Глава V
14 ноября 2020 г., 19:00
— Связалась с Хлоей? — спрашивает Ванесса по дороге в школу. Макс смотрит сквозь своё отражение в окне, наблюдая, как трещины на асфальте рассекают её лицо на части.
— Нет, — наконец выдыхает она, хотя набирала номер десятки раз, отчаянно надеясь на ошибку. Каждый раз — тот же монотонный голос, тот же безжалостный приговор.
— Ну, прошло ведь несколько лет, — голос матери смягчается вымученной улыбкой. Стоило Макс произнести имя Хлои, и родители стали смотреть на неё с той же осторожной, больничной нежностью. Они держатся на расстоянии, даже когда обнимают — слишком легко, слишком долго. — Можешь написать ей письмо, как раньше. Даже если она переехала, почта перешлёт.
— Может быть, — соглашается Макс, вспоминая, как коряво она писала письма. Её ответы занимали полстраницы и приходили спустя месяцы, больше похожие на черновик школьного сочинения. Открытки опаздывали к дням рождения. Подарки не отправлялись вовсе.
Она понимает: ничего бы не изменилось — ни от её письма, ни от письма Хлои в её почтовом ящике. Пузырёк с таблетками и список назначений доктора Адамса никуда не денутся. Не исчезнут исподлобные взгляды в школьных коридорах. Не рассыплется в прах образ красного деревянного гроба, опускаемого в землю, сколько бы раз она ни пыталась отмотать эту сцену назад.
Раз уж она не может вернуться в свою реальность... Раз уж приходится осесть в этом мире, а не растаять в другом, как дым, — быть может, это её и изменит всё.
***
Вернувшись домой, она садится писать письмо, замирая после каждого предложения. Достаточно этого? Или уже слишком? Она начинает с голого факта, сорвав с души старый пластырь: да, прошли годы. Да, она — идиотка, что не написала раньше. Она пишет о ручье за домом, о крошечных домиках из камней, что они строили вместе. «Но для кого это?» — спрашивала тогда Хлоя. И они выдумывали целые истории о рыбах, умеющих ходить, которые расхаживали по своим каменным грудам-дворцам, где водопады струились по диванам и всё пахло дождём. Но за её домом в Сиэтле не было ручья. Лишь глухой забор, огораживающий задний двор, по которому можно было бегать разве что по кругу. Не было ни камней, ни сказочных рыб. Даже в дождь воздух пах лишь влажной листвой и прелой корой. Ничего волшебного. Вот и вышел у неё один-единственный, выстраданный факт, одинокий на листе. Она не знает, что вписать между строк. Временные линии, силы, раздробленная реальность — темы слишком громоздкие и безумные для конверта. Такое можно сказать лишь за столиком в «Двух Китах», за обедом омлетом с беконом, глядя друг другу в глаза. Она отправляет письмо. На следующий день — ещё одно. Потом — третье. Но как только конверты исчезают в почтовом ящике, у неё не остаётся ничего. И ей — тоже ничего не возвращается. Она не уверена, хорошая это новость или плохая.***
Спустя недели коридоры перестали казаться лабиринтом. Ноги сами несут её в нужном направлении, порой даже без подсказки расписания. Но всё вокруг по-прежнему ощущается чужим, будто она встала на место другой девушки, произносит не свои реплики — и все смотрят на неё с тихим удивлением. В одно утро она замирает перед школьным входом, не в силах заставить себя толкнуть стеклянную дверь. Эти двери всегда будут не теми. Взгляд выхватывает Нейтана, курящего в отдалении, и она, почти с облегчением, направляется к нему. — На территории школы курить нельзя, — бросает она, и он в ответ насмешливо приподнимает бровь. — Не боишься, что попадёшься? У тебя, я слышала, и так проблем хватает. — Максин Колфилд, почётный страж Линкольна. Отъебись, поехавшая. — Я просто пытаюсь помочь. — она хмурится. — Твою помощь тут никто не просил. — он стряхивает пепел, изучая её. — А твою — тем более. Уголки его губ дёргаются. Туше. Он затягивается, прежде чем ответить. — Всем плевать. После того, как я в прошлом семестре чуть не взорвал тачку Теннингтона, курение — сущие пустяки. Она молча качает головой, не понимая. Прескотт хмурится, будто обиделся на её пробел в памяти. — Это был один из величайших моментов в моей жизни. Жаль, что этот ублюдок не взлетел на воздух, но фаершоу было пиздецки фантастическим. — Звучит нелепо, — говорит она. И это так. Но она почти видит это: огненный шар, треск, искры, похожие на фейерверк. Почти чувствует его дикий восторг. — У тебя есть причина тут торчать, кроме как читать мне мораль? — Я хотела... поблагодарить. За то, что тогда помог. Он фыркает. — Ну да, оказался в нужном месте. Не то чтобы я жизнь тебе спас. Она пытается представить это: её тело, бьющееся в конвульсиях у него на руках, закатившиеся глаза. И насильно выталкивает образ прочь. Не то воспоминание, которое хочется лелеять. — Не знаю, — она разглядывает трещины в кирпичах за его спиной. — Я была не в себе. Если бы тебя не было... Он закатывает глаза, швыряя окурок в урну. Его рука дрожит. — Ага, теперь ты в порядке. Спасибо за запоздалую благодарность, но мне она нахуй не сдалась. — Это... с тобой такое случалось? — спрашивает она. — Я думал, мы закончили с допросом. — Я просто хочу знать. — Не твоё дело. — он кивает на её ногу. — Это что за хуйня? Она смотрит вниз и видит, что неосознанно вывела носком ботинка спираль на земле. Тут же стирает её. — Так... ничего. — Правда? А краснеешь почему, а? Щёки пылают ещё жарче от его слов. Она отбрасывает прядь волос, будто та может скрыть румянец. Так бы и стёрла эту ухмылку с его лица. — Потому что ты слишком много спрашиваешь, — огрызается она. — Ой, как тебя задело. Ты под кайфом? Скажи им, чтобы поменяли таблетки — эти явно ебут твою крышу. — Заткнись. — она бьёт ногой по земле, поднимая облачко пыли. Он всё так же ухмыляется. — Можешь перестать меня терпеть в любой момент. — Прости, что отняла твоё драгоценное время. — Да нет. Ты забавная. Иногда. Даже когда ноешь, как мой отец. Твоё шоу было, наверное, самым интересным, что эти ублюдки видели после моего. Она хмурится, прислоняясь к стене. Он смотрит на неё, и его улыбка гаснет. — Точно. Ты же не помнишь. Она медленно качает головой. Последнее, что я помню — это похороны Хлои, — жжёт изнутри. Но она не скажет ему этого. — Я... ничего не помню. — Да, чувиха. — он мрачно усмехается. — Должно быть, все эти приступы вышибли тебя из колеи. — он смотрит на неё, но продолжает невозмутимо. — Ты пыталась спрыгнуть с крыши этой гребаной школы. — он раскидывает руки, изображая падение. Макс чувствует, как кровь отливает от лица, а колени подкашиваются. Образ крыши пронзает сознание — чёрный асфальт, зияющая пустота, — и так же быстро исчезает. Кейт. Нет. Нейтан ловит её, не давая рухнуть на землю, и ухмылка слетает с его лица. — Эй, прекращай уже эту хуету. Я тебе не гребаный психотерапевт, ясно? Вставай и держись. — он прислоняет её к стене. Она смотрит в его напряжённое, хмурое лицо — самое серьёзное, что она у него видела. Его взгляд буравит её помутнённые зрачки, и от этого хочется сжаться в комок и исчезнуть. Вместо этого она пытается сосредоточиться на травинках, щекочущих лодыжки, и на шершавой поверхности кирпича за спиной. Затем он хватает её за пояс и засовывает руку в боковой карман. Она дёргается, ударяясь затылком о стену, но он уже вытаскивает её телефон и что-то печатает. Возвращает, будто так и надо. — Повторюсь, я не твой психоаналитик. Но если захочешь взорвать машину — дай знать. Может, и не отговорю, но будет весело. — его улыбка становится шире, оскаливая зубы. — Приходи в группу на следующей неделе. С тобой там не так скучно. Она потирает затылок, на мгновение снова чувствуя чужие ладони на своём лице. Голова кружится от его наглости. Она скрещивает руки на груди, возводя барьер. — Думаю, приду, — выдавливает она. Он улыбается — жуткой, скелетской улыбкой, будто на уроке у мисс Грант. — Нет, ты точно придёшь. Увидимся. Она стоит у стены ещё долго после его ухода. И лишь когда нога затекает, замечает, что снова выводит на земле ту же спираль.***
Мысль об ухмылке Нейтана не отпускает её между уроками. В ней есть что-то развязное, сокрушающее его обычную суровость, и Макс ловит себя на желании почувствовать, как её собственные губы изгибаются с той же лёгкостью. — Эй! — позади раздаётся голос, и Макс оборачивается. Кейт, отставая на шаг, догоняет её. — Ты обронила «Данте» в классе, — она протягивает книгу, и на её лице расцветает лёгкая, почти робкая улыбка. — Чёрт, я даже не заметила. Спасибо, — Макс отвечает улыбкой, которая на ощупь кажется чужой. Она — полная противоположность нейтановской: сдержанная, подобранная по углам, вымученная. — Я, эм... извини, если в тот день из окна тебя напугала. Просто... было сложно... вернуться ко всему этому. Кейт прикусывает губу, но кивает с пониманием. — Это мне стоит извиниться. Я знаю, ты не хотела ничего плохого. Я просто... — она отступает, пропуская спешащего мимо парня, и понижает голос. — Увидев тебя, я немного растерялась. Ты... не хочешь зайти сегодня после уроков? На чай? Мы можем поговорить. О чём угодно. Или... ни о чём. — Конечно, Кейт, — соглашается Макс, и на этот раз улыбка Кейт кажется ей по-настоящему тёплой. — Я рада, что у тебя... всё налаживается, — говорит она, слегка помахав рукой на прощание. «Все так и продолжают это говорить», — тихо бормочет Макс себе под нос, провожая её взглядом.***
Странно — сидеть на крылечке Кейт Марш и пить мятный чай. Сама Кейт сидит, скрестив руки, её пальцы беспокойно переплетаются. Чай перед ней нетронут. — Как ты... себя чувствуешь? — наконец спрашивает она. Макс ставит кружку на половицу, с третьей попытки отодвигая её от края. Новые таблетки не затуманивают сознание, но превращают конечности в ватные, будто нитки, дергавшие её, кто-то перерезал. Она путается в собственных ощущениях, слишком остро чувствуя каждый мускул, каждый неловкий жест. Даже язык во рту кажется чужим, громоздким. — Не знаю. Странно — снова быть... здесь, — отвечает Макс. Ей хочется рассказать ей о другой Кейт — той, что из альтернативной вселенной, но единственно реальной в её памяти. О их чаепитиях. О том, что та Кейт всё ещё обожала «Алису». Но в Кейт, сидящей рядом, есть что-то стальное, несломленное. Эту Кейт не травил Нейтан, не похищал Джефферсон. Но отражение в её глазах всё равно кажется смазанным, будто в запылённом зеркале. — Могу представить, — Кейт кивает и наконец делает глоток, глядя куда-то вглубь сада. — Наверное, и здесь одиноко.Они говорили, будто стоя по разные стороны стеклянной стены.
— Я привыкну, — говорит Макс. Кейт отвечает лёгкой, почти невесомой улыбкой. — Если захочешь — заходи. Хотя бы просто на чай. — Правда? — Макс нерешительно вертит кружку в руках, едва не роняя её на идеальный газон мистера Марша. — Я кое-что понимаю в одиночестве. Ну, знаешь... не так, как все, — она тоже начинает теребить свою кружку, неосознанно повторяя её жесты. В полуденном солнце Макс замечает бледно-розовые полосы вдоль её предплечий, прикрывающие синеву вен. Она быстро отводит взгляд, сосредотачиваясь на собственных руках. — Знаешь... я бы, наверное, не отказалась, — говорит она. — Макс! — голос Ванессы доносится из дома, и та машет ей. — Спасибо, Кейт, — говорит Макс, пока та собирает кружки. — И, Макс... — Кейт задерживается в дверном проёме. — Не позволяй Виктории докапываться до тебя. Или кому бы то ни было. Они не понимают, что говорят. — О чем ты? — Иногда мне кажется, они просто... другие одинокие. — Сомневаюсь, — отвечает Макс. Ей кажется, нельзя быть одиноким, когда тебя постоянно окружает толпа. Кейт не спорит; она лишь снова улыбается той же сдержанной, глубокой улыбкой, за которой скрывается целый мир, непонятный Макс.***
Макс с выдохом набирает номер, который Уоррен написал на клочке, вырванном из тетради по химии. Она смотрела на эти цифры десятки раз, но у неё не хватало смелости позвонить. В школе он машет ей, и она отвечает кривой улыбкой, но тут же отводит взгляд, проносясь мимо, делая вид, что между ними больше воздуха, чем есть на самом деле. Часть её всё ещё тянется к его беззаботному смеху и навязчивым сообщениям. Она приходит домой, переключает диски, пока музыка не превращается в сплошной шум в ушах, и она больше не может его выносить. Даже гудки в трубке кажутся ей обнадёживающими. Когда он наконец поднимает трубку, она сжимает телефон так, что кости белеют, и задерживает дыхание. — Эй, Уоррен, — выдыхает она. — Это Макс. Ты знаешь, из... э-э... — она забыла название школы. — Я тебя помню, Макс. Тебя сложно забыть, — он смеётся в трубку, и звук этот тёплый и знакомый. — Я как будто знал, что ты позвонишь. Она закрывает глаза, пытаясь вспомнить, когда слышала его смех в последний раз. Тогда она оттолкнула его из-за какой-то дурацкой шутки. Но вместо этого перед глазами встаёт его рука, сжимающая её горло, её голова, бьющаяся о стену. Она чуть не роняет телефон. — Так... по пятницам, говорил? — голос звучит выше, чем хотелось бы. Она мысленно повторяет свой разговор с матерью в машине, чтобы успокоиться. — Ага, я весь день свободен. Так что, знаешь, можем никуда не торопиться. — Ты, кстати, солгал, — вырывается у неё, и она тут же морщится. Перекладывает телефон в другую руку, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — А? — Насчёт оплаты. Мама сказала, вы уже всё обсудили. Заткнись, Макс. Так не заводят друзей, — ругает она себя и почти физически слышит, как он замялся. — Чёрт. Точно. Прости. Я... забыл. Вообще-то, нет. Я просто... хотел найти повод поговорить с тобой. Довольно жалко, да? Я пойму, если ты... — Не глупи. Увидимся в пятницу? — она обрывает его, не давая расширить пропасть между ними. Она уже чувствует, как проваливается в эту яму, и не знает, куда её заведёт эта тропа. Но перед глазами — незаконченные конспекты, почти пустой список контактов и оглушительная тишина после школы. — Да, конечно. Звучит здорово. Макс вешает трубку, не дав ему сказать ничего лишнего. Она сохраняет номер Уоррена и взгляд её задерживается на контакте над ним — «Нейтан » с иконкой автомобиля. Она нажимает на имя, и на губы пробивается улыбка. Курсор в пустом поле сообщения мигает, как обвинение. Ты играешь с огнём, — говорит она себе, набирая сообщение. Она постукивает большим пальцем по корпусу телефона несколько минут, а затем жмёт «Отправить» и смотрит, как слова улетают в никуда. Я так и не взорвала ни одной тачки. Через минуту телефон отзывается вибрацией. ну бля тогда нам надо это исправить Она тихо смеётся — звук удивляет её саму — и печатает снова, пока не передумала. У меня пока что нет машин на примете. Она просто шутит. Она не уверена, что смогла бы взорвать машину, даже если бы от этого зависела её жизнь. Но ответ Нейтана обрывает её раздумья. уже в процессе че делаешь сегодня ночью а «Ой», — выдыхает она и откладывает телефон. По телу пробегает адреналиновая волна при мысли сгинуть с ним в какой-нибудь опасной авантюре. Затем она быстро напоминает себе: это Нейтан Прескотт. Кейт всего пару часов назад рассказывала, как он причинил ей боль в этой реальности. Этого ей точно не стоит делать. Он — клубок из огня, импульсивной ярости и разрушения. Ничего. Она отправляет это, почти не осознавая, а затем паникует, когда приходит ответ: час ночи будь готова Она играет с огнём и уже чувствует, как первые языки пламени лижут её кожу. Румянец заливает щёки так внезапно, что кажется, будто горит даже затылок. Адреналин всё ещё стучит в висках. Но вместе с ним приходит и непривычное чувство контроля. Ощущение, что она наконец-то жива.
