На пути в Вальхаллу

Вершить какую-то там месть в планы Уллы не входило совершенно — возмездие всегда было уделом Ивара. Так что, невольно отобрав у брата его новую любимую игрушку, она не почувствовала никакого удовлетворения. Улла бы с радостью обменяла епископа на Хвитсерка, но почему-то никто не собирался предлагать ей такой справедливый, по её мнению, обмен. Ей вообще никто ничего не собирался предлагать, кроме добровольной сдачи в плен и, скорее всего, последующей публичной казни. Поэтому, когда Хемунд сказал, что они могут уехать в Англию, Улла не стала напоминать ему о всех кошках, что регулярно бегали между ними, об унизительных переговорах с саксами, о том, что она ему уже несколько раз отказала категорично и не собирается менять своё мнение. Она кивнула, и они стали спешно готовиться к отплытию. Выбора, вроде как, не было. Не хотелось ровным счётом ничего, последующая жизнь представлялась смутно и совершенно безрадостно, и чувство, что все разрушилось окончательно и ничего уже не будет, как прежде, болезненно ныло в груди. По прибытии в Англию их посадили в подвал, и это было просто апогеем сложившейся дерьмовой ситуации. Хотелось побиться головой о стену, убить кого-нибудь, а потом убить себя. Но Улла только прокляла Хемунда. Снова. Потом он пришёл, и их отпустили, приняв уже как гостей. Но желание убить его никуда не делось. Оно вообще ни на миг не проходило при всей её миролюбивости и уравновешенности. Хемунд по отношению к ней, скорее всего, чувствовал тоже самое, и это было единственное их общее, не считая страсти. Страсть тоже была одна на двоих — по-звериному агрессивная, природно-правильная. И только потому, что влечение было сильнее ненависти, они все ещё не разорвали друг друга на части. Хотя хотелось. Но было в этом годящемся ей в отцы христианском ублюдке что-то такое, что не позволяло Улле воспринимать его исключительно как врага, не говоря уже о том, чтобы оставаться равнодушной. Хемунд хорошо улыбался. Он почти никогда не делал этого, особенно искренне. Но Улла как-то увидела его настоящую улыбку, и это было откровение. Как солнце, вышедшее из-за туч: его так давно не видели, что уже и забыли, что оно умеет светить. Но оно умеет. За эту улыбку Улла простила ему сорванный мир с Этельвульфом. В конце концов, это послужило только поводом для ее разлада с Иваром, но никак не было причиной. Улле пришлось это признать. Признав, она начала видеть Хемунда иначе. Он все ещё бесил до зубовного скрежета, но уже не казался личным врагом. И он был… интересен ей. Впрочем, с какой точки зрения она сама интересует его, Улла иллюзий не питала. Но винить Хемунда за это было бы смешно — с этой точки зрения её не оценивали разве что братья. Наверное. В глубине души Улла не была против. Он не пытался поцеловать и не был нежным. Он шептал что-то на непонятном языке своим жутковатым хриплым голосом — то ли изгонял из неё тёмных духов, то ли извинялся перед своим Богом — и смотрел прямо в душу. Улла бы предпочла, чтобы он извинялся перед ней, а не перед Богом. Ещё она бы предпочла видеть напротив другие голубые глаза. Но это нюансы.