honeymouthed and full of wildflowers

— Ты хочешь поиграть? Глаза Донхёка распахиваются, когда он слышит голос Марка, и Марк видит, как напрягаются его бедра, и всё его тело содрогается от удивления. Он не слышит вздоха, застрявшего в горле Донхёка, но видит, как его грудь вздымается, краснеет, и его член мажет по животу, и глаза Донхёка на мгновение закрываются, когда он закусывает губы, медленно дышит через нос. Комната пропитана его запахом, а может, это мысли Марка пропитаны им. Донхёк — единственное, что он может видеть чётко. Глаза Донхёка снова открываются, и он смотрит на Марка, и Марк не знает, мольба это или вызов, но Донхёк продолжает трахать себя пальцами, не прерывая зрительного контакта — может быть, он даже делает это намного глубже сейчас, чем раньше, просто из злости. И, конечно, он не собирается останавливаться только потому, что пришел Марк. В конце концов, это был его план. Считается ли это за манипуляцию, если ты осознаёшь её? Если ты добровольно позволяешь сойти себе с ума из-за пары круглых глаз и запаха, напоминающего вкус амброзии? Марк на мгновение задумывается, запирает дверь, прежде чем подойти к краю кровати. Донхёк не прекращает, когда чувствует, что матрас прогибается под весом Марка, он не останавливается, когда Марк смелеет достаточно, чтобы осторожно провести своей ладонью по его руке, как будто боясь, что Донхёк может встать против него и дать отпор… но он бы не встал, не сейчас, когда его зубы слишком заняты покусыванием нижней губы, когда он пытается сдержать каждый звук, когда его глаза снова закрываются, длинные ресницы ещё длиннее в тенях, отбрасываемых на его скулы при свете Луны. Донхёк перестаёт только тогда, когда рука Марка мягко окольцовывает его запястье. Его глаза такие большие, зрачки расширены, а кожа горит. Взгляд Марка задерживается на изгибе его нижней губы, скользит по его шее к груди — он может заметить вставшие соски Донхёка сквозь шёлк, и ему интересно, каково прикоснуться к ним, но не сейчас, точно не сейчас. Прямо сейчас его хватка на запястье Донхёка усиливается, достаточно, чтобы захватить, но недостаточно, чтобы Донхёк не смог бы освободиться, если бы действительно захотел. Прямо сейчас Марк наклоняется, чтобы почувствовать запах лавандового масла на коже Донхёка, подавленный приторным запахом его возбуждения. — Это твой первый раз? — спрашивает он, и когда Донхёк открывает рот, чтобы ответить, Марк надавливает на его руку, погружая пальцы Донхёка глубже и вырывая из него сдавленный вздох. — Я бы почувствовал, если бы ты уже делал это. Донхёк дрожит, и Марк снова останавливает его руку, позволяя ему дышать. (Позволяет Донхёку собраться, чтобы он тоже мог собрать себя по кусочкам.) — Как ты думаешь, что я делал всё это время в ванной? — говорит Донхёк, и это первое, что он сказал с тех пор, как Марк вошёл в комнату, поэтому Марк на мгновение утопает в его голосе. Ему нравится то, как возбуждение заставляет Донхёка звучать гуще, чем обычно, не резко, но плотно, также сладко, как сироп. Как растопленный на медленном огне сахар, слегка подгоревший на дне. Затем его мозг внезапно осознает смысл слов Донхёка. — Ты трахал себя в ванной? Всё это время? Он не может избавиться от интенсивности собственного запаха, ощущает, как кровь приливает к щекам и члену. Донхёк тоже это чувствует, и его собственный запах становится сильнее в ответ, его тело напрягается так, что Марку хочется, чтобы внутри него были его собственные пальцы. (Или его член, или его язык, он не придирчив, он сомневается, что Донхёк был бы таким же, учитывая то, как отчаянно он сейчас выглядит, позволяя себе смотреть в глаза Марку.) Но это было бы слишком легко, Марк не может позволить себе сдаться вот так, без боя. Это не то, чего он хочет, это не то, чего хочет Донхёк. (Даже если он говорит, что это именно то). — Иногда. Много раз. Мой муж никогда не прикасается ко мне… — Последние слова Донхёка теряются, когда он резко втягивает воздух, ведь Марк тянется к его члену, прижимая его к животу. Трения недостаточно, чтобы он кончил. Его едва хватает, чтобы он вздрогнул. — Ты негодяй, ты это знаешь? Донхёк ухмыляется, запыхавшись, он покрасневший и чертовски самодовольный. — А ты мудак, — говорит он, чувствуя себя таким гордым, ведь даже когда они в такой ситуации, даже когда Марк медленно вводит его пальцы в его задницу, он может ответить. Омеги не отвечают. Омеги не оскаливают зубы и не шипят, когда Альфа обхватывает рукой их член и водит вверх-вниз, поглаживая головку члена большим пальцем, там, где все нервы в теле, кажется, испаряются, когда кто-то касается. Донхёк вздыхает, тихо, так тихо, так глубоко и так близко. Его член сочится, застенчиво сияя на его пупке, прямо под подолом его мятой ночной рубашки. Марк размазывает предэякулят по коже указательным пальцем, всё ещё прижимая ладонью член Донхёка к его бедру. — Но ты меня хочешь, — шепчет он, позволяя Донхёку снова трахать себя пальцами, удерживая вторую руку на его члене, чтобы контролировать скорость, с которой пальцы Донхёка исчезают в заднице. Ноги Донхёка расползаются, и он ерзает, вероятно, пытаясь дотянуться, чтобы найти угол, который ему нужен, чтобы кончить, но поза слишком неудобная, и Марк не позволяет ему большего. Не сейчас. Донхёк стонет от бессилия, но всё же отдает Марку контроль, не пытается сопротивляться. Марк задаётся вопросом, насколько эта очевидная покорность связана с феромонами, тяжело висящими в воздухе, и насколько это его отступление и желание Донхёка кончить. Наверное, это ужасно больно быть так далеко от своего Альфы. Это ранит Марка, поэтому он даже не хочет представлять, насколько это должно быть ранит Донхёка. — Разве это имеет значения? Ты не даёшь мне, что я хочу. Теперь Донхёк тяжело дышит, изо всех сил пытается держать голос — для человека, который всегда был таким громким, он до сих пор на удивление тихий в постели. (Послушный и молчаливый, разве не иронично.) Но ведь он же не отрицал этого, не так ли? Он хочет этого, ему так сильно нужен член Марка, что он устроил это маленькое шоу, чтобы заставить Марка потерять контроль настолько сильно, чтобы взять своё. И Марк хочет трахать его до тех пор, пока он не зарыдает, чтобы наконец услышать этот сладкий, карамельный голос. — Ты упрямый баран, для которого удобнее оставить меня одного во время течки, чем трахнуть… ах! На этот раз Донхёк срывается, когда Марк начинает трахать его пальцами по-настоящему, грубо и сильно. И как бы ему ни нравилось смотреть на Марка и раздражаться, он действительно плавится под его руками. Марк не знает, что делать с этой властью над своим мужем. Донхёк — Омега, его Омега, и его консорт, и его муж, и это как будто кто-то дал Марку всю власть в мире и мужа, сделанного из стекла. Он мог так легко разбить Донхёка, на крошечные кусочки, и тогда у него не осталось бы мужа, только осколки, готовые пронзить сердце. Нет, Донхёка нельзя ломать, не так. Марку нужно согреть его, сильнее, чем тепло, обжигающе горячо, обеспокоено и дрожаще, как будто стекло из печи, блестящее, смертоносное и красивое прямо перед тем, как превратиться в кристалл. — Думаешь, что ты заслуживаешь? — спрашивает Марк, поглаживая Донхёка одной рукой, помогая ему трахать себя другой, желая, чтобы у него было больше рук, чтобы он мог дотронуться до Донхёка всем телом, сорвать этот тонкий кусок ткани с того места, где он скатан на его груди, и спуститься к соскам, и– — Думаешь, что ты это заслуживаешь? — бросает Донхёк, и Марк сжимает его сильнее, в отместку, быстрее и грубее, как ему нравится прикасаться к себе, когда он отчаянно пытается выпустить пар. Рот Донхёка открывается, но не издаёт ни звука, а его глаза такие большие и остекленевшие, и он беспомощно выгибает спину, потому что всё становится чересчур. Его тело освещено, заряжено, как воздух перед грозой, и Марк может чувствовать это через связь, а также электричество, пронизывающее его собственную кровь. Он наклоняется ближе, прижимаясь к теплу Донхёка. В любых других обстоятельствах Донхёк попытался бы отползти, но его тело почувствовало связь и тосковало по коже Марка, по его прикосновениям, поэтому вместо этого он подобрался ближе. Марк мог поцеловать его прямо сейчас, и Донхёк не отказался бы. Марк мог бы поцеловать его в качестве последнего желания, потому что, если он сделает что-то настолько интимное, Донхёк хладнокровно убьёт его завтра утром. В их постели нет места для нежности, ни когда они такие, слишком близко, ни когда тело Донхёка дрожит в объятиях Марка. Каждая мышца сразу напрягается, когда он приближается к оргазму. Марк не целует Донхёка, но прячет лицо в изгибе его плеча, вдыхая запах на затылке, где Донхёк пахнет не медом и полевыми цветами, а только кожей, солью, потом и разочарованием. (Как желание, тёмное, глубокое и бархатное, как будто он ожидал, что это сделает Марк.) — Пока нет, — шепчет он коже Донхёка, — но однажды ты посчитаешь, что я заслуживаю, и в этот день я буду трахать тебя так сильно, что твой плач будет слышен даже в Империи. Донхёк испускает влажный выдох, глухой, задыхающийся крик, когда он на грани освобождения. На этот раз, когда Марк кусает, ему не больно.

***

Он вздрагивает, когда Марк облизывает укус, который он оставил на его плече, рядом с первым. Этого недостаточно, чтобы заставить людей поверить в то, что они занимались сексом, но, по крайней мере, Донхёк будет пахнуть Марком, он будет носить это заявление на своей коже, чтобы все могли видеть. Хотя бы на несколько дней. Марк переворачивается, намереваясь лечь на свою сторону кровати, а затем, может быть, пойти куда-нибудь подрочить, потому что Донхёк выглядит слишком измученным, чтобы делать что-либо ещё прямо сейчас. (Марк не уверен, что хочет, чтобы Донхёк что-то делал. Ну, ему нужно, чтобы Донхёк что-то сделал, но он не знает, сможет ли он справиться с последствиями того, что он может сделать с ним прямо сейчас). Момент, когда их кожа перестаёт соприкасаться, Донхёк скулит — самый громкий, самый нуждающийся звук, который он издал за вечер. Одна рука поднимается, чтобы застегнуть рукав Марка, и Марк ощущает это сквозь ткань, через их связь, через запах феромонов в воздухе. Это боль, страдание и каким-то образом страх. Его рука находит руку Донхёка. — Что такое? — спрашивает он, сразу поворачиваясь к мужу. Глаза Донхёка закрыты, его лицо исказила гримаса, его дыхание стало более прерывистым, учащённым, как будто он словил паническую атаку. — Донхёк? — зовет Марк, имя на его языке чуждо. В конце концов, на самом деле он никогда не называл Донхёка по имени, но в собственном сознании он произносит его имя много раз, и иногда ему кажется, что он им владеет. Донхёк вздрагивает, переплетает пальцы Марка и прижимает их соединённые руки к груди, пытаясь успокоиться. «Физический контакт», — осознает Марк, снова придвигаясь ближе. Его предположение подтверждается, когда он проводит пальцами по волосам Донхёка, убирая потные пряди со лба, и Донхёк тает на матрасе, почти касаясь руки Марка. — Я в порядке, — выдыхает он. — Дай мне минуту. Марк обхватывает его лицо ладонями, проводит по линии челюсти Донхека, а затем по шее, прощупывая пульс. Донхёк дрожит, как маленькая птичка, с закрытыми глазами и дышит через нос. — Что это было? Донхёк проводит языком по губам, прежде чем ответить, и Марк рад, что его глаза всё ещё закрыты, потому что он не может не смотреть. — Иногда такое случается, — в конце говорит Донхёк. — Всё будет в порядке. Что ж, успокаивает. — Почему это происходит? Что случилось? Донхёк усмехается и вместо ответа отталкивает руку Марка, но затем морщится и снова тянется к ней. Он смотрит на Марка так, будто его присутствие оскорбляет, так всегда, только теперь с болью, и спрашивает: — Неужели я действительно так тебе противен? — Что? Он хмурится, Марк не двигается, несмотря на собственное замешательство, и Донхёк держит Марка за руку так крепко, что граничит с болью, как будто он не может позволить себе отпустить. — Неужели я настолько противен, что ты даже не прикасаешься ко мне? Разве это не слишком? Я твоя половинка, мне не следует умолять о твоём внимании. Когда ты вообще умолял о чем-то? — хочет спросить Марк, но Донхёк звучит очень уставшим и он испытывает боль, и Марк чувствует, что что-то упускает, как будто всё это шоу как-то связано с ним. — Это не впервой, да? — спрашивает он, и Донхёк отворачивается и снова пытается оттолкнуть, но Марк оказывается быстрее. Он зажимает руку Донхёка между двумя своими и молится, чтобы Донхёк был слишком уставшим, чтобы дать сдачу. — Я не понимаю, — быстро говорит он. — И я не знаю, почему ты ожидаешь, что я что-то пойму, но я не понимаю, я никогда не смогу этого сделать, если ты не объяснишь. Что только что случилось, Донхёк? Донхёк действительно слишком устал, чтобы делать что-либо, кроме как откинуться назад на кровать и вздохнуть, глядя на Марка, как на какую-то непонятную особь, гриб или на симпатичного жука. Интересно, но неприятно. Он начинает быть собой, что в некотором смысле успокаивает Марка. — Я твоя Омега, — в конце концов говорит Донхёк, морщась носом от одной мысли. — Я Омега, — он пытается снова, — и ты пометил меня. И больше не касался. Как ты думаешь, что должно случиться? Это больно. Ты пришел сюда и заставил меня… ты заставил меня кончить, и даже не соизволил использовать собственные пальцы. Не свой член, кому вообще нужен твой тупой член, а хотя бы свои пальцы! А теперь ты собирался подрочить в другом месте, да? Ты хоть представляешь, как больно быть отвергнутым? Если ты собирался быть таким, почему ты вообще согласился жениться на мне? Донхёк снова начинает учащённо дышать, но он, кажется, находит немного утешения в том, как Марк перекидывает ногу через его собственную и полулежит на нем, стараясь не тормошить его слишком сильно.  — Я… не знал. — Конечно ты не знал. Ты идиот. Ты собирался оставить меня в одиночестве во время течки? Я не могу поверить, что застрял с тобой на всю оставшуюся жизнь. Я хочу выпрыгнуть в окно и умереть. Бред, Донхёк бредит. Марк никогда не думал, что этот день настанет. Он недостаточно хорошо знает Донхёка, чтобы судить, но он звучит так, как будто вот-вот заплачет, и Марк отпускает его руку, только чтобы изменить их положение на кровати, чтобы он мог обнять его, прижать к груди. Донхёк слегка сердито смотрит, но не возражает. Не сейчас, когда его тело жаждет прикосновений Марка, как воздуха. Он прислоняется щекой к груди Марка, ткань туники раздражает и Марк расстёгивает половину пуговиц, они лежат кожа к коже. Он вдыхает Марка. Он выглядит так очень молодым. Чистым и измученным, но всё же слишком гордым, чтобы сдаться. Что мне с тобой делать? — Думает Марк. Он потерян, как никогда раньше. Как будто кто-то дал ему самую большую армию в мире, чтобы завоевать город, крошечный бессильный город, который просто отказывается сдаваться. Его так легко уничтожить, ведь Марку просто нужно будет отдать приказ, и всякое сопротивление исчезнет. Но тогда, когда всё исчезнет, ​​будет ли это его победа или поражение? Ему было бы нечем править. — Мне очень жаль, — говорит он, чувствуя, как Донхёк напрягается на нем. — Тебе жаль только потому, что с этого момента тебе придётся ко мне прикасаться. — Мне очень жаль, потому что я не знал, что причиняю тебе боль. — Хах, — Донхёк смотрит прямо в глаза Марку, он чувствует его дыхание. — Не лги мне, Марк из Долины Гигантов, — говорит он, и его голос сжимается, как бархатная петля вокруг горла Марка. Он впервые слышит, как Донхёк произносит его имя, и это звучит как смертный приговор. — Ты хотел причинить мне боль, унизить меня и наказать. Ты не можешь играть со мной благородно сейчас, не тогда, когда всё, что ты делал с тех пор, как мы поженились — мстил за то, что я надрал тебе зад, когда мы были детьми. О нет. Ты не сказал это. Ты тоже не можешь так поступать со мной, Донхёк с Южных островов. — Я был зол на тебя и не стану отрицать этого, когда я тебе отказал в ту ночь — это было безумно приятно, потому что ты сорванец, который не знал своего места и заслуживал этого, — ноздри Донхёка раздуваются, и именно здесь он бы встал и вылетел из комнаты, если бы мог, но он не может. Он не может даже отойти от Марка, не свернувшись калачиком от боли, и Марк намерен в полной мере использовать этот шанс. — Но я бы не позволил тебе проводить течку в одиночестве, я никогда не планировал быть таким жестоким по отношению к тебе. Я могу поклясться этим королевством, что я не настолько мудак. Донхёк долгое время ничего не говорит. Может, он просто переваривает информацию, а может, просто устал спорить. Марк осмеливается поиграть с волосами на затылке, пытаясь заставить его расслабиться, чтобы они оба могли уснуть. Его эрекция все равно давно умерла. Он уже засыпает, когда Донхёк снова говорит, очень тихо, почти как будто он надеется, что Марк уже спит и не может его слышать. — Если ты делал это не для того, чтобы меня наказать, значит ли это, что я тебе просто не нравлюсь? — Что? — говорит Марк, снова открывая глаза, чтобы встретиться с Донхёком. Они смотрят друг на друга, Марк сбит с толку, Донхёк… выглядит застенчиво и храбро одновременно. — Ты можешь сказать честно, я не расстроюсь. Я тоже не особо без ума от тебя. Ты похож на сырую буханку хлеба. Что ж, это полная ложь. Донхёк задыхается из-за этого сырого хлеба, и Марк обязательно напомнит ему об этом в другой раз. Точно так же, как он напомнит Донхёку, что он однажды сказал, что не против возненавидеть всё это. (Так почему это будет проблемой, если Марк не полюбил его в этом плане?) В другой раз. (И, может быть, наступит время, когда Марк признается Донхёку, что первое, что он подумал, когда почувствовал его запах, там, у алтаря, на глазах у всех, это то, что Донхёк пах руинами, а Марк хотел только поцеловать его и ощутить вкус этих развалин и забрать его полностью себе, — там, у алтаря, на глазах у всех.) На этот раз Марк отводит взгляд от Донхёка и вздыхает полной грудью. Он не знает, что сказать. — Разве я недостаточно хорош для тебя? Марк снова смотрит на Донхёка. Большие глаза, всё ещё остекленевшие как и десять минут назад. Губы в форме сердца, пухлые и мокрые после того, как он их кусал сегодня вечером. Мягкие взлохмаченные волосы, в которые Марк хочет запустить ладонь и потянуть, чтобы поднять лицо Донхёка для поцелуя. Его маленькое лицо, длинные ресницы, милый носик, длинные ноги и то, как его член выглядел красивым на фоне светлой кожи Марка. Его аромат, слава, золото и цветы. Марк чувствует это даже сейчас, каждый раз, когда дышит. Это похоже на то, как если бы вы оказались на природе в начале лета, когда солнце светит слишком ярко, а ветер слишком медленно дышит. Он чувствует головокружение. — Ты выглядишь восхитительно, — говорит он, мысленно проклиная себя за то, что выбрал такое интимное, такое честное слово, но то, как глаза Донхёка расширяются, а губы приоткрываются от удивления, достаточно приятно. — Но ты всегда злишься на меня, и я не хотел, чтобы первый раз был из-за того, что мы вышли из-под контроля. Донхёк закрывает рот, немного хмурится. Он снова прячет лицо в изгибе шеи Марка. Когда он говорит, каждое слово чешется под кожей Марка. — Кто бы мог подумать, что ты такой ужасный и безнадёжный романтик. Жалко, что всё это будет потрачено на меня. В конце концов, мы никогда не полюбим друг друга. Ни ты, ни я.