Слушать сердце

– Да пошло оно всë к чëрту! – воскликнул Есенин с досадой, одним небрежным движением руки смахивая со стола исписанные неудавшимися строками листы и баночку с чернилами, которая глухо стукнула о деревянный пол, медленно разливая по нему своë содержимое. Он нервно запустил пальцы в свои спутанные волосы, опираясь на локти и с некоторым трудом делая глубокий вдох. Прошло две недели с того памятного вечера. Наверное, даже слишком памятного. – Чëрт возьми, неужели... – обратился Есенин к стене, приподнимая вновь голову. Даже огромный запас ругательств сейчас будто исчез, как и не было. Мысли крутились, с большой скоростью сменяя одна другую и заставляя сердце сжиматься в неясном волнении и страхе. В первые дни с момента своего признания Маяковскому у него получалось заглушать в себе чувства, рвущиеся наружу. Есенин даже было подумал, что удалось убедить себя в том, что всë это глупый необдуманный порыв, симпатия невзаимна, к нему относятся с недоверием, а значит, нечего искать. Стоит забыть и жить, веселясь и заводя новые знакомства, дальше. Но... «Любовь не может быть такой» – удар. «Думаю, у тебя и правда помутнение рассудка» – ещë один. – Симпатия?... – переспросил Есенин сам себя с горькой усмешкой. Ему было страшно. Все романы, все связи с девушками – это не больше, чем увлечения и источники удовольствия для него. Всегда так было. Он говорил «люблю» лишь для того, чтобы расположить к себе в известных целях. Долго же он отталкивал зарождающееся настоящее чувство. Любовь, как она есть. Тревожную, но чистую. А теперь... Неужели он решился признаться лишь для того, чтобы сейчас погрязнуть в мучительных противоречиях? Он думал, станет легче. Отпустит. Схлынет волна странной влюблëнности, отчаяния до стирания границ, печали. Но нет же, нет! Эта самая волна стремилась затопить его раз за разом, всë сильнее и стремительнее, перекрывая кислород, и он задыхался в одном единственном воспоминании. В воспоминании о поцелуе. Он бы не решился, если бы не состояние, близкое к отчаянию, и это злосчастное «нечего терять». Жалеет ли он о своëм поступке? Нет. Жалеет ли о том, что теперь объект многочисленных мыслей и бури чувств будет смотреть на него не иначе, как с презрением? Да, конечно же. Невыносимо больно было лишь думать об этом. Но ведь он его не оттолкнул, не обругал, не унизил отвращением, не ударил, не выгнал... Он ответил. Ответил на поцелуй. – Да угомонить ты, – прошептал Сергей уже в обращении к своему сердцу, что снова сладостно затрепетало и забилось в ускоренном темпе. В который раз уже Есенин чувствовал тот поцелуй на своих губах, ощущал приятное, манящее смешение сладковатого привкуса вина и лëгких ноток запаха табачного дыма, вспоминал ответные объятия. Один раз он уже довëл себя этим воспоминанием-наркотиком до дрожи в ладонях, поэтому сейчас на несколько секунд зажмурился, пытаясь сохранить ясность рассудка, и поднялся со стула, обходя лужу чернил и разбросанные по всей комнате листы. Отыскав на кухне последнюю бутылку вина и прижав еë к груди, Есенин вышел на улицу, как был – в брюках и одной тонкой, слегка помятой рубашке, расстëгнутой вверху на две пуговицы. В вечернем полумраке моросил холодных дождик, ветерок тут же пробрался под лëгкую одежду, пуская мурашки по спине. Есенин прерывисто вдохнул полной грудью свежий влажный воздух и запрокинул назад голову, закрыв глаза и лишь надеясь, что дождь усилится и просто смоет с него все тяжести минувших дней. *** – Убирайся вон! – с раздражением потребовала Лиля, стоя посреди комнаты и неумолимо указывая Маяковскому на дверь. – Лиличка, послушай меня... – предпринял Владимир ещë одну попытку, пытаясь заглянуть в глаза, поговорить спокойно, как давно бы уже надо. Но вместо этого снова скандал на пустом месте. Как же он от этого устал... – Убирайся, – повторила девушка твëрдым тоном, и не собираясь удостаивать его взгляда. Маяковский, тяжело вздохнув, с тихим и привычным «ладно, как скажешь» вышел в прохладный мокрый вечер. Моросящий дождик немного усилился, капли падали и разбивались о крыши, о вымощенную камнем дорожку улицы, о листья росших вдоль дорожки низких деревьев, о его плечи... Как ни странно, он уже не ощущал появления новых ран на сердце. Наверное, для них наконец-то больше не осталось места. Не испытывал того режущего чувства тоски, что раньше не отпускало его после каждой ссоры. Он просто устал, только и всего. Его измучило такое к себе отношение, измучила собственная безнадëжная жертвенная любовь. Он просто был вымотан, опустошëн. Уже не находил в себе стремления любить без остатка, несмотря ни на что. До недавнего времени он и не думал, что может сломаться под гнëтом голосов, раздающихся из глубины души, под вечным давлением отчуждëнности и страхом расставания. Но он не выдерживал. Выгорал. Пройдя немного по улице и ощутив, что силы почти полностью покинули его, Маяковский остановился и бездумно сел прямо на мокрую траву у обочины, лишь слыша стук капель, но не осознавая, что дождь всë усиливается. Он даже не заметил приближающуюся тень и не сразу поднял взгляд, услышав тихий голос прямо сверху, напротив него. Такой знакомый... – Ты чего сидишь здесь? Холодно ведь, – сказал Есенин и сам тут же уселся рядом, опираясь одной ладонью о траву позади себя. – А ты? – безжизненным голосом отозвался Маяковский, наконец поворачивая голову и оглядывая внимательно Есенина: спутанные волосы, от влажности ещë больше вьющиеся, направленный куда-то вперëд и вверх задумчивый взгляд, такая же лëгкая рубашка, как на нëм самом, бутылка вина, его привычным манером небрежно зажатая за горлышко пальцами. – Гуляю, – ответил Есенин, вздохнув и случайно задержав взгляд на полных страдания глазах напротив. Сразу же отведя его в сторону, решил, что пора прекращать эту глупость под названием «ничего-не-случилось-всë-хорошо-мы-просто-вышли-погулять-вдвоëм», спросил: – Что случилось, м? Снова Лиля? – как ни больно было произносить ему это имя, хотелось, всë же, знать. Хотелось помочь, ибо было невыносимо видеть его таким и не слышать ничего, кроме вымученной усталости в голосе. – Это мои проблемы, – Владимир, не обращая внимания на падающие сверху тяжëлые капли, поднял голову и посмотрел на мрачное небо, полностью затянутое серыми дождевыми тучами. – Нет, мои тоже, – возразил Есенин, подвигаясь ближе. – Можешь... доверять мне. На последнем слове голос едва заметно дрогнул, а Сергей опустил взгляд, чувствуя, что в горле образовывается неприятно сдавливающий ком. – Правда? – спросил Владимир таким тоном, будто давно ждал, будто давно это знал и верил, и лишь хотел убедиться при личном разговоре в своей правоте и оправданности надежд. – Конечно, – кивнул Есенин, поставив бутылку рядом с собой и теперь уже полностью поворачиваясь, чтобы видеть собеседника. – Ладно, – Владимир вздохнул. Этим тяжëлым вздохам счëт уж потерялся. – Ладно, я... До невозможности хотелось просто взять и обнять Есенина. Просто так. Чтобы почувствовать исходящее от него тепло, смотреть близко-близко в глаза и видеть в тëмно-карих омутах сочувствие к себе, участие и беспокойную внимательность, вот как сейчас. Пока желание не превратилось в болезненную потребность, Маяковский поспешно уставил взгляд вниз, начиная говорить. – Я устал. Я очень сильно устал. Лиля стала ещë вспыльчивее, чем раньше. Она отдаляется от меня, и меня будто специально от себя отстраняет. А я ничего не чувствую и мне страшно. Страшно, что я отдал уже всë, что во мне было и что я навек останусь пустым и неспособным более любить. Ты, верно, не знаешь, насколько это ужасно, но поверь, это правда. Я опустошëн. Я не уверен, что после перерыва смогу вернуться к ней обновлëнным, спокойным, с нетронутой любовью в руках. Остановлюсь на пороге и буду протягивать еë ей... Так всегда было, а теперь... Теперь я совершенно не представляю, что делать и что сталось с моей любовью. Выдержав минуту задумчивого молчания, Владимир повернулся к Есенину и не без удивления заметил слëзы в его глазах и мокрые, блестящие в свете фонаря дорожки на чуть покрасневших щеках. – Ну что же ты?.. Извини. Есенин шмыгнул носом и замотал головой: – Нет. Нет... Я не из жалости к тебе плачу, я знаю, это бы тебя обидело, – он бледно усмехнулся сквозь слëзы, – я оттого, что ты выговорился мне. Мне! Ты правда мне веришь? – Есенин, ты не перестаëшь меня удивлять, – Маяковский посмотрел прямо в заплаканные тëмно-карие глаза, от которых даже в полутьме будто исходил свет. – Правда. За прошедшие две недели Владимир осознал, что ему до боли хочется верить этому светловолосому, постоянно чему-то усмехающемуся поэту, который нарывался на конфликты и споры, как оказалось, нарочно. Который не расставался с алкоголем, но при этом Владимир очень редко видел его напившимся. Который просто взял, пришëл и признался ему в чувствах. Слишком часто Маяковский, обычно лëжа в постели ночью без сна, прокручивал в голове все в точности его слова, вспоминал каждый взгляд, каждое движение рук. И поцелуй... – Вот это ничего себе. Спасибо, – Есенин легко улыбнулся уголком губ. Потянулся за бутылкой и сделал большой глоток согревающего напитка, после протягивая его Маяковскому. Владимир осторожно принял бутылку, коснувшись замëрзшими пальцами тëплой ладони Есенина и тоже сделал глоток, вначале небольшой, привыкая ко вкусу, а затем смелее, чуть запрокидвая назад голову. – Это непрямой поцелуй, – заметил Есенин со слабой, но довольной усмешкой. – Помолчи, – отмахнулся Владимир, возвращая бутылку и, тем не менее, тоже едва заметно улыбнувшись. – Кстати, об этом, – начал Есенин, проигнорировав просьбу. Сердце снова начало колотиться, будто этими сильными ударами о грудную клетку останавливая его от ошибки, но отступать, как и в прошлый раз, было некуда. – Помнишь, две недели назад я говорил тебе, что не обесцениваю любовь? Это неправда. Я, на самом деле, не знаю. Ничего не знаю. Ни разу не чувствовал ничего даже похожего на неë. – Вот как... – Владимир, против ожиданий, не воспротивился разговору. Ему тоже, уже с того самого вечера, хотелось снова поговорить. – А что ты чувствуешь... сейчас? – Сейчас? – переспросил Есенин растерянно, – Если ты о том... – Перестань, – Маяковский сдвинул брови в мимолëтном раздражении. – Прекрасно ведь понимаешь. Я действительно хочу знать это, ибо сам запутался. Единственное, что я решил твëрдо за эти дни – это то, что нам нужно быть честными с самими собою и друг с другом. Особенно в такой ситуации, как наша. – В какой ситуации? – во взгляде Есенина появилась уже знакомая Маяковскому обречëнность. – Я признался тебе и всë. Я знал, что ничего из этого не выйдет, но легче не стало, да ещë и поцелуй... Зачем ты поцеловал меня тогда в ответ? Из жалости?! Есенин неожиданно для самого себя сорвался на крик, закрыл ладонями глаза и опëрся локтями о колени. Пара вьющихся прядей упала на лоб и Владимир потянулся к его лицу, осторожно убирая их и перебирая в пальцах светлые мягкие волосы, надеясь своими действиями успокоить. – Пожалуйста... Пожалуйста, не злись. Нет, не из жалости. Когда ты меня поцеловал, я... я просто подумал, что будет очень правильно ответить. Мне это тогда казалось необходимым, представляешь? Есенин поднял голову, чувствуя до сих пор несмелые, но оттого ещë более приятные прикосновения к своим волосам. – Не представляю. Абсолютно не представляю. В следующее мгновение нервы его окончательно не выдержали всего навалившегося груза и он, подавшись вперëд, обнял Владимира, упираясь лбом в его плечо и шепча доверительно: – Я не знаю, что будет теперь с нами. – Я тоже, – отозвался Маяковский, опуская ладони на его спину и даря свои объятия, стараясь вложить в них то, что не получалось вложить в слова. – Но ты мне не безразличен, запомни это, ладно? Я пытаюсь снова услышать своë сердце, как ты говорил... Наверное, ты тоже? – Да, я каждый день его слышу, но не могу понять... Есенин отстранился, но остался на довольно близком расстоянии, вновь устанавливая зрительный контакт. Для него, постоянно окунывающегося во влюблëнности и страсти с головой, было мало. Если ему нравился кто-то, хотелось разговаривать, обнимать, целовать до бесконечности, долго, до сладостного осознания, что человек принадлежит ему, разделяет его чувства. А сейчас эта потребность обострилась в сотни раз, ибо это не мнимая влюблëнность, а нечто намного выше. И во взгляде его отразилось теперь болезненное нетерпение, он жадно всматривался в тëмные глаза Владимира, жалея, что по взгляду нельзя прочесть всего, что было на душе. – Что такое? – Маяковский, заметив вновь неспокойное состояние Есенина, положил ладонь на его щëку, аккуратно поглаживая еë большим пальцем. Есенину уже выть хотелось от всего происходящего, сердце щемило от вдруг переполнившей его нежности. – Да наплевать на всë. Можно тебя поцеловать? – взгляд его теперь выражал чуть ли не мольбу. – Даже если в этот раз ты не ответишь. У меня вторую неделю ломка. – Ломка? – переспросил Владимир будто специально, даже и не думая дать побыстрее Есенину то, что он так сильно хочет. – Да, – он страдальчески сдвинул брови. – Только не заставляй меня объяснять, что это такое! – Ладно, тогда потом взамен ты обьяснишь мне кое-что другое. Владимир, не дождавшись ответа, обхватил подбородок Есенина пальцами, слегка притянул его к себе и сам подался вперëд, соединяя мягким прикосновением их губы. Он почувствовал, как внутри разливается тепло, как сердце начинает частыми ударами выстукивать в ритме все мысли, мучившие его, понимал, что они отступают, а остаются только они вдвоëм и прохладный вечерний дождь. Сердце ещë раз сладко сжалось, когда он второй ладонью ощутил мелкую дрожь, прошедшую по спине Есенина от одного только прикосновения губ. Он целовал медленно, в то время как Есенину всë было мало и он требовал большего, безуспешно пытаясь перехватить инициативу. Маяковский не позволял, выдерживая свой чувственный темп. Очертив напоследок губы Есенина кончиком языка, как и в первый раз, Владимир отстранился, переводя дыхание. Есенин, беззастенчиво облизывая губы, выглядел в этот момент безумно счастливым. – Ну, спрашивай что хотел. – Хотел спросить, как у тебя получается каждый раз так на меня влиять. За несколько минут с тобой я могу испытать так много чувств, сколько за целый год раньше не испытывал. Во взгляде его всë ещë оставалась беспросветная печаль и горечь, но теперь в них, как сахар в чае, растворилась мягкая нежность. Заметив это, Есенин смутился того больше, что было ему, вообще-то, несвойственно. – Я не знаю этого... Но знаю кое-что другое. Точнее, хочу предложить. Боюсь вот только, не согласишься. – А вот я отчего-то уверен в обратном, – ответил Маяковский, внимательно глядя тому в глаза и ожидая, что же он скажет. – Я могу помочь тебе. Спасти тебя. Я уверен, что у меня получится, если мы просто... будем рядом. Есенину не до конца верилось, что всë, что сейчас произошло, произошло с ним, а не в видении и не в прекрасном сне. Как же долго видел он страдания Маяковского, когда другие и не думали о том, как ему тяжело. Давно он видел его любовь к Лиле, которая постепенно его убивала, а сейчас с некоторым облегчением заметил, что чувства сходят на нет, потухают от его собственной усталости. А вот сейчас он смотрит нежно, целует и говорит драгоценное «ты мне не безразличен». – Я имею ввиду, просто позволь мне быть рядом, не обязательно меня любить и- – Ну тише, тише, – остановил его Владимир полушëпотом. – Не будем пока говорить об этом, хорошо? Нам нужно во всëм разобраться и прислушаться к своим сердцам. – Но можешь спасать меня, я совершенно не против, – добавил Владимир, взял осторожно его руку и поцеловал. – Я более чем уверен, что у тебя получится. Да что там, уже получается. – Спасибо... – только смог прошептать Есенин с волнительно-неверящим трепетом в голосе. – Это тебе спасибо. За всë, – Маяковский с искренней благодарностью кивнул ему и поднялся с мокрой травы. Дождь уже закончился и Есенин мог без преград смотреть на то, как угольно-чëрные пряди волос спадают на лицо Владимира, когда он наклоняет голову, чтобы поправить рубашку, как желтоватый свет фонаря маленькими огоньками отражается в его бесконечно печальных глазах, как он протягивает ему руку, чтобы помочь подняться. Неугомонное «я тебя люблю» начало отдаваться в каждом ударе сердца, стремясь обличиться в слова, но Есенин сдержал порыв. Сейчас не время. Взяв его за руку и чувствуя, как холодные пальцы крепко обхватывают ладонь и тянут осторожно вверх, Сергей вдруг с уверенностью осознал, что времени у них будет достаточно, и эти слова он сможет ему сказать очень много раз. Поднявшись с помощью Владимира на ноги, он зашагал с ним рядом, напрочь забыв об оставленной бутылке, в которой оставалась добрая половина алкоголя. – Куда мы сейчас? – поинтересовался тихо Маяковский, перекидывая руку через его плечи, тем самым приобнимая и прижимая к себе ближе. – Не знаю, – ответил Есенин честно, нарочно начиная идти медленнее, лишь бы подольше наслаждаться каждой секундой близости. – Хочешь, пойдëм ко мне? Покажу тебе самые дурацкие стихи на свете. Заодно с уборкой поможешь, просто я там делов натворил. Из-за тебя, кстати. – Да ну? Снова я виновен, как же иначе, – усмехнулся Владимир. – Но пойдëм. Ни разу не доводилось слышать, как ты читаешь собственные стихи. А очень хотелось бы. У тебя мелодичный голос. Есенин улыбнулся и в этот момент ему показалось, что всë, что им предстоит – послушать сердце, осознать чувства, спастись от темноты – так достижимо и близко, что только руку протяни да забери себе. Что хватит сил и времени и что вместе они обязательно через всë это пройдут и, предчувствие подсказывало, придут в итоге к безграничному счастью.