honeymouthed and full of wildflowers

Когда Марк входит в комнату, его отец склонён над картой границ, его голос не более чем тихое бормотание, предназначенное только для ушей генерала Хвана. Появление принца никто не оглашает, не в личных покоях короля. О нём можно узнать только по мягкому щелчку двери. Оба мужчины на мгновение смотрят вверх, явно раздражённые прерыванием. Генерал Хван кивает и снова смотрит вниз на карту, в то время как король бодро произносит: «Не сейчас, Марк», из-за чего Марк понимает, что сейчас, возможно, не лучший момент для того, чтобы просить отцовского совета. Вот только уже поздно, слишком поздно, а Марк слишком опасается возвращаться в свою комнату — в свою комнату и комнату Донхёка — потому что, если он просто уйдёт, завтра у короля, возможно, не будет наследника, которому он мог бы ещё давать советы. — Что ты делаешь, когда королева злится на тебя? — спрашивает Марк, и слова вырываются из его рта слишком спешными, взлохмаченными, как будто спешат посмотреть, какое из них слетит с его губ первым. Король снова смотрит на Марка, генерал Хван тоже, и Марк чувствует, как краснеет под их пытливыми взглядами, пока генерал Хван не усмехается и не обменивается с королём весёлым, поражённым взглядом. Марк почти слышит, как он говорит, он весь твой, прежде чем он оборачивается, чтобы уйти, хлопая Марка по плечу. В итоге Марк остаётся наедине со своим отцом, который вздыхает и падает в кресло перед столом, открепляя карту от стола и позволяя ей вернуться в свиток пергамента. — Проблемы на границе? — спрашивает Марк, пытаясь снять напряжение. — Когда у нас их не было? Группа бездельников совершает набеги на деревни около гор. Они могут быть предателями, сбежавшими из империи… По слухам, третий сын лорда Сю среди них, а это значит, что империя может попросить разрешения отправить свои войска к нашим границам, чтобы разобраться с ними. — А мы не хотим, чтобы это произошло, — заключает за него Марк. — А что насчёт принца? Тот, который остался во дворце? Он что-нибудь сказал насчёт этого? Король потирает кожу между бровями.  — Это ребёнок твоего возраста, Марк, я не хочу играть с ним в угадайку. Тебе следует поговорить с ним. Или, — его взгляд становится острее, — ты мог бы попросить своего мужа сделать это, если у вас были бы хорошие отношения, конечно же… О, разочарование в голосе короля ощутимо, оно заставило бы Марка вздрогнуть, если бы весь этот беспорядок между ним и Донхеком был полностью его виной. Но это не так. На самом деле это не так. Дело в том, что Марк никогда не был проблемным сыном или плохим принцем. Когда он был ещё маменькиным сыном, когда его называли Минхён, он был вежливым, тихим ребёнком, который любил читать и играть на арфе своего брата, лазить по деревьям и есть арбузы летом в саду. Когда король сказал ему, худощавому, неуклюжему, ранимому маленькому принцу, что он должен стать воином, чтобы возглавить армии своего брата — армии их королевства — что ему нужно выполнять свой долг в качестве второго принца, Минхён перестал играть и начал обучение. Он тренировался каждый день, с рукой у сердца, до тех пор, пока его ладони не были стёрты до мозолей, а его ноги, руки и спина не были покрыты синяками и пока боль в конечностях не унималась. Он закрылся от усталости и тренировался против Чжоуми, против генерала Хвана и генерала Кима, против Сехуна, Хансоля и Ёнхо и каждого рыцаря Королевской гвардии, который был готов преподать урок юному принцу. Он тренировался, пока меч не сросся с его рукой и пот перестал жечь его глаза, и единственное, что он чувствовал — это грязь тренировочных казарм, царапающая ему горло. А затем Сонмин инициировался как бета, и король вздохнул, сел на свой трон и вызвал Минхёна в свою комнату той ночью. Он смотрел на то, как плечи его сына были в военном снаряжении, пальцы держали вес будущих слов, его быстрый взгляд осматривал комнату в поисках потенциальных угроз, и он сказал: — Я хочу, чтобы ты занял моё место в Большом Совете. Помоги своему брату держать лордов под контролем. Пришло твоё время узнать, каково управлять страной. Ты готов? И Минхён выполнил просьбу отца, потому что он был принцем — ещё не наследным принцем, но он мог им стать, он вполне мог стать им, и все нуждались в том, чтобы он был готов, на случай, если он собирался инициироваться в качестве Альфы. Никто не спросил его, готов ли он, хочет ли он, может ли он хоть сделать то, о чём попросил его отец. Он не мог, поэтому учился усерднее. Он узнавал имена всех лордов, историю их клана и их союзников, а также все случаи, когда их семья предавала своих, и почему они всё ещё были рядом, несмотря на несколько ударов в спину от королевской семьи. Он старался, как мог. Узнал, что компромисс — это основа правления, и ему это не понравилось, но он смирился, потому что это то, что делает принц. Он изучал, как работает королевство, как тело с руками, готовыми держать меч, и руками, готовыми держать лопату, и руками, готовыми держать ручку, и музыкальный инструмент, и цветок, и руками, готовыми держать чьи-то руки. Тело с дорогами, похожими на вены, и с ранами, которые нагнаиваются от недовольства и страха, и с голодным желудком, который всё переваривает и всегда просит большего, и сердцем, и головой, и с вопросом, кем из двух будет принц Минхён? А потом Минхён инициировался как Альфа. Он стал Марком, и ему больше не нужно было выбирать. Он потерял право выбора, потому что наследный принц должен быть одновременно сердцем и головой, и щитом, и мечом, и сердцевиной своей страны, а иногда и чем-то большим. Минхён возглавил вторую волну против пиратов в морском сражении у мыса Конк, когда ему было всего пятнадцать, и в течение нескольких месяцев сражался на границе, когда ему было шестнадцать, а в семнадцать он поцеловал свою невесту в комнате, потому что этого от него все ждали. Это то, что всем нужно от него, чтобы привязать её к себе, обезопасить деньги своей страны от северных армий, угрожающих обрушиться на Долину, как снежный оползень, лавина солдат, сталь и кровь, идущие с гор, оставляющие только пустыню позади них. Марк женился в девятнадцать лет, чтобы спасти свою страну, потому что он был наследным принцем, и это было его долгом, долгом, которого хватит на всю жизнь. Долг трахнуть своего мужа, осеменить его, закрепить союз своих стран брачным укусом и парой детишек. (Будто единственное, что должен делать Принц Короны — продолжать потомство). Дело в том, что Марк был хорошим ребёнком, хорошим сыном, хорошим принцем, даже хорошим наследным принцем, всегда был, и его так злит, что чтобы усомниться во всех его достижениях — достаточно быть просто плохим мужем. Он пытается быть хорошим мужем, но с Донхёком чертовски сложно. — Так ты знаешь? — спрашивает он тихим голосом, почти стыдясь. Его отец смотрит вверх, лицо его суровое и неумолимое. Ему никогда не приходилось прощать Марка, поэтому, конечно, он не знал, как это сделать сейчас. — Я думаю, что нет никого, кто не знал бы об этом от Южных Островов до столицы Империи, сын мой. — Удивительно, как быстро могут распространяться плохие новости. Дело в том, что времена, когда Марк разочаровывал своего отца, можно сосчитать по пальцам одной руки, и все они связаны с Донхёком. Был инцидент с домом на дереве и турнир на островах, где ни Марк, ни Донхёк в итоге не смогли выиграть. Король был в ярости, но на этот раз Донхек полностью этого заслужил, поэтому Марк никогда не чувствовал себя виновным. Когда Донхёк приехал со своей сестрой на официальную помолвку два года назад, они встретились в последний раз. (И Марк до сих пор не понимает, что именно разозлило Донхёка тогда.) А теперь. Теперь может быть хуже всего вышеперечисленного. Марк открывает рот — чтобы оправдаться, объяснить, что это не его вина. Это Донхёк, Донхёк с его медовой кожей и мягкими волосами, сияющими розовым золотом в полуденном свете, Донхёк и его грубые слова, его трясущиеся руки и то, как он иногда, кажется, съёживается под взглядом Марка, только чтобы понять, что у него в голове, и сразу же выровняться, прежде чем бросить на Марка жаркий взгляд, в котором одновременно кричит вызов, презрение и гордость. Марк открывает рот, но отец не позволяет. — Просто извинись перед ним. Омегам это нравится. Марк про себя усмехнулся. — Что, если тут нет моей вины? — Он спрашивает. — Что, если он просто слишком остро реагирует, и мне буквально не за что извиняться? — Тогда ты всё равно должен извиниться. Меня не волнует, кто прав, а кто виноват, Марк, никого не волнует. Ты извинишься, если это то, что тебе нужно сделать, чтобы раздвинуть его ноги. Нам нужен наследник, и очень скоро. Марк чувствует дрожь по всему телу, точно так же, как он чувствовал это с Донхёком во время их брачной ночи, когда десять человек вышли из своих комнат, чтобы услышать, как они трахаются в первый раз. От одной мысли его тошнит. — Что, если он не простит меня? — он спрашивает. Что, если это разозлит его ещё больше? Это Донхёк, и он работает так. Питаемый гневом и презрением, иногда Марк боится, что может упасть замертво, если бы вся эта обжигающе-горячая ярость не разливалась по его венам. Король вздыхает. — Он просто Омега. Поумоляй немного, если можешь. Они любят это. О, но Донхёк — не просто Омега. Марк уверен, что если бы он поклонился перед Донхёком, чтобы начать умолять, как сказал его отец, первое, что он сделал бы при виде его обнажённой шеи, — это пронзил бы её мечом. Донхёк не хочет, чтобы его подкупали красивыми словами, пустышкой в ​​виде фальшивых извинений, костью, брошенной непослушной собаке, чтобы он оставался послушным и молчаливым — и, о, Марк чувствует стыд, когда вспоминает эти слова, как сказал это ему, и как Донхёк бросил их ему в ответ. Марк знает, что Донхёк не хочет перемирия. Он пришёл к пониманию этого медленно, по частям. Его муж не пойдёт на компромисс. Он хочет потерпеть поражение в решающей битве, в которой он может только выиграть или проиграть, и только тогда, перед лицом сокрушительного поражения, он подчинится. (Или будет править.) Марк может прочитать это в его глазах в ту ночь, когда он входит в их спальню, ведя себя как генерал, идущий с войсками на войну, только для того, чтобы обнаружить, что армия Донхёка уже с ним на месте. (В его растрёпанных волосах, в мягких шелковистых нитях, растянутых на подушке, слабо сияющих в лунном свете, как серебряный нимб. Это в его острых ключицах, в том, как халат соскользнул вниз, обнажая шелковистую золотистую кожу его груди и показывая, что Марк глубоко и сильно укусил изящный изгиб между его шеей и плечом. Он ждал — и кто знает, как долго он ждал — разложившись на кровати. Он тёплый и потный, с двумя пальцами внутри себя. Он тихо вздыхает, когда Марк входит в комнату, и его аромат цветёт в воздухе, густой и липкий, как мёд и полевые цветы.)