и поднимает голову.       На Макс смотрит лицо Кейт Марш, залитое румянцем смущения. Соседка выдёргивает наушник. — Прости. Я мешаю? Я всегда забываю, как громко пою в наушниках. Наверное, пора закругляться, — она прячет пылающие щёки за кружкой, делая преувеличенный глоток.       — Кейт? — не веря своим глазам, переспрашивает Макс. Брови девушки взлетают.       — Да, Макс? — она склоняет голову набок, разглядывая её.       — Мы... знакомы? — Макс содрогается от странности своего вопроса, но Кейт, кажется, не замечает. Она лишь мягко улыбается той же сладковато-сочувственной улыбкой, что и медсёстры в клинике. И когда она снова заблудилась в этих спутанных временных петлях?       — Я твоя соседка уже пять лет, — говорит Кейт.       Макс тупо смотрит на нее.       — Мы учимся вместе в Линкольне, — добавляет та.       Макс продолжает смотреть.       Кейт ёрзает на ступеньке и вставляет наушник обратно, возвращаясь к книге.       Макс смотрит на пустой стул рядом с ней и думает, как легко было бы подсесть, спросить, не Брэдбери ли она читает, какой чай пьёт, какая у них школа. Но потом она замечает, как Кейт прижимается к столбу крыльца и слишком сильно сжимает книгу. Она так и не перелистнула страницу. Кейт не знает, что делать с этой внезапной близостью, но не поворачивается к Макс. Та вздыхает и отступает, закрывая окно.       Кейт не знает, что делать с этой книгой, но не поворачивается, чтобы посмотреть на Макс, последняя вздыхает и отходит от окна, закрывая его.       — Максин! — Ванесса стоит в дверях, её глаза расширены от беспокойства. — Я зову тебя пять минут. Ты ещё хочешь тот сэндвич?       Макс вздрагивает, и живот сжимается в комок. Мысль о еде вызывает тошноту. — Вообще-то, я бы вздремнула немного, если можно, — в висках стучит.       — Конечно, — говорит Ванесса, опираясь на косяк. — Я так рада, что ты дома, родная.       Макс пытается улыбнуться, прежде чем просто рухнуть на кровать.       — Я думала, что потеряла тебя, — доносится шёпот матери, но когда Макс поворачивается, та уже спускается вниз.

***

      Стук в дверь вырывает её из сна. Она спотыкается о рюкзак, валяющийся на полу. Его тут не было, — мелькает полусонная мысль, и она отшвыривает его ногой. И лишь повернувшись к двери, осознаёт: комната другая. Не её спальня дома, а общежитие в Блэквелле.       Стук повторяется, настойчивый и раздражающий. Макс рывком распахивает дверь. На пороге — Уоррен, развалившийся в дверном проёме. — Сие, — торжественно возглашает он, помахивая флешкой, — величайшие кинокартины из когда-либо сотворённых. И они твои — при одном нехитром условии.       Он наклоняется так близко, что их ноги почти соприкасаются. Макс инстинктивно отшатывается, потирая глаза. Уоррен воспринимает это как приглашение и входит. Хмурится, видя, что она не берет флешку, но не спрашивает, в порядке ли она.       — Ты... чертовски рано, — выдыхает она, кутаясь в одеяло. Матрас скрипит, заставляя её разлепить веки. Она оглядывается: плакаты, которые висели в Блэквелле, Лиза на подоконнике, ловящая солнечный свет, стопка учебников, фотостена с идеально ровными снимками. Книги, которых она не видела с того дня, как очнулась в больнице.       — Макс, сейчас суббота. Три часа дня.       Она наклоняется к окну. Дерево перед кампусом почти облетело, его осенний золотой наряд сменился голыми ветвями.       — Бля. Что... — она опускает голову, сжимая виски ладонями, пытаясь отвергнуть накатывающую волну кошмара. Смотрит на него сквозь пальцы.       Уоррен смотрит на неё так, будто у неё выросла вторая голова, но продолжает. — Ладно... итак, сегодня вечером — «Субботний марафон жуткого кино». Пять часов беспрерывной классики ужасов. И если ты не посмотришь его со мной, я... клянусь, найду себе петлю и табурет.       — Уоррен, — стонет она в ладони. Он тараторит так быстро, что слова сливаются в один гулкий поток. — Повтори. Медленнее.       — Не то чтобы я жаждал такого финала, — парирует он. — Но стоит мне произнести «пять часов», все внезапно вспоминают о неотложных делах. Знаю, ты была занята, но... сжалься над другом?       — Уоррен, — она опускает руки и видит, что он всё ещё сжимает в пальцах флешку. — Что на ней?       Он прячет её за спину и ухмыляется. — Только если согласишься на марафон. Условие одно.       Макс ненавидит условия. Она уже готова застонать, но он швыряет в неё подушку. Удар, туго набитой слипшимся наполнителем, по лицу окончательно прогоняет остатки сна.       Я снова в Блэквелле? — шепчет она мысленно и мысленно тянется к своей силе, пытаясь отмотать этот сон назад. Но всё вокруг ощущается слишком... плотным, чтобы быть сном.       — Тебе не кажется, что Максвелл слишком углубилась в учёбу? — медленно произносит Уоррен, оглядывая стопку книг. — Может, передышка? — он поднимает брови с наигранной надеждой и присаживается на край кровати. — Ты в порядке, Безумная Макс?       Её лицо застывает в маске паники. — Я больше не знаю, что происходит, — звучат ли эти слова вслух или лишь в её голове, она не уверена.       Уоррен хмурится и берёт её за руку. — Эй, я могу помочь тебе снова уснуть? Тебе что-нибудь принести? Позвать медсестру? — его ладонь тёплая, и она одновременно хочет сжать её и оттолкнуть.       — Что на флешке? — снова спрашивает она, потому что этот вопрос кажется сейчас единственно важным.       Он колеблется. — Ты уверена? Я могу зайти в другой раз. Это не так уж важно.       — Мне нужно отвлечься.       — Тогда как насчёт марафона? — он пытается снова, неуверенно.       Это вызывает у неё короткий, нервный смешок, и она вздёргивает руку, чтобы шлёпнуть его по плечу. — Ладно, ты победил. «Ночь кино» с совершенно-измотанной-этой-хренью-Макс-Колфилд. Звучит эпично, да? Только если не сожрёшь весь мой попкорн. А теперь давай сюда. — она указывает на ноутбук.       — Что, без прелюдий? — шутит он, поднимая подставку.       — А чего ты ожидал? — она запинается, и его лицо заливается краской.       — Прости. Это было неуместно. Вышло ещё хуже, чем в моих фантазиях. Не знаю, зачем это ляпнул. Ты точно в порядке?       Она не отвечает, но подвигается, давая ему место. Прижимает пойманную подушку к груди, обхватывает колени.       Экран ноутбука гаснет, вспыхивает белым и снова тонет во тьме. Появляется женщина. Её волосы спутанными прядями свисают на спину. Она обнажена, тело истощено до такой степени, что проступают контуры рёбер. Кожа в крови и грязи. Открытые язвы покрывают ступни, которые она волочит по полу.       — Э-э-э, а что именно мы смотрим? — голос Макс дрожит, но Уоррен не отвечает.       Женщина поворачивается к камере. Её лицо распухшее, в слезах, но пустое. На месте рта — зияющая, кровавая дыра. Из динамиков доносится статичный шум, сменяющийся плачем. Она упирается рукой в стену, её ногти похожи на когти, и вдруг с размаху бьётся о неё головой. Снова и снова, пока её фигура не превращается в сюрреалистичный водоворот из крови и судорожных движений. Макс откидывается на стену, вжимаясь в неё, пальцы впиваются в подушку.       — Макс, у тебя кровь, — указывает Уоррен, и она поднимает руку, чувствуя, как тёплая влага струится из носа, заливая губы.       А потом — ощущение его рук на своём лице. Его ладони сжимают её голову, встряхивают, с силой бьют затылком о стену.       — Макс, стой. Отпусти, — его шёпот обжигает ухо. — Отпусти, Макс. Экран ноутбука взрывается, стекло разлетается блёстками конфетти прямо перед ней.       — Здесь дорога заканчивается, Макс, — голос Уоррена звучит эхом. — А теперь вставай. Она чувствует, как её поднимают на ноги. — И не ложись.       Мир гаснет.       Она открывает глаза. Стоит посреди своей комнаты дома. Простыни на кровати залиты кровью, лицо пульсирует огнём. Она подносит руку к щеке, чувствуя запёкшуюся корку, и подходит к зеркалу. Ничего не сломано, но щека рассечена, под носом — маска из засохшей крови.       — Бля, — выдыхает она и медленно опускается на колени. Деревянный пол твёрдый, неумолимо реальный под её коленями. Такой же реальный, как стук сердца в груди.       Она больше не знала, что из всего этого реально.