honeymouthed and full of wildflowers

Пальцы Донхёка слишком горячие, его дыхание слишком горячее, его губы определённо тоже слишком горячие, и Марк чувствует себя принцессой, запертой в башне, в то время как дракон сжигает всё вокруг. Он стонет, низко и колюче, и давление кричит на него, сводит с ума, ослабевает, как раз достаточно, чтобы его возбуждённый разум почувствовал смешок Донхёка около его члена. Он впивается пальцами в волосы Донхёка, чтобы прижать его, не желая ничего, кроме как почувствовать его губы на своём члене, но Донхёк игнорирует его, чтобы прочертить влажную дорожку от основания до головки, прежде чем отстраниться, глядя на Марка из-под прикрытых глаз, восхитительно самодовольным взглядом. — Я думал ты девственник, — тупо бормочет Марк, его сердце где-то в горле, а член перед блестящими губами Донхёка. — У меня никогда не было секса, но я делал Джено минет, — рассеянно отвечает Донхёк, его язык заглядывает в уголки его рта, когда он обхватывает Марка и тянет за собой. Марк закрывает глаза, как от возбуждения, так и от образа Донхёка, стоящего на коленях перед своим советником и лучшим другом. — Он тоже мне сосал. Не один раз. Марк стонет. — Я его сошлю из Долины, запомни. — О, я запомню. Но единственное, что Вы собираетесь делать сейчас, это сидеть спокойно и быть чертовски хорошим мальчиком, Ваше Высочество. Всё тело Марка при этом слегка дёргается, и ему не нужно открывать глаза, чтобы почувствовать самодовольство, исходящее от Донхёка. — Это что, кинк? Ваше Высочество? — Мне бы больше хотелось, чтобы ты называл меня моим именем, — признаётся он, что является редким моментом честности, и Донхёк моргает. — Марк? Минхён? Да. Член Марка дёргается в руке Донхёка, и он запрокидывает голову, закрыв глаза, чувствуя, как в животе нарастает потребность кончить. Не сейчас, ещё слишком рано так заканчивать, когда они только начали, но всё, что делает Донхёк, кажется, слишком, как будто это последнее, что тело Марка собирается вынести, прежде чем он взорвётся. — Минхён? Донхёк повторяет снова, злобно, и Марк хочет поднять его и поцеловать, проверить, пробует он на вкус его член или его имя, но затем Донхёк снова ныряет вниз, на мгновение улыбаясь головке члена Марка. Такой самодовольный, такой чертовски довольный собой. Марк тянет его за волосы, не сильно, ровно настолько, чтобы Донхёк взглянул на него. — Я собираюсь кончить на твое глупое лицо, — угрожает он, и что-то светится в глазах Донхёка, что-то странно похожее на веселье, может быть, гордость. — Если я позволю тебе кончить. Марк сомневается. — Если не позволишь, то я буду дрочить, пока не кончу тебе на лицо. И когда мы будем трахаться, я сделаю всё, чтобы ты не кончил. Донхёк издает мягкий звук, может быть, фырканье, может быть, смех, и обхватывает губами головку члена Марка. Он пока не сосёт, а просто давит языком, заставляя Марка извиваться в предвкушении. Свет пляшет на его лице, и пламя, лениво потрескивающее в гигантском камине их комнаты, отбрасывает длинные, вьющиеся тени на его скулы, пурпурные на фоне бронзы, которая превращается в золото в солнечных поцелуях. Его ресницы трепещут, как крылья феи, и его губы вокруг Марка, пухлые и мягкие, а рот влажный и горячий. Он очень красивый в таком положении. Он не заходит дальше не из-за недостатка опыта, а из-за простого удовольствия дразнить Марка. Марк думает разозлить его, бросить ему вызов, просто чтобы посмотреть, как далеко он может зайти, но затем вспоминает, что Донхёк всё ещё выздоравливает после простуды — простуды, которой Марк должен был уже заразиться раз шесть — и его горло должно быть всё ещё болит. Жалко. Тогда может в следующий раз. Единственное, что он теперь может сделать, — это дотянуться до правой руки Донхёка, которая лежит на его бедре, переплести их пальцы вместе и поднести к паху, прижимая к основанию его члена. Донхёк понимает намёк и обхватывает ладонью то, что не помещается в рот. — Да, — бормочет Марк, — давай же. Он чувствует головокружение и взрыв искр, всё кружится в его теле и натыкается на его кожу изнутри, и сходится к его сердцевине, где нарастает, накапливается и растёт огонь, как маленькая красная звезда. Донхёк заглатывает немного глубже, позволяет руке Марка установить собственный темп на члене, немного быстрее и грубее, как ему больше всего нравится, и прошло так много времени с момента, как дрочка приводила к чему-то большему, чем поспешный, безузловой оргазм, но на этот раз Марк чувствует, как узел начинает раздуваться, и стонет так низко в горле, он так близко. Донхёк тоже это чувствует: выпуклость у основания члена Марка, набухшая под его пальцами, затвердевает, запах Марка обволакивает их, и Донхёк слышит это слабым эхом. Донхёк с влажным хлюпом выпускает член Марка и небрежно убирает с подбородка и уголков губ тыльной стороной запястья скопившиеся слюну и предэякулят. Он смотрит на узел Марка широко открытыми глазами, раздувая ноздри, когда он глубоко и медленно вдыхает запах Марка. Впервые он может почувствовать это таким безудержным, диким, и только благодаря лекарству, всё ещё действующему в его теле, он может сопротивляться его притяжению и не кататься на животе, чтобы предстать перед своим Альфой. Он моргает, немного рассеянно — не из-за лихорадки, нет, он где-то между тем, чтобы позволить Марку играться с ним, как возбуждённому подростку, и тем, чтобы решить, что пора посмотреть, из чего сделан его муж. Он вытаскивает язык и облизывает губы, пробуя на них вкус Марка. Это его первый раз, когда он видит узел, и Марк уверен в этом. Он выглядит, будто впервые видит это сегодня, не зная, что делать, и смотрит немного загипнотизировано. — Могу я потрогать? — спрашивает он медленно, почти нервно, и Марк почти сразу же приходит в себя от облегчения, отчаянно кивая «да, да, да». Ему следует подождать, потому что, если он позволит узлу появиться сейчас, то у него больше не встанет за весь день, и он очень, очень хочет трахнуть Донхёка, но в то же время он не может ждать. Он не может сказать «нет», не этому Донхёку. — Пожалуйста, да, — умоляет он, и это удовлетворяет Донхёка, видеть, как он развязан, видеть, как он умоляет, но Марку наплевать. Касание Донхёка неуверенное, лёгкое и, тем не менее, сосредоточенное. — Ты думаешь, что это поместиться в меня? — бормочет он, не сводя глаз с расцветающего, почти полного узла Марка. — Вместим, — говорит Марк, выдыхая, и простая мысль направляет его к концу пути, так близко, он так близко, так готов броситься к руке Донхёка, как собачка, если он сможет кончить. Он проводит рукой по волосам Донхёка, низко, почти на затылке, снова тянет его вниз. — Пожалуйста, — умоляет он почти в бреду. Донхёк, кажется, понимает, потому что он наклоняется и мажет губами по узлу, его пальцы играют с головкой члена Марка, в то время как другая рука дрочит так быстро и гладко, и Марк чувствует, что этот шрам глубоко внутри него, обжигающе горячий, усиливается, пока не становится почти болезненным. Донхёк водит вверх-вниз, шепчет: «Давай, Минхён», прежде чем он прикладывает язык к чувствительной, опухшей, перегретой коже узла, и что-то взрывается в голове Марка, звук его костей дребезжит, когда он горит. Как комета против разреженного воздуха, борющаяся с гравитацией за право на свободное падение, и он кончает — сильнее, чем во время гона, сильнее, чем во время его первого гона — спуская на красные губы и шею Донхёка, на кудрявые ресницы и его золотые пряди, пока он не станет пахнуть Марком и не станет на вкус Марком, и не станет полностью Марка. Всё же он по-прежнему улыбается, как будто он тот, кто владеет Марком.

***

Марк чувствует, как темнота растёт за пеленой его век, за пределами белого шума в ушах. Темнота растёт и кладёт руки на тяжесть, свернувшуюся на груди Марка — тёплый, твёрдый груз, который пахнет светлой карамелью и золотыми цветами, и немного как Марк — до тех пор, пока единственным источником света в комнате не станет мерцание пламени в камине, единственным звуком – его дыхание и дыхание Донхёка. Дверь со скрипом открывается, и Донхёк ёрзает, приподнимаясь под скрипом мятых простыней, и отрывисто шипит: «Уйди!». Дверь снова захлопывается. Марк заставляет свои глаза открыться, глядя на призрак пламени, танцующий на потолке, и его муж смотрит на него, обгоревшие светлые пряди беспорядочно падают ему на лицо, немного торчат там, где Марк держался за них, чтобы держать голову Донхёка, пока он кончает ему на лицо. — Привет. — говорит он. — Привет, — отвечает Донхёк, и мир вокруг них медленно меняется, как кусочки головоломки, пытающиеся сложиться вместе, хоть многие из них всё ещё отсутствуют. Пустые места на картинке заполнены неловкой тишиной, когда Марк смотрит на Донхёка и не понимает, что он должен делать с ним теперь, когда туман возбуждения ушёл, и он всё тот же Донхёк, которым был раньше, с той лишь разницей, что его рот заставил Марка кончить. И Донхёк, ну, он, как всегда, ждёт, когда Марк сделает свой ход. Донхёк атакует первым только тогда, когда он уверен, что нанесет удар в самое сердце. — Который сейчас час? — спрашивает Марк, в конце концов, глядя на улицу и встречая только ночь и слабые огни противоположных башен, и ещё более слабый свет города вдалеке. — Мы пропустили ужин? — Наверное. Кто-то стучал в дверь. — Марк этого совершенно не слышал, — а потом одна из горничных попыталась войти и разбудила тебя, — ох, он слышал это — так что, я думаю, мы опоздали. — Ммм, — бормочет Марк. Все равно на ужин. — Должны ли мы пойти? — спрашивает Донхёк, уже пытаясь встать. Рука Марка крадётся вокруг его бёдер, притягивая его обратно к своему пупку, мягкий член Донхёка зажат между ними — трение заставляет его извиваться. — Ага, чтобы весь дворец уставился на нас, будто мы только что занимались сексом? — Мы только что занимались сексом, Ваше Высочество. Почти, думает Марк. Этого мало, чтобы дворец наконец заткнулся и оставил их обоих в покое. Не то чтобы они не пробовали в этот раз, но у Донхёка всё ещё кружилась голова от лекарства, чтобы почувствовать какое-либо возбуждение. Что ж, Марк всё равно не может жаловаться. Это был Донхёк с его губами, руками и дьявольским лицом, и это было потрясающе, и Марк был единственным, кто кончил, конечно, но Донхёк выглядел даже более чем довольным. Достаточно того, что он осчастливил своего мужа. К чёрту весь дворец, Марк будет трахать Донхёка, когда захочет. И он будет его трахать, потому что хочет он, а не весь дворец. А пока он следует пальцами по изящному изгибу позвоночника Донхёка, считая косточки одну за одной, прежде чем ухмыльнуться. — Это то, что вы делаете на Островах? Занимаетесь сексом, а затем прогуливаетесь полуобнажёнными, чтобы показать всем, насколько вам это нравится? Донхёк усмехается. — Иногда мы занимаемся сексом прямо на глазах у всех. Вот насколько мы бесстыдные. О, Донхёк, должно быть, думает, что это весело. — Много нового узнаю, — подыгрывая, отвечает Марк. — Ты ведь знаешь, что мы не можем это сделать в Долине? Донхёк хлопает ресницами и обнимает Марка за шею. — И почему бы нет? Слишком колоритный для прилежной Долины? Марк двигается назад и тянет Донхёка за собой, подтягивая его немного выше на груди, немного ближе, пока он не сможет удобно сцепить пальцы за спиной Донхёка. Если бы Донхёк повернул голову вправо, они были бы на нужном расстоянии для поцелуя. — Не совсем так, — отвечает Марк, надавливая ответом Донхёку в лицо, — мне просто придётся убить некое количество людей. Никто, кроме меня, не может видеть тебя таким. Что-то горит под поверхностью глаз Донхёка, что-то душное и мрачное, как вспышка обнажённой кожи, показанная по ошибке в самый жаркий летний день, то, что никому не должно быть видно и, как бы быстро это ни казалось, должно быть поспешно покрыто. Но Марку не нравится прикрытие Донхёка. Ему нравится, что он голый, кожа на коже, его вес не доставляет неудобства на груди и животе Марка, ноги переплетены. Почти подходящее расстояние для поцелуя. А может быть, это усталость, усталость от беспокойства о своей половинке, ощущение, что он томится по ту сторону невидимой шелковой нити, которая иногда обвивается вокруг их шеи, как петля, а иногда вокруг их пальцев, как кольцо. Может быть, это оргазм, наполнивший голову Марка хлопком и засушенными цветами — все они были дикими и пахли Донхёком, пахли славой, руинами и собственностью Марка. Может быть, Донхёк прав, Марк безнадёжен и немного глуп — кто бы мог подумать, что ты такой ужасный и безнадёжный романтик. Жалко, что всё это будет потрачено на меня. В конце концов, мы никогда не полюбим друг друга. Ни ты, ни я. — бормочет Донхёк в голове у Марка, и Марк действительно надеется, что его пара не всегда права, потому что он знает себя, и это правда, что он безнадёжен — полон надежд — и немного глуп. С детства Марк всегда был мальчиком жестоких удовольствий. Большая часть его существования протекала медленно, послушно, одинаково. Он научился не сближаться ни с кем и ни с чем, потому что он принц, а принц должен быть готов пожертвовать всем ради своей страны. Даже принц перед принцем — мужчина в первую очередь, даже если у людей есть чувства. И Марку требуется много времени, чтобы развить чувства, полюбить кого-то до такой степени, что он осознает это — чтобы найти золотые жилки, скрытые в трещинах его идеальной, первозданной, послушной жизни — и когда это произойдёт, когда он находит того, кого стоит любить, Марк любит его всем сердцем. Прямо сейчас, когда он смотрит на взлохмаченный вид Донхёка, его золотые волосы, золотистую кожу, тот клочок уязвимости, который он никогда раньше не показывал Марку — за то, за что ребёнок Марк, едва подросток Марк, злой, сбитый с толку, сердитый Марк умер бы, просто чтобы увидеть на своём лице эту эмоцию, просто чтобы он мог понять какого это – он чувствует, он чувствует… Он чувствует, как что-то принимает форму внутри его груди, беспокойство, потребность, желание, которое является тёплым и вязким и стекает в его лёгкие, перекрывая дыхание. Марк наклоняется, обхватывая лицо Донхёка ладонями, его большой палец прижимается к пухлой нижней губе Донхёка, чувствуя влажное дрожащее дыхание Донхёка на своей коже. Они никогда раньше не целовались, но Марк часами фантазировал о том, каким должен быть вкус Донхёка, и теперь он хочет этого так сильно, что задыхается от этого, как пчела, тонущая в мёде, блаженно, и он хочет утащить Донхёка за собой тоже — но как, как он может это сделать, когда Донхёк и есть мед? Но затем Донхёк дергается, тело сжимается под его собственной кожей, когда он поворачивает голову в сторону как раз вовремя, чтобы губы Марка вместо губ касались его щеки. Это неряшливо, неловко и немного отчаянно, и Марк хочет вернуть свои действия обратно, немного перетасовать их, затем снова привести в порядок, одно за другим, аккуратно, спокойно, но Донхёк уже отодвигается и плюхается рядом. Не слишком далеко, но не так близко, и его глаза устремляются в потолок. — Что Вы делаете, Ваше Высочество? — спрашивает он, и это звучит не злобно, как ожидал Марк. Он дрожит и напряжён. — Марк. Марк, а не Минхён, потому что Минхён любит шёпот, вздохи и влажные стоны, и Марк не хочет использовать это имя в этом разговоре. У него такое чувство, что это будет неправильно. Донхёк выглядит, будто хочет сопротивляться, упорно отказывать Марку в этой милости, но он, вероятно, всё ещё чувствует Марка в горле, так что он сдаётся. — Хорошо, Марк. Это было… Что ты хотел сделать? — Поцеловать? Я не думал, что ты будешь жаловаться после всего, что было. Донхёк качает головой. — Нет, это не было поцелуем из разряда «поцелуй во время секса». Это было… это было более интимно. — Я пытаюсь, — кротко отвечает Марк. Кто-то должен. Донхёк ничего не говорит, просто ждёт, пока Марк продолжит, но Марк действительно не знает, что сказать сейчас, когда удовлетворение между ними исчезло. — Знаешь, — начинает снова Марк через некоторое время, отчасти бессмысленно, но не то, чтобы совсем. — У каждой пары, даже у тех, кому приходится быть вместе, обычно бывает период ухаживания, иногда несколько месяцев или даже лет, чтобы лучше узнать друг друга, чтобы привыкнуть друг к другу, понимаешь? Но у нас не было этого времени. У меня это было с твоей сестрой, у тебя, наверное, было с твоим женихом, но потом мы с тобой поженились. — И? — И я ничего о тебе не знаю. Нет, это не так, Марк многое знает о Донхёке, и всё это противоречит друг другу и ещё больше сбивает его с толку. Что Марк не знает, так это то, что нравится Донхёку, а что ему не нравится. Его мечты, его страсти, его восторги. Его страхи. Кто так разбил ему сердце, что он не верит больше в любовь. Куда бы он хотел пойти, будь он на свободе. Все недостающие части головоломки, которые Донхёк спрятал, чтобы никто не мог их коснуться. Марк хочет прикоснуться к ним, он хочет владеть ими — не красть их, нет, он хочет, чтобы Донхёк их отдал. Как подарок, как акт доверия. — Я хочу знать о тебе больше, Донхёк. Я хочу, чтобы мы были чем-то большим. — На самом деле, нет ничего стоящего. — прямо говорит Донхек. — Позволь мне судить. Донхёк снова наклоняется к Марку, но не касается, всё его тело напряжено и готово драться или бежать. Ему даже не нужно оружие, когда он в таком состоянии, ни когда он есть у себя, ни когда Марк позволяет ему атаковать, куда он хочет. Если это то, что нужно Донхёку — только сегодня, не ссорься с ним, говорит он себе, но и не позволяй ему уничтожить себя. — И что изменится, когда ты узнаешь? Люди делают это всё, чтобы влюбиться, но я думаю, что мы поняли, что это не наш случай. — Почему? Донхёк отступает ещё дальше. — Я не хочу влюбляться. И я не хочу влюбляться в тебя из всех существующих людей. Это больно, но это не было сказано, чтобы задеть Марка. Донхёк осторожно смотрит на него, оценивая его реакцию, и нет никаких следов той жестокости, на которую, как знает Марк, он был способен. Он просто констатирует простой факт. (Может быть, поэтому это так больно. Гнев сильный, болезненный и кровавый, ты можешь загустить его, пока он не станет чем-то другим. Конечным результатом может быть ненависть, но также может быть любовь. Но Донхёк не злится. Вместо этого Донхёк напуган, а Марк, как обычно, ничего не понимает.) — А если это не любовь? Донхёк, нам не нужно жить по принципам абсолюта, но мы должны жить. Мы вместе надолго. — А что бы ты хотел? Кем ты можешь стать для меня, Марк? Марк многого хотел бы от этих отношений. Уважение. Комфорт. Поддержку. Близость. Дружбу. — Сначала мы могли бы стать друзьями. Марк не пропускает вспышку гнева, раздражения, разочарования, а может быть, и всех них, в поведении Донхёка — они вспыхивают по его телу, как волна, дрожь, которую ему нужно стряхнуть, и она оставляет после себя слабый остаточный зуд, призрак укуса на коже. — О, это уже слишком. У тебя были годы, чтобы подружиться со мной, и ты это не сделал, так почему сейчас? — Потому что… потому что я женился на тебе? Что я должен ответить? Глаза Донхёка сужаются, теперь в них пляшет гнев. Марк был бы обеспокоен, в любой другой ситуации он бы волновался, но он знает, что Донхёк не убежит из их постели. Ему больше некуда идти. Он должен остаться и противостоять Марку. Он должен впустить Марка, по крайней мере, здесь. В их постели нет места Богам или Богиням. Нет места ни для чего, кроме них. — Вы копаете себе могилу, Ваше Высочество, — шипит Донхёк, и это звучит одновременно сердито и томно. — Это значит, что ты будешь лежать в ней со мной? — спрашивает Марк. Как короли Империи, похороненные со своими парами, чтобы быть вместе навсегда. Но Донхёк не хочет вечности, ему кажется, что он хочет только сейчас, сейчас, сейчас, когда он снова взбирается на Марка, его аромат густой и сиропный, изливающийся небрежными волнами возбуждения. — Есть только один итог, в котором я хочу с тобой лежать, — бормочет он, проводя ногтями по груди Марка, заставляя его вздрагивать, когда он чувствует, как член Донхёка твердеет на его животе. О нет, не правда. Ты не можешь использовать секс как отступление только потому, что мы говорим о чём-то, что доставляет тебе дискомфорт, Донхёк. Марк сердито смотрит на него, готовый сказать это, но Донхёк прикладывает палец к его губам раньше, чем он успевает. — Не усложняй, Марк. Нам не нужно любить друг друга, нам даже не нужно дружить. Нам просто нужно быть вместе, ты и я. Вот чего я хочу, вот что мне нужно сейчас. Ты можешь сделать это? Что, если я захочу большего? — почти отвечает Марк, но Донхёк протягивает ему руку, и Марк может только схватиться за неё, как за спасательный круг посреди моря. Донхёк переплетает их пальцы вместе и подводит руку Марка к своему животу, а затем всё ниже, ниже, к его полутвёрдому члену. Марк колеблется, и Донхёк перебрасывает бедро, создавая полностью сухое электрическое трение. — Минхён, — скулит Донхёк, и Марк знает, что им манипулируют, но Донхёк теплый и мокрый, и весь его сейчас, и навсегда это слишком далеко. — Иди сюда, — единственное, что он говорит.

***

— Ты такой тихий, — шепчет Марк, едва слышный на фоне выложенных плиткой стен большого пустого бассейна. Он смотрит на Донхёка, он весь раскрасневшийся, мокрый и задыхающийся на пальцах Марка. Марку приходится убрать ладонь с члена Донхёка, но только для того, чтобы убрать его руку ото рта. — Я хочу слышать тебя. — Пошёл ты нахуй, — говорит Донхёк, голос ломается в конце, когда Марк двигает пальцами. — Я никогда не думал, что ты будешь таким, — продолжает Марк, игнорируя ответ Донхёка, который раздвинул ноги немного шире. Это бесполезно, потому что каждый раз, когда его палец царапает его глубже, бёдра Донхека снова пытаются сомкнуться вокруг него, — Интересно насколько громким ты будешь во время течки. Донхёк начинает дышать немного громче, немного глубже, после этого его взгляд становится рассеянным и блестящим. Потребовалось много времени, чтобы он вот так доверился. Единственный раз, когда они делали это, Донхёк уже некоторое время растягивал себя, а Марк лишь командовал, позволяя Донхёку работать над своим оргазмом. Это было фамильярно, непринуждённо, Донхёк явно очень хорошо знал, что его тело любит, а что не любит. На этот раз, Марк делает это сам, терпеливо, упорно, трахая Донхёка с нежностью, поглаживая его член только, чтобы держать интригу, а не заставить его кончить. Донхёк вздрагивает, дрожит, кусает губы, чтобы быть тихим, и смотрит на Марка так, будто хочет убить его за то, что он такой медлительный, но у Марка сегодня всё время на свете. В конце концов, он уже кончил, его узел пульсирует и растёт на месте, потраченный впустую, и он не сможет сделать это дважды, если не во время гона или не во время течки Донхёка. Поэтому он не торопится. Сосредотачивается на Донхёке, медленно, болезненно раскрывая его, используя вспышки своего запаха в качестве компаса, чтобы найти простату и заставить его сжаться. — Нам это не понадобится, когда будет течка, — шепчет Марк. — Ты будешь мокрым. Я без проблем войду в тебя. Донхёк дышит через нос, запрокидывая голову и дрожа всем телом от пронизывающего его удовольствия. — О, — выдыхает он, немного насмешливо, может быть, слишком насмешливо для человека, который последние десять минут пытается удержаться от мольбы, — что ты знаешь о течках? Он не знает этого, но Марк однажды трахнул Омегу во время течки. Наложница из очень дорогого, пользующегося большим доверием дома удовольствий, из тех мест, куда лорды королевства отправляются трахаться, когда их супруги беременны. Или когда у них достаточно наследников и нет желания делить семейное ложе дальше. Он знает, что его отец никогда не посещал это место, но одна из девушек пришла во дворец для гона Марка. Его мать это мало заботило. Из-за того, что Марк знает её хорошо, она, вероятно, вместо этого жалела бедную девушку. Наложница была старше Марка, опытна, красива, и в конце концов была просто тёплой дыркой, потому что это почти единственное, что Марк мог о ней вспомнить. Она изжила его гон через три дня, поцеловала в губы, несмотря на то, что сказала ему, что не целовалась: «Извини, — сказала она, — это не было частью нашей сделки, но я хотела знать, каков мой будущий король на вкус, Ваше Высочество», — и ушла в потоке шёлковых платьев и облаке аромата жасмина. После этого Марк отказался трогать ещё одну Омегу и провел свой гон в одиночестве. Боясь любви, Марк не понимает, что это значит, каково это. Он может принять это — потому что доверие Донхёка к нему хрупкое и красивое, как цветок, а цветок нельзя заставить расти, цветок можно только взрастить, но Донхёк боится, и Марк не сможет вытеснить из него эту любовь — но он не может этого понять. Марк жаждет связи не между двумя телами, а между двумя душами. Там, с двумя пальцами внутри своего мужа, он ближе к Донхёку, чем когда-либо. Он понимает, что не имеет значения, насколько глубоко он заходит, Донхёк по-прежнему мираж в пустыне, запертый в башне своего разума, отказывающийся сбросить вниз свои косы для Марка, чтобы взобраться на грёбаные стены. Эта мысль делает его немного злее, жёстче и настойчивее в своих действиях, а дыхание Донхёка становится затруднённым и нерегулярным, он не успевает за ритмом Марка внутри. — Думаешь, я никогда не трахал Омегу во время течки? — спрашивает он, и даже если тон звучит мягко и дружелюбно, вряд ли он имел это в виду. Донхёк тоже это чувствует, и он сжимает пальцы Марка, всё его тело сжимается и разжимается, он едва находит силы для взгляда. Если бы Марк коснулся его члена сейчас, он кончил бы за три движения. Марк этого не делает. — Что ты имеешь в виду… ты… — Потому что я трахал. Но это неважно, Донхёк? Поскольку мы не любовники, мы даже не друзья, мы только что поженились. К тому же мы не были женаты, когда это случилось, так что тебе не нужно злиться. Донхёк пытается оспорить, но он слишком близко, и его рот просто открывается в тихом стоне. Его губы тёмные, опухшие и скользкие, и Марк на дюйм ближе, сжимает его левый сосок, проводит рукой по бокам, заканчивает двумя движениями внутри Донхёка и быстро целует уголок его рта. Это поцелуй, больше, чем что либо ещё, из-за чего Донхёк падает на другую сторону, наконец приближаясь, склонив голову назад к краю бассейна, показывая Марку его шею и брачный укус на плече, когда Марк кусает ещё раз, во время того, как Донхёк возвращается из своей эйфории. — Ты такой мудак, — говорит Донхёк, тяжело дыша, когда он достаточно оправился от оргазма, чтобы говорить. — Это вообще правда, или ты сказал это потому, что всё ещё злишься на меня за то, что я не хочу в тебя влюбляться? — Какая разница? — отвечает Марк, пожимая плечами. Он встаёт, включает кран, чтобы тёплая вода наполняла пустую ванну вокруг них. Донхёк дрожит, пытаясь прижаться ко дну, где наконец собирается тепло, затем моргает, и ярость охватывает его лицо так быстро, что это почти комично. — Почему ты такой жалкий, Марк? Почему ты просто не можешь, — бормочет он, и его лицо сильно краснеет и светится после оргазма, — почему ты не можешь принять, что ты мне не нравишься? Неужели это так сильно задевает твою Альфа-гордость, что есть Омега, не бегающая вокруг тебя? Ну, технически эта Омега бегает вокруг него, думает Марк, и это было легко. Проблема в том, что Марк не хочет секса, не только его. Марк хочет влюбиться. Возможно, не сейчас, и Донхёк всё ещё сбивает с толку, непоследователен и беспорядочен, и всё же Марк чувствует какое-то благоговение, когда смотрит на него, он немного сияет. Он хочет упасть, но не хочет разбиться. — Ты прекрасно знаешь, что моя Альфа-гордость не имеет к этому никакого отношения. — Тогда почему ты такой привередливый? Ты думаешь, что это игра? Посмотрим, сколько раз я могу толкнуть Донхёка, пока он не разобьётся? Потому что я не знаю, понимаешь ли ты, но я всегда выигрывал. Каждый раз, когда мы играли в игру. — Играл бы ты в этот раз? — спрашивает он, но Донхёк отступает, позволяя себе погрузиться в быстро наполняющуюся ванну. Аромат лаванды наполняет воздух, смывая запах секса, но не беспокойства Донхёка. — Не делай этого с собой, — предупреждает он, хотя для Марка это больше похоже на то, что он просто говорит: «Не делай этого со мной». — Тебе не победить меня, Марк. Я разобью твое сердце. — Знаешь, всё когда-то происходит впервые. — О, да, так и есть, но мой первый раз уже был, и я усвоил урок. Любовь — это обман, и я не хочу иметь с ней ничего общего. — Кто это был? — говорит Марк, подвигаясь вперёд, пока его колени не расставлены по обе стороны коленей Донхёка, заставляя того обращать на него внимание, заключая его в клетку, но не касаясь его физически. — Кто так разбил твое сердце, что ты не даешь мне шанса? Улыбка Донхёка горькая. — Какая разница? — он отвечает, пожимая плечами, повторяя предыдущий ответ Марка. — Что ты хочешь от меня, Марк? Я стараюсь изо всех сил, клянусь, я отдаю тебе свою преданность, я подчиняюсь тебе, когда ты этого заслуживаешь, я отдаю тебе свои лучшие года. Ты не отдаёшь себя мне, ты отдаёшься нашим странам, — думает Марк. Проблема в том, что я начинаю думать, что хочу тебя только для себя. — Иногда мне кажется, что ты продолжаешь играть со мной только потому, что можешь, — вздыхает Донхёк, закрывая глаза и позволяя себе погрузиться глубже, пока половина его лица не окажется под водой, а верхняя губа не будет выглядывать из-под поверхности. — Просто потому, что ты хочешь показать мне, насколько я слаб по сравнению с тобой. — Это не так. — Почему? Зачем ты это делаешь? Я уже весь твой, почему ты хочешь, чтобы я дал тебе больше? Это самый важный вопрос. Губы Донхёка в форме сердца потрескались, и Марку хочется целовать их снова и снова. Он не поцелует, пока Донхёк тоже этого не захочет. — Потому что ты мне нравишься, — говорит он, и это самая честная правда, которую он когда-либо говорил своему мужу, самая обнажённая, самая опасная и самая устрашающая. — И если я тебе не нравлюсь, то ничего страшного. Я докажу тебе. Я тебе тоже понравлюсь.