honeymouthed and full of wildflowers

Лето приходит и уходит, и ослепляющая сухая жара того дня у речки рассеивается. Солнце поглощается густым влажным туманом, падающим с холмов, как дым, раскидывающий белые покровы по всему дворцу, в виде фаты для приближающейся королевской зимы. Потом начинается дождь. Несколько дней идёт дождь, и во дворце становится влажно, мрачно и неспокойно. Донхёк тоже становится беспокойным, бледным и слабым, он бродит по коридорам, как заблудшая душа, завёрнутая в одну из зимних накидок Марка. Чихает, кашляет, выглядит, звучит и чувствует себя несчастным. Он жмётся к Марку по ночам, дрожа от холода, от боли, от гордости, которую ему приходится проглотить, чтобы попросить о помощи. «Больно», — шепчет он потрескавшимися губами, и Марк обхватывает его руками, переплетая их ноги, и трёт спину, пока тело Донхёка не перестает дрожать у него на груди. Донхёк прячет лицо в изгибе шеи Марка, заставляя того нервничать и горячиться, несмотря на холодок в воздухе. Марк просто прижимает его крепче. Проходит неделя любезного, но настойчивого дождя, который продолжает стучать по стеклу, несмотря на отказ открыть окно. Облака расходятся, и вселенная вливает в трещину воду в виде холодных, злобных капель, которые, вероятно, превратятся в град позже днём. Утром Донхёк не встаёт. Он прячется в комнате, лежа под одеялом и скуля, безмолвно и жалобно хрипя, когда кто-то пытается его сдвинуть с места. Приходит дворцовый лекарь, смотрит на него, а затем на Марка, который стоит рядом у кровати. Марк выглядит так, словно готов лично обезглавить любого, кто причинит вред его супругу. Доктор устало фыркает и говорит ему уйти. — Прекратите наматывать круги по комнате, ему не станет от этого легче, Ваше Высочество. Позвольте мне сделать свою работу в тишине. И Марк уходит. Он уходит и чувствует, как связь между ними растягивается, она потухшая и слабая, как состояние Донхёка в глубине души. Марк проводит остаток утра в беспокойстве, встречаясь с лордами и с Сонмином, пока тот в итоге не приказывает ему уйти: пожалуйста, твоё присутствие здесь абсолютно бесполезно. После этого он идёт в тренировочные казармы и сражается с Юкхеем в грязном дворе, чтобы отвлечься от дрожащего комка в одеялах, который ему пришлось оставить в комнате. Его тренировочный меч влетает в щит Юкхея, как кувалда, оставляя вмятину на твёрдом дереве, а затем ещё и ещё, пока щит не раскалывается в руке Юкхея, и Юкхей не проклинает его, говоря, что на сегодня, пожалуй, хватит. До того, как Марк его случайно прикончит. (Марк всё время молится. Весь дворец затаил дыхание, молясь, чтобы у принца-консорта началась течка. Но Марк… Марк молится, чтобы это была не она. Пожалуйста Пожалуйста.) — Ещё слишком рано, — говорит он Юкхею, когда они переводят дыхание под навесом, наблюдая за стуками дождя об землю. — Мы даже не говорили об этом. — Обычно люди и не говорят о сексе, — Юкхей пожимает плечами, делает вульгарный жест руками, от чего Марк раздражённо закатывает глаза и шевелит бровями. — Мне нужно нарисовать тебе какие-нибудь инструкции? Марк толкает его через забор, и он падает своей задницей в лужу из грязи. — Это было не очень вежливо с твоей стороны, Ваше Высочество, я просто пытался помочь. — Если его течка настанет, я сдохну. Я сдохну, если мы не потрахаемся. Ему будет чертовски больно, и мой отец откажется от меня, если из-за этого мы не потрахаемся. — Тогда трахни его, что тебе мешает? Ничего, честно говоря. Вот только Марк знает, что это его первый раз — секрет, который Донхёк, вероятно, рассказал по ошибке, когда они в последний раз разговаривали в саду, но тем не менее, секрет, который Донхёк доверил Марку. И у него есть чувство, что Донхёк захочет запомнить свой первый раз. В свой первый раз Донхёк, вероятно, захочет, чтобы это произошло на его собственных условиях, когда он скажет да. Когда он даст согласие. А не во время течки, когда он будет полностью во власти Марка. Марк задаётся вопросом, была ли у Донхёка течка раньше, до того как он приехал в Долину на их свадьбу. Он задаётся вопросом, насколько это было тяжело, как больно, как непонятно. Он задаётся вопросом, удавалось ли Донхёку оставаться в сознании во время этого, а если нет, то насколько этот опыт должен был его напугать. Донхёка трудно прочитать, он сбивает с толку в свои лучшие дни и путает в великолепном лабиринте в худшие, а Марк никогда не умел решать головоломки. Но, всё-таки, некоторые вещи кажутся несколько ясными на данном этапе этих отношений. Во-первых, Донхёк жаждет контроля. Он жаждет этого, как тонущий человек жаждет воздуха — отчаянно, взлохмачено, борясь конечностями, когда грудь прогибается от потребности в кислороде, глаза зажмуриваются от боли. Донхёк жаждет контроля, потому что никто никогда не даст ему этого. Он жаждет этого, потому что у него было это, у него было всё это, и теперь он во власти моря, совсем один и потерянный в неизвестных, опасных водах. Акулы кружат вокруг него, ожидая, когда можно будет разорвать его на части. И чем дольше он пытается остаться на плаву, тем больше он устает, и чувствует приближение конца, и боится. Он боится. Во-вторых, Донхёк жаждет потерять контроль. Каждая Омега знает об этом. Это часть их, укоренившаяся в их биологии, как потребность в гнезде и жжение в животе, когда они носят ребенка, как их сладкий аромат и их ещё более сладкий вкус. Донхёк никогда не рос, чтобы стать Омегой, но он Омега, принимает он это или нет, хочет этого или нет, и всё его счастье связано с способностью доверять кому-то достаточно, чтобы позволять заботиться о себе. И Донхёк жаждет этого на многих уровнях, он жаждет это и ненавидит сознательно. И он злится на себя за то, что не может принять свою собственную природу, за то, что обрекает себя на постоянную боль только потому, что отказывается подчиняться Марку, как это сделал бы хорошая Омега. (И Марк задаётся вопросом, какого это должно быть для Донхёка, который всегда был лучшим во всём, — не быть самим собой. Каким болезненным, противоречивым и унизительным это должно быть для него. Как изнуряюще это чувствуется.) В-третьих, что бы Марк ни решил с ним делать, дать ему контроль или наоборот отобрать, Донхёк будет его ненавидеть. Он ненавидит его, потому что ему нужно кого-то ненавидеть, и он не может ненавидеть свою страну за то, что его сослали. Ни тогда, когда он обманул себя, выбрав судьбу самостоятельно. Он не может ненавидеть страну Марка за то, что им нужен Омега-консорт. Он может ненавидеть себя — и он, вероятно, ненавидит себя сильнее, чем Марк думает, — и он может ненавидеть Марка — и он, безусловно, ненавидит, он никогда не стеснялся говорить об этом. — Мы должны были обсудить это, его течку. Как мы разберёмся с этим. Я сказал ему, что трахну его во время течки, и он, похоже, почувствовал облегчение, но это только потому, что он боялся, что на самом деле я хотел наказать его, оставив одного, когда это произойдет. — Да, чувак, это было немного грубо. — Я знаю, это было тупо, хорошо? Я знаю… Но теперь я боюсь, что он будет не в себе и пожалеет об этом после. Юкхей слушает и не осуждает. Он даже не заставляет Марка чувствовать себя плохо из-за того, что тот толкнул его в грязь. Он просто берёт свой меч и снова бросает вызов Марку и позволяет Марку атаковать его, клинок против клинка, их ноги снова и снова скользят по болотистой земле, пока слуга не находит их и не говорит Марку, что дворцовый врач хочет поговорить с ним.

***

Единственное, что утешает Марка по дороге в кабинет врача, — это то, что это не течка. Это не должна быть течка, потому что Марк этого не чувствует. Но сейчас Марк ничего не чувствует, ведь дождь влияет на его обоняние, а расстояние между ним и Донхёком становится жидким и тяжёлым, утапливая их связь в журчании воды, стекающей по каменным стенам. Присутствие Донхёка, обычно такое шумное и дикое. Постоянное передразнивание Марка, теперь не более чем смущённое, слабое эхо, томящееся где-то в их комнате. В единственном месте, где Марк хотел бы быть сейчас. Он стучит. — Входите. — Как он? — спрашивает Марк, даже не закрыв дверь. Врач, морщинистый старик по имени Ли Джэхо, который уже был старцем, когда королева впервые прибыла во дворец, чтобы выйти замуж за отца Марка, смотрит на принца из-под круглых очков и прочищает горло. — Присаживайтесь, Ваше Высочество. — Как он? — Марк понимает, что спрашивает снова, не заботясь о том, что это звучит немного отчаянно даже для его собственных ушей — в этот момент он просто испытывает соблазн вернуться в свою комнату и проверить это самостоятельно. Врач снова указывает на кресло. — Принц-консорт спит. С ним всё хорошо. У него простуда, а не неизлечимая болезнь. Вы можете перестать вести себя так, будто я пошел туда, чтобы найти причину его смерти. — Простуда? — лепечет Марк, наконец садясь на край кресла перед большим дубовым столом. — Да, — говорит врач, приподняв брови, — простуда. Это сезонная болезнь, которая возникает, когда вы играете в воде, а затем проводите остаток дня в влажной одежде. Это внезапное изменение погоды не облегчило ситуацию. Он — бедная летняя птичка, он ведь не привык к нашим осенним дождям, не так ли? Но не волнуйтесь, он уже принял лекарство и через пару часов с ним всё будет в порядке. — У него нет течки? — выпаливает Марк. Он сопротивляется желанию прикрыть собственный рот, как ребёнок, который оговорился. Врач снимает очки и вздыхает, потирая морщинки между глазами. — К разочарованию всего двора и моему самому большому облегчению, у принца-консорта нет течки. Марк позволяет себе снова упасть в кресло. Он на мгновение разрешает словам улечься в голове. Оу. — Почему облегчение? — спрашивает он низким голосом. Старик скрещивает руки и откидывается, глядя на Марка. — Ну, во-первых, потому что было бы очень некомфортно и очень опасно, если бы у принца-консорта началась течка, пока он болен. Течки могут быть довольно долгими и изнурительными. Особенно первые, они обязательно будут довольно нерегулярными и непредсказуемыми, и я боюсь, что ваш муж инициировался слишком поздно, а его тело всё еще находится в процессе адаптации к изменениям. Во-вторых, — говорит он, его голос становится резче, — потому что первый секс во время течки — одно из самых травмирующих и жестоких событий в жизни Омеги, и было бы лучше, если бы первый раз принца-консорта с вами произошёл не во время этого. Марк смотрит вниз, чувствуя себя совершенно открытым перед глазами врача. — Это будет не во время течки, — мягко говорит он. — Такого плана никогда не было, хоть я и понимаю ваши опасения. Он коротко кланяется, чувствуя себя униженным, когда ему говорят, что делать. Как неопытному ребёнку, всё ещё слишком зелёному и с необсохшим молоком на губах, чтобы жениться. Более того, он начинает злиться. Он действительно понимает опасения врача, но в то же время… Донхёк — его пара. Его муж. И всё же, с того момента, как они поженились, так как две страны связали их вместе на всю оставшуюся жизнь, каждый посчитал необходимым сказать Марку, что именно ему нужно делать с Донхёком несколько раз и в мельчайших подробностях. (Они хотят, чтобы Южная Омега была помечена, тщательно оттрахана и беременна, наполнена детьми Долины — возможно, до нового года, чтобы дети могли родиться в начале лета, — сказал лорд Квон сегодня утром за завтраком. Разве это не прелестно? И Марку пришлось сдерживаться, чтобы не ударить его по лицу, потому что не имеет значения, чего хочет лорд Квон, чего хочет кто-либо из них. Южный Омега, Донхёк, им не принадлежит, и у них нет никакого права говорить. Только Марк может знать. Даже если он на самом деле не знает, что делать с Донхёком в большинстве случаев.) Разочарование должно быть заметно на его лице, потому что Ли Джэхо надевает очки и прочищает голос, заставляя Марка смотреть на него. — Я не могу знать, что происходит между вами, но я не дурак, Минхён, и я не твой враг. Я привёл тебя в этот мир девятнадцать лет назад, и я сделал это не для того, чтобы смотреть, как ты вот так разрушаешь свой брак. Ваш муж — добрый мальчик, и ему нужно, чтобы вы заботились о нём. Мой муж ненавидит меня, — думает Марк. И он не знает, чего хочет, не говоря уже о том, что ему нужно. И я не знаю. Он ничего не говорит, лишь снова смотрит вниз, и молчание между ними, кажется, нарастает, делая момент излишне долгим и неловким, пока врач не закрывает глаза, выглядя слишком усталым для этого. — Посмотри! — он ворчит. — Я сказал твоему отцу, что они должны были позволить вам двоим встретиться и поговорить перед свадьбой, точно так же, как королева постоянно говорила ему, что нет необходимости торопить вас двоих завести ребенка, но когда король когда-либо слушал Омег? Марк кивает, сбитый с толку внезапным изменением темпа разговора, не зная, что ответить. Он может только смотреть на то, как врач встаёт и начинает рыться в ящиках на стене. — Вы говорили с моим отцом о Донхёке? — Я заботился об образовании этого мальчика с тех пор, как он прибыл во дворец, зная о том, какого быть Омегой, Ваше Высочеств. Конечно, я разговаривал с королём. Если бы он только послушал меня, вместо того, чтобы доверять Альфам Малого Совета… Кучка идиотов, вот кто они. Не смотри на меня так, я достаточно взрослый, чтобы без всякого страха говорить то, что хочу. Мужчина снова ворчит, поворачиваясь к гигантскому встроенному ящику, в котором хранится большая часть трав и мазей во дворце. — Можно вопрос? — Марк осмеливается, слыша тихий гул и жест руки, побуждающий его говорить. — Донхёк, — начинает он, следуя за фигурой старика, поднимающегося по лестнице, чтобы достичь самого высокого ряда шкафа. — Сказал, что иногда чувствует боль. — Да, я знаю. Он говорил мне несколько недель назад, когда у него появились первые симптомы. На островах они называют это Тоской, но здесь, в Долине, это встречается гораздо реже, потому что люди не любят говорить об этом, поэтому на самом деле у нас нет названия. Это форма беспокойства, связанная с разлукой, вызванная отсутствием физического контакта с вашим партнером. Марк кивает. — Да, я подозревал, но спасибо за разъяснения. — Это также могло быть одной из причин внезапной сезонной простуды вашего мужа. Это делает организм более слабым, более уязвимым для внешних факторов. Конечно, мне не нужно говорить вам, что нужно делать, чтобы облегчить симптомы, не так ли? Марк кусает щёку изнутри и кивает, борясь с обильным румянцем. — Я ценю то, что вы делаете, Ваше Высочество. Как бы сильно это не оскорбляло вашего супруга, он ни в коем случае не был готов делать сцепку в день свадьбы, и не все отнеслись бы к нему с такой же осторожностью, как Вы. Боюсь, что не в таком политическом браке. Однако, как бы вы ни хотели действовать медленно, течка принца-консорта не будет ждать, пока кто-либо из вас будет готов, поэтому я настоятельно рекомендую вам поговорить об этом. Старик осторожно спускается по лестнице, держа в левой руке небольшой пузырек. Он протягивает его Марку. — Это любимое ароматное масло принца-консорта. Сделайте ему ванну или используйте как хотите. На данный момент Марк не думает, что когда-либо сможет снова взглянуть Ли Джэхо в лицо, но он всё ещё берёт пузырёк. — А теперь иди, ты должен быть с ним, когда он проснётся. Он будет искать своего Альфу и будет чувствовать себя потерянным, если тебя не будет рядом. Врач останавливает его, когда он стоит у двери. — Секс — это не долг. Это акт доверия. — Что мне сделать, если он мне не доверяет? Ли Джэхо, который когда-то давным-давно был Омегой, который всё ещё остаётся Омегой даже после смерти своей пары в войне против Империи более двадцати пяти лет назад, одаривает Марка загадочной улыбкой. — Вы делаете это первым.

***

Марк чувствует это, когда Донхёк просыпается. Волна страдания распространяется по винтовой лестнице, заставляя встать дыбом волосы на затылке. Он поднимается по лестнице так быстро, как только может, перепрыгивая по три ступеньки, и он знает, что Донхёк тоже чувствует его, потому что, когда он наконец достигает двери, всё, что он чувствует, — это его непокорное облегчение. Донхёк стоит перед окном читального зала, весь в поту, взъерошенный, больной. Он полностью обнажён, если не считать одного из мехов Марка — серой волчьей шкуры, оставшейся после церемонии совершеннолетия, — неловко обвивающей его плечи. Взгляд, который он посылает Марку, когда тот открывает дверь, беспомощен и не совсем ясен. — Что ты здесь делаешь? — Марк бормочет, жестом приглашая его подойти ближе, и на этот раз Донхёк повинуется, неуверенно двигаясь вперёд, врезаясь Марку в грудь, едва сдерживаясь. — Тебе лучше? — Всё хуёво. Марк хихикает, а Донхёк стонет. Он слишком слаб, чтобы делать что-то большее. Его ноги пошатываются, и Марк обнимает его за талию. — Тебе нужно лечь в постель… Ты горишь. — К чёрту кровать. Я ненавижу это всё. Когда доктор навещал меня, пришла горничная и поменяла все простыни, и теперь здесь пахнет, как снаружи, я ненавижу это. Марк кладет ладонь ему на лоб, не обращая внимания на то, как Донхёк жмётся к прохладной ладони. Жар, должно быть, вспыхнул в последний раз, прежде чем исчезнуть. — Давай же, — говорит он. — Врач сказал, что ты скоро поправишься. Пойдём полежим. Донхёк не возражает, когда Марк тянет его в спальню, но останавливается у входа и смотрит на беспорядок на кровати. Кажется, будто каждый предмет одежды был перенесён из деревянных сундуков на кровать, аккуратно разложен на матрасе, покрывая его запахом. — Это что-то наподобие гнезда? Это сильно отличается от того, что Марк знает об этом. Донхёк уже слишком красный, чтобы покраснеть сильнее, но он собирает силы, чтобы взглянуть на Марка. — Молчи, — бормочет он, и звучит уже довольно уставшим, так что Марк больше ничего не добавляет. Он просто освобождает место для них двоих на кровати и бесстыдно смотрит, как Донхёк позволяет шкуре соскользнуть с его плеч на пол. Марк наслаждается видом его раскрасневшейся груди, созвездием родинок, которое начинается на его щеке и заканчивается на шее Малой Медведицей и другое, секретное, которое может видеть только Марк — одна родинка выше, справа под левой ключицей, одна под правым соском и одна на бедре. Вега, Денеб и Альтаир — летний треугольник, самые яркие звёзды в летнюю ночь, ужасно подходящие для таких, как Донхёк. — Залезай, — коротко шепчет Марк, стараясь не казаться слишком бездыханным, но безуспешно. Он слышит шарканье ткани, когда Донхёк скользит под одеяло, и быстро раздевается, присоединяясь к нему. — Тебе больше нечего делать? — бормочет Донхёк. Он не обнимает Марка, как обычно делает по ночам, просто льнёт к нему, его лоб обжигает бицепс Марка. Это Марк поворачивается к нему и притягивает ближе, и Донхёк сопротивляется, на мгновение, которое заставляет Марка колебаться, но вскоре сдаётся, поднимая руки, чтобы зацепиться за плечи Марка всем, чем угодно. От него пахнет шкурой Марка — шкурой волка, с которым он сражался, чтобы доказать свой статус Альфы, и сердце Марка делает кульбит, когда он это чувствует, потому что это означает, что Донхек пахнет Марком. — Я освободил график, — бормочет Марк. — Ты болен. Донхёк не жалуется, когда Марк начинает гладить его по волосам. Он просто закрывает ресницы. — Ты заразишься, если останешься. — По крайней мере, мне больше не придётся сидеть в Совете. Я ненавижу это. Все переживают из-за дождя. Лорды особенно привередливы, потому что путешествовать в такую ​​погоду крайне неудобно, но, поскольку им приходится это делать, чтобы поговорить с королевской семьей, они никогда не перестанут раздражать нас также, как раздражены сами в душе. — Хреново быть тобой. — говорит Донхёк, резко втягивая воздух, когда Марк в отместку тянет его за волосы. Он надувается, его брови нахмурены, щеки полны, он немного сердит и немного смущён, и Марк просто хотел немного подразнить, но теперь он обнаруживает, что не может отвести взгляд, как загипнотизированный. Последние часы болезни так заманчиво смотрятся на Донхёке. Они заставляют его выглядеть мягче, беззащитнее, более Омегой, чем Марк когда-либо видел. Где-то в глубине души он задаётся вопросом, так ли будет выглядеть Донхёк, когда у него течка. Он задаётся вопросом, но на самом деле он не следит за ходом этой мысли, потому что язык Донхёка смачивает губы, и Марк не может не проследить это движение глазами. Он понимает, что это была плохая идея, потому что они оба голые, и Донхёк должен отдохнуть, но Марк так хочет, он очень хочет. Его рука перемещается с волос Донхёка к его лицу, сжимая подбородок и заставляя приподняться, чтобы Марк мог лучше его видеть. Его губы всё ещё слегка блестят, немного мокрые, и Марк чувствует, как его член медленно наполняется кровью, но ему всё равно — сегодня ему всё равно. Его большой палец скользит по нижней губе Донхёка, медленно постукивая по ней, пока она не открывается только для него, и глаза Донхёка не расширяются ещё больше, пока он не начинает пялиться на Марка с удивлением, смущением и возбуждением и... — а затем он сжимает их в полосу обратно, отталкиваясь от Марка. — Что он сказал тебе? — Что? Отсутствие тепла бьёт Марка как пощечина. Он дрожит и инстинктивно пытается придвинуться ближе, но Донхёк держит расстояние, положив руку на грудь. — Доктор… врач, что он тебе сказал? — Что ты болен… Эй, ты можешь успокоиться?  — Марк хватает одно из запястий Донхёка до того, как он сможет снова ударить его по груди. Но он не может удержать другую руку Донхёка, которая царапает его плечо. Больно, но при этом он чувствует, как подёргивается его член. — Ты пытаешься меня соблазнить? Это… это потому, что я заболел? Ты так меня жалеешь? — Донхёк, клянусь, я понятия не имею, о чём ты говоришь, и я начинаю беспокоиться, что болезнь ударила тебе в голову. Не мог бы ты обьяснить, что имеешь в виду? Или я ухожу. Я ухожу, потому что ты чертовски невыносим, а я… Он пытается отпрянуть — потому что не может, потому что Донхёк то горячий, то холодный, то снова горячий, и он оставляет ему ожоги третьей степени, но пальцы Донхёка сжимают его предплечье, как тиски. — Подожди, — Донхёк пытается сказать, затаив дыхание, затем останавливается, качает головой в попытке очистить её достаточно, чтобы говорить. — Врач, он сказал, что я заболел из-за тебя. Потому что ты не выполняешь свой долг. Так что я… — Тогда я должен выполнять свой долг, не так ли? Чтобы тебе стало лучше! Донхёк фыркает, такой сердитый и злой. Он выглядит так, будто снова ударил бы Марка с удовольствием, но слишком боится, что Марк уйдёт, как только он отпустит руку для удара. — Как ты можешь быть таким бесчувственным? Ты сказал это первым, во время нашей брачной ночи… Я был готов исполнить свой долг, и ты сказал, что в тот день, когда ты будешь меня трахать, это будет не по долгу, разве не ты это сказал? Так почему же ты можешь… ты можешь быть заносчивым и правильным, и говорить, что ничего не сделаешь, если я не захочу, но когда дело доходит до меня, ты всегда говоришь, что это твой долг? Разве я не заслуживаю того, кто также хочет меня? Ты такой засранец, Минхён, я не могу поверить, что ты всегда обманываешь меня, думая, что ты, возможно, рос порядочным человеком, просто чтобы в конечном итоге стать тем засранцем, которым ты всегда был, когда мы были детьми, я действительно могу... Марк прикрывает рот ладонью, чтобы заставить его остановиться, потому что, очевидно, когда Донхёк начинает говорить, то он похож на реку, её просто… так много, слишком много. Это их самый долгий разговор… Он называл его Минхёном, он называл его- — Ты думаешь, я пытаюсь тебя соблазнить, потому что это мой долг? Донхёк кусает ладонь Марка и кивает, одновременно убийственно, испуганно и с облегчением. Должно быть, он удерживал эту тайну с самого начала, упорно, бессвязно, но последовательно. Марк хочет отступить, оставить между ними некоторое пространство и подумать — есть о чём подумать — но он боится отпустить Донхёка, он боится потерять этот момент, как он потерял все остальные. (Он назвал его Минхёном, как будто они были детьми, но они больше не дети, и Марк очень хочет его.) — Почему ты вообще так думаешь? — спрашивает он с напряжённым низким выдохом, а Донхёк усмехается и причмокивает. (Марк так сильно хочет его.) — Я знаю, что я не такой, как большинство Омег, — говорит Донхёк, не подозревая о внутреннем смятении Марка. — Они сказали мне. Я инициировался слишком поздно, и моё тело уже слишком развитое, чтобы превратиться в нечто… типичное для моего статуса. Я не такой красивый, как Омега, и я не мягкий, как Омега, и я не могу делать гнёзда, и я всё ещё хочу вонзить меч в твои рёбра каждый раз, когда ты делаешь это глупое, святое лицо, как будто тебе неприятно со мной, и тебе нужна награда за то, что ты самый спокойный муж в мире. Я так сильно хочу ударить тебя по лицу, клянусь, потому что ты говнюк, и я ненавижу то, что я должен довольствоваться тобой, но если ты думаешь, что я позволю тебе трахнуть себя, чтобы ты мог доложить это своему отцу, тогда ты ошибаешься. Уродливая Омега или нет, но у меня всё ещё есть пра… Марк не знает, сколько говорил Донхёк, когда его голос наконец прорывается сквозь туман замешательства и возбуждения в его голове. Он знает только то, что Донхёк слишком много говорил о вещах, которых на самом деле не понимает. Какие они дураки, они оба. Он откидывает одеяло и переворачивает Донхёка на спину, переводя дыхание и голос в шорох спутанной ткани. Он прижимает его к матрасу, его запястья прижаты к голове, как в тот день на озере, только на этот раз член Марка твердый, бесстыдный и настойчивый, зажатый между телами, и запах Марка слышится в полную силу, так, как не позволено в Долине. Марк спускается вниз, позволяя Донхёку всё это почувствовать. Его член против невероятно горячей кожи Донхёка. Холодная, упрямая нервозность его пальцев, когда он отпускает запястья Донхёка, чтобы соскользнуть по его телу, наконец впиваясь в его бёдра, жаждущих их мягкости. Как неприлично его взгляд задерживается на ключицах, сосках, пупке, изгибе члена Донхёка, дразня его, даже не касаясь, пока феромоны Донхёка не окрашивают воздух, а его запах не переплетается с запахом Марка. Воздух густой и невероятно тяжёлый, и они словно дышат сексом, и в этой постели нет места богам или богиням, а Марк хочет Донхёка. — Ты недооцениваешь себя, если думаешь, что это будет из-за долга.