honeymouthed and full of wildflowers

Драки с Юкхеем всегда сложны настолько, насколько и легки. Легки, потому что Марк и Юкхей — Минхён и Сюйси — спарринговались вместе с шести лет, и Марк знает каждое движение, каждую привычку, каждую причуду техники Юкхея — как он ставит ноги на землю, как он наклоняет своё тело, его любимые способы атаки и промежуток времени, который требуется ему, чтобы сменить защиту. Марк смотрит на Юкхея и видит своего лучшего друга, его сильные стороны и его фатальные недостатки, куда надо целиться и где защищаться. Сложно, потому что Юкхей знает Марка точно также. Но это даже забавляет. Марк и Юкхей сражаются не для того, чтобы доказать, кто сильнее, а для того, чтобы показать себя, дополнить друг друга. Они знают друг друга достаточно хорошо, чтобы драка превратилась в танец, в вальс под песню тяжёлого дыхания, глухих столкновений и голоса ветра, шевелящего деревья в лесу. Танец, в котором цель каждого движения — каждого выпада, каждого удара и каждого парирования — не пролить кровь, а написать новую историю. Сегодняшняя история, думает Марк, отшатываясь от безжалостных атак Юкхея, поскользнувшись из-за скопления сухих листьев и грязи поляны, закончится не очень хорошо, но всё же её стоит рассказать. Юкхей делает полшага назад, чтобы отвлечь Марка, и встает в защитную стойку, прежде чем снова сделать выпад. Его меч падает, как дубинка, в направлении груди Марка. Вместо этого он приземляется на плоскую поверхность лезвия меча Марка и скользит по краю к рукояти, когда Марк наконец начинает говорить. — Думаю, мне нравится Донхёк. Тело Юкхея предает его ещё до того, как он успевает изменить выражение лица, и Марк использует эту долю секунды замешательства, чтобы ударить пятками о землю и броситься на Юкхея, выбивая меч из его руки, пока его лучший друг падает на землю посередине поляны. — Блять! — Юкхей кричит, падая на землю. Марк устало смеётся и роняет меч. — Думаю, это три победы для меня и одна для тебя, — говорит он, заставляя Юкхея пристально смотреть на него. — Ты ёбаный жулик! — Осторожно, Вонг, иначе мне придётся снять твою единственную победу за сквернословие. — Ты сукин сын, — продолжает Юкхей, переключаясь на язык своей матери, чтобы оскорбить всю династию Марка. Марк выучил этот язык, только чтобы оценивать живость и творчество ругательств Юкхея. Он садится на корточки рядом со своим лучшим другом и вытирает пот с лица. Над их головами из-за облаков сияет тонкое кольцо света, всё ещё слишком бледное и холодное, чтобы пробиться сквозь утренний туман. — И что это за херня «Мне нравится Донхёк»? Я думал он, цитирую: заноза, которую ещё поискать надо, палка, постоянно вонзавшаяся в твою королевскую задницу, что он самый отвратительный и подлый маленький негодяй из всех известных земель. Марк не отвечает. Он хватает Юкхея за руку и поднимает его, морщась, когда Юкхей вытирает грязь со своих ладоней о тренировочную блузку Марка. — Он так хорош в постели? — спрашивает Юкхей, поворачиваясь в поисках своего меча. — Другого объяснения нет, я сомневаюсь, что его личность настолько улучшилась всего за несколько месяцев, если только у тебя нет волшебного члена, который заткнёт его навсегда, или у него волшебная задница, которая… Юкхей внезапно останавливается, чтобы посмотреть на Марка, и тут Марк понимает, что краснеет. — Он действительно так хорош в постели? — спрашивает Юкхей, надуваясь. Марку хочется снова толкнуть его в грязь, но даже терпению Юкхея есть предел, и он намного выше Марка. Он может парировать сильнее, если захочет. — Дело не только в этом, — бормочет он в конце. Юкхей вращает своим мечом. — Значит, он всё-таки хорош в постели. — Ты ведь понимаешь, насколько неуместно говорить о нём с тобой в таком ключе, верно? Ты будешь видеть его за обедом, а затем ты будешь думать о том, как я его трахаю, и, зная тебя, у тебя встанет. И тогда у меня не будет выбора, кроме как казнить тебя. Марк ожидает, что Юкхей рассмеётся, громко и безудержно, но Юкхей хмурится, его взгляд на мгновение теряется, запах обостряется. — Если я должен быть полностью честен с тобой, я всегда думал, что он нуждается в члене. Я не знаю, как ты до сих пор не дал ему этого после того, как он унижал тебя в детстве. Марк позволяет мечу упасть на землю. Он разрывается между согласием и ударом по лицу Юкхея. — Он мне очень нравится, — говорит он в конце. — Господь Боже, он мне нравится больше, чем его сестра. Только когда он это говорит, он осознаёт, насколько это правда. Он ухаживал за Донсун, держал её за руки и целовал её мягкие губы, потому что это был его долг, но он тренировался, пока его руки не начинали кровоточить, чтобы драться с Донхёком, и он делал это для себя. Он делал это для Донхёка, чтобы доказать ему, что Марк достоин — чего он тогда не знал, но теперь он понимает, что, возможно, он всё время доказывал, что достоин внимания Донхёка. Ну, пытаясь проявить себя в драке и капитально проигрывая. — Но почему? — настаивает Юкхей. По той же причине, почему он всем нравится. Потому что он сияет. Потому что он сильный, непреклонный и такой красивый. Потому что он добр ко всем, кроме меня, и потому, что он храбрый, умный и преданный. Потому что он всегда был лучше меня во всём. И я пытался, всю свою жизнь пытался быть лучше принца Южных Островов Донхёка, чтобы доказать ему, что могу быть равным, и не знаю, смогу ли когда-нибудь стать таковым, но я хочу. Я хочу этого сияния. Я хочу забрать его себе. Я хочу, чтобы он погубил меня. Сильнее, чем сейчас. — Он мне просто нравится. Я чувствую себя таким безнадёжным и глупым, но он мне так нравится, Хей. — В таком случае, хорошо, что вы поженились… Верно? Марк смотрит вниз, на свои грязные ботинки и дыру в штанах, оставшуюся после падения. Он глотает туман, прежде чем ответить. — Я не нравлюсь ему. Ни капли. — Оу. Ну, дело не в том, что Донхёку не нравится Марк. Скорее Донхёк никогда не говорил о том, что ему не нравится Марк. — Он сказал, что не хочет влюбляться. Что нам не нужно влюбляться, чтобы сохранить брак… Юкхей вздыхает и наклоняется, чтобы забрать меч Марка, вероятно, понимая, что время их спаррингов закончилось. Солнце становится теплее с каждой секундой, наконец, впервые после недели безжалостного дождя, украсив лес своим светом. Уже должно быть середина утра, а это значит, что Марку нужно вернуться в замок и освежиться, если он не хочет опаздывать на обед с семьёй и мужем, после которого состоится встреча с принцем Джемина из Империи На — и одна эта мысль заставляет его вздрагивать от досады. — Может, мы вернёмся? — говорит Юкхей, и Марк просто пожимает плечами, потому что на самом деле это не было вопросом, им нужно вернуться. Он позволяет Юкхею нести свой меч, пока они следят за своими шагами назад по лесной тропинке, пока они не покинут старую холодную тень деревьев и не перейдут к росистой траве полей, окружающих тренировочную площадку. — Знаешь, — говорит Юкхей, нарушая тишину, созданную только их шагами и шелестом ветра, — я тут подумал. — Бывает иногда, — отвечает Марк, ведя их по короткому пути по коридорам. Казармы и тренировочные поля, обычно такие беспокойные и разрывающиеся от резких криков и тяжёлых шагов солдат в полных доспехах, пусты. Учения были приостановлены из-за дождя, и во всем районе очень тихо, впервые в жизни Марка. Юкхей тоже должен это чувствовать, и его обычно громкий голос переходит в нервный шепот. — Я пытаюсь дать тебе ценный совет, Марк, не будь мудаком. И Марк поражённо поднимает руки, потому что, ну, он может быть и мудак, но ему нужен совет. — Я весь во внимании. — Просто потому, что ты не нравишься своему мужу… — Погоди, он никогда не говорил, что я ему не нравлюсь, — торопливо бормочет Марк, и Юкхей закатывает глаза. — Это то, что ты сказал, но ладно. Просто потому, что твой муж не хочет влюбляться в тебя, не значит, что этого не может случиться. — И как? — Ну, если подумать, это действительно имеет смысл. Донхёк — Омега, который всю свою жизнь был альфой и женился на тебе, как только инициировался. За ним, должно быть, никогда не ухаживали должным образом. Ни разу в жизни. Шаги Марка замедляются, пока он полностью не останавливается. Слова Юкхея захватывают весь его мозг, нарушая моторику. — Ты действительно так думаешь? — он спросил. — Но у него был жених, значит, он был… — Вероятно, это он был тем, кто ухаживал, — Юкхей чешет затылок. — Послушай, я не знаю, что случилось с твоим мужем, — и перед глазами Марка вспыхивает воспоминание о кислом, почти испуганном лице Донхёка, когда он говорил о своей первой любви, — но моя сестра — Омега. И это как… им нравится, когда о них заботятся, понимаешь? Они чувствуют себя в безопасности, им становится лучше. А с историей Донхёка… Поскольку все думали, что он Альфа, я сомневаюсь, что он когда-либо испытывал это. Он не знает, каково это, он может даже не знать, что ему это нужно. Юкхей снова пожимает плечами, руки, не держащие мечи, размахиваются, пока он пытается объясниться, но Марк в редкий, благословенный момент ясности понял его очень хорошо. На мгновение он чувствует себя не виноватым, потому что это не его вина, но ему становится очень, очень грустно, потому что он понимает, что никто никогда не делал Донхёка счастливым — никто никогда не знал, как сделать Донхёка счастливым. И Юкхей прав, Донхёк, вероятно, не знает самого себя. Он жаждет, но даже не знает чего. — Юкхей, — бормочет Марк себе под нос, — на этот раз ты не ошибаешься. Юкхей усмехается, фыркает: «скромный ответ» и снова поворачивается к воротам, но затем внезапно останавливается. — Ты это слышал? — Что? — Это было похоже на… Но тогда это слышит и Марк. Шипение. Крик стрелы перед попаданием в цель. — Коридоры для стрельбы должны быть закрыты, — шепчет Юкхей, глядя на Марка, — верно? Марк кивает. Приказ отца Юкхея. Даже у Марка и Юкхея нет разрешения находиться здесь, поэтому они решили тренироваться в лесу, вместо того чтобы рисковать публичным выговором перед собственными солдатами. Что ж, они не были бы наказаны очень жёстко, но, зная Короля и генерала Хвана, они обязательно были бы наказаны. Ещё одно шипение, ещё один глухой удар, когда стрела попадает в цель. Юкхей бросает в Марка тренировочный меч. Он тупой, но достаточно большой и тяжёлый, чтобы ранить, и они оба хорошие фехтовальщики, этого достаточно, чтобы справиться с любым возможным нарушителем. Это должны быть нарушители, потому что ни один из стражников дворца не осмелился бы ослушаться прямого приказа капитана дворцовой стражи. Они тихо движутся, огибая высокий забор, окружающий место для стрельбы, пока не оказываются на краю. Там стоят две фигуры, на самом дальнем расстоянии от мишени, которое было бы трудным даже для Марка. Первый держит лук, второй — меч. Марк даже не смотрит на вторую фигуру — он не слышит, как Юкхей издаёт мягкое проклятие, прежде чем направиться туда, чтобы обезоружить человека с мечом, и он не слышит короткого волнения, удивлённого вздоха и гневных слов. У Марка есть только глаза, уши и кровь, которую он прольёт из-за мальчика, держащего лук. Он сразу узнает, даже если с тех пор, как он в последний раз видел это собственными глазами, прошли годы. Элегантность его осанки, идеальные линии, которые его руки, плечи и ноги рисуют на фоне бледного утреннего света, как будто он всего лишь продолжение лука, как будто лук был изобретён только для того, чтобы быть продолжением его тела. Донхёк с Южных Островов. Он натягивает тетиву, как будто она сделана из мягкого шёлка, и делает её такой лёгкой, такой естественной. (И Марк вспоминает, что когда ему было двенадцать, он пошёл на свой первый турнир по стрельбе из лука в Коралине, на Южных Островах. Сладость сахарной ваты, солёность, которая, казалось, пронизывала воздух, так близко к морю, кислинка от пота и потерь. Голод толпы, славы, победы. Джонни лучник от Долины, а молодой О Сехун — от Империи На, и Марк вспоминает, как они оба стояли перед мишенями, каждый из них долгое время измерял ветер, рассчитывал, молясь, чтобы их руки перестали дрожать, мышцы сокращались, лица искажались в гримасе, как соляные статуи в конце времён. Они оба почти каждый раз попадали в яблочко Но на Островах форма важнее содержания. Донхёк представлял Острова, и тогда, как и сегодня, он едва взглянул на цель, прежде чем пустить стрелу, позволив миру содрогнуться и сжаться вокруг него, вся вселенная пыталась уместиться в один момент. Донхёк даже не держал форму. Он просто стрелял — как если бы он был ничем иным, как продолжением лука, как будто лук был изобретён только для того, чтобы быть продолжением его тела — как будто он был сыном Бога Солнца. Он выстрелил после доли секунды красоты. Он попал в яблочко. Снова и снова. Он выиграл турнир, даже не прицелившись.) Солнце на мгновение застревает в клубке золотых волос Донхёка, и Марк морщится и закрывает глаза от внезапного сияния, как раз в тот момент, когда Донхёк выпускает стрелу. Ему не нужно смотреть, чтобы понять, что он попал в яблочко.

***

Удивительно, но именно Юкхей тот, кто злится. — Вы хоть представляете, что могло бы случиться, если бы кто-то другой, кто-нибудь ещё, нашёл вас здесь, а не мы? Понимаешь, Чону? Чону смотрит вниз, пытаясь стать маленьким — довольно трудный подвиг для человека его роста. — Мне очень жаль, — пытается сказать он, но Юкхей в ярости прерывает его, едва сдерживая крик. — Не только эта зона была запретной, но и принц — Омега тоже запретный. Ему не разрешается прикасаться к любому виду оружия, ему не разрешается находиться в запретных зонах, чтобы практиковаться с любым видом оружия, и ты должен был не помогать ему, а наоборот запретить! Ким Чону, один из лучших рыцарей во всей гвардии дворца, быстрый на ногах, тяжёлый в своём мече, достаточно опытный, чтобы обеспечивать безопасность принца-консорта, сжимается. Марк понимает, что он будет плакать. Если это будет продолжаться, Чону сломается и заплачет перед ними. Марк мог бы положить этому конец, но у Юкхея есть все основания для гнева. Если бы кто-то другой обнаружил, что они так вопиюще и беззастенчиво неуважительно относятся к приказам лорда-командующего, Донхёк, конечно, получил бы выговор, и его свобода была бы определённо ограничена, но Чону потерял бы своё место в гвардии, своё достоинство, своё будущее, всё. И он знает, он прекрасно это знает — вот почему он трясётся, вот почему он сглатывает, надеясь вместе с узлом в горле вытеснить слёзы. И всё же он предпочёл выполнить просьбу Донхёка. (Марку до боли понятно, что это была идея Донхёка.) Марк игнорирует Чону и Юкхея, чтобы посмотреть на Донхёка. Принц всё ещё стоит на огневом рубеже, его плечи квадратные, рот сжат в тонкую линию, челюсть напряжена, голова ровная, подбородок поднят, как будто он жертва, готовая встретить свою трагическую судьбу. Он идет к краю обрыва со всем достоинством, которое он оставил. Такое самодовольно-храброе отчаяние бесит Марка до чёртиков. Он хочет огрызнуться на своего мужа, спросить его, гордится ли он тем, что навлёк неприятности не только на себя, но и на Чону, и всё это ради собственного развлечения. Марку нравится Донхёк, но он тренировался с Чону годами, и помимо чувства предательства и разочарования, которое он испытывает сейчас по отношению к одному из самых многообещающих и глупых новобранцев Долины, он не может думать о том, что могло случиться с Чону, если бы кто-то другой нашёл их раньше Марка и Юкхея. И это была бы вина Донхёка. — Сколько раз? — спрашивает он, и Чону открывает рот, чтобы ответить, подчиниться приказу Альфы — слишком поздно, он должен был говорить, пока его не поймали с поличным, — но Марк прерывает его, не сводя глаз с Донхёка, чтобы не было никаких сомнений в том, кто должен отвечать на вопрос. — Я разговариваю не с тобой, Ким Чону. И тебе лучше помолчать. Сколько раз, Ваше Высочество? — повторяет он, используя титул, который так любит использовать Донхёк, когда хочет показать дистанцию между ними. Пальцы Донхёка сжимаются вокруг изогнутой поверхности лука. Он отчаянно держит его, как ребёнок, который боится, что кто-то заберёт его игрушку, и изображение разрывает гнев в сердце Марка. — Сколько раз? — снова спрашивает он. — Дважды с Чону, — в конце отвечает Донхёк. — А без Чону? Донхёк смотрит вниз и не отвечает. Конечно, он не отвечает. Чону должен был присматривать за ним, и это ужасно, что он помог ему нарушить закон, вместо того, чтобы сообщать обо всём Марку, как он должен был. Если они добавят тот факт, что он пару раз позволил принцу ускользнуть из его пальцев — потеря позиции в гвардии была бы последней из его проблем. Изгнание — наиболее вероятный исход. Марк может чувствовать гнев Юкхея и вину Чону, и всё же, несмотря на их связь, он не может почувствовать, о чём думает Донхёк — его поведение кричит в оскорблении, но он всё ещё цепляется за лук как за спасательный круг, как будто он скорее выстрелит в кого-нибудь, чем позволит забрать лук у него. (И они, в конце концов, смогли бы это сделать, но первый, кто попытается, умрёт ещё до того, как получит шанс прикоснуться к Донхёку.) — Юкхей. — Да, Ваше Высочество. — Забери Чону с собой и сторожи у ворот. — Что? Просьба Марка встречается с вежливым замешательством, но он просто жестом показывает Юкхею, чтобы тот подошёл ближе. — Отведи Чону, отругай его, пригрози забрать его серебряный плащ или понизить его до оруженосца, делай всё, что хочешь, но прислушивайся к людям, и если ты услышишь, что кто-то подходит, подай голос. Глаза Юкхея сужаются, голос звучит шёпотом, который слышит только Марк. — Что ты собираешься делать, Марк? — Мне нужно поговорить с мужем. Наедине. И Марк не самый напористый Альфа. Он мягок, терпелив и очень понимающий. Он садится со своими солдатами и делится с ними едой, бёдра к бёдрам, он спрашивает их об их семьях и их близких, об их мечтах или их мнении о сложной военной стратегии. Ему не всё равно. Он заставляет людей воспринимать его как одного из них, этого скромного, приземлённого принца, который помнит имена своих младших братьев и сестёр. Он не повышает голоса, не унижает своих подданных, и вся армия его слепо любит. Но Марк также Альфа, не простой Альфа. Он Альфа всей страны, и никто не скажет ему «нет». Юкхей это понимает. Он делает шаг назад, коротко кланяясь, чтобы угодить внутреннему Альфе Марка, чтобы показать свою преданность. Внутренний Альфа Марка действительно доволен. — Как скажете, Ваше Высочество, — Юкхей поворачивается к Чону. — Ты слышал принца? Пошли. Чону кивает, всё ещё дрожа. Они оба поворачиваются, чтобы уйти. — А, и ещё, Юкхей? — Да? — Оставь мечи здесь. Марк ждёт, пока Юкхей и Чону не исчезнут, прежде чем повернуться к Донхёку, который всё ещё цепляется за лук, как будто он каким-то образом может спасти его от гнева Марка. — Положи. Донхёк на мгновение колеблется, но впервые он подчиняется вместо того, чтобы жаловаться. Он приседает и кладёт лук рядом с почти полным колчаном. Когда Марк прищуривается, он может видеть стрелы, заполняющие центр мишени — две или, может быть, три, так близко, что они могут стать одной. — Подойди ближе. Донхёк дрожит, но, опять же, не протестует. Марк быстро понимает, что это потому, что он ошибается. И он знает. Донхёк, который дрался бы как животное, если бы подумал, что кто-то его обвиняет, покорно идёт к нему, готовый принять наказание. Он выглядит бледным под этим холодным, нервным солнцем, худым и унылым. На нём одна из тёмных накидок Марка, расстёгнутая поверх одной из его тонких шёлковых блузок, и он съёживается в ней, когда руки Марка тянутся вперёд, чтобы застегнуть пуговицы одну за другой. — Ты не должен стоять на морозе, ты болел недавно, — говорит Марк нейтральным голосом, обхватив лицо Донхёка руками. Тебя вообще не должно здесь быть. Что мне теперь делать с тобой? Донхёк сглатывает — Марк чувствует, как его горло движется под ладонями — и смотрит вверх, глядя на Марка большими виноватыми глазами. Врач был прав. Он похож на птицу, маленькую летнюю птицу, пойманную в объятия Марка, весь в биении сердца, страхе и с огромным желанием летать. Марк мог наказать его за то, что он сделал сегодня. У него есть авторитет, у него даже есть причины. Как бы его родители ни любили Донхёка, как бы обе страны ни любили Донхёка, своего золотого принца, медоносного и полного полевых цветов, он по-прежнему Омега, который не знает своего места, и если Марк позволит своей паре не уважать его, то как он должен править страной? О, Марк может притащить его домой за волосы, он может отрезать ему крылья и запереть его в клетке, навсегда выбросив ключ. И Донхёк будет только его, тёплое тело, в которое можно возвращаться каждую ночь, сладкий рот, поющий его имя, и Марк наполнит его своим семенем, к чёрту любое воспоминание о его прежней жизни, его независимости, любой мысли о восстании, — и разве это не то, чего хотел Донхёк? Ни любви, ни даже дружбы, просто их тела вместе, как животные в тепле, делая то, для чего они были сведены. Он наклоняется, глядя на губы Донхёка. Если бы он поцеловал сейчас, Донхёк сказал бы ему нет? Может ли Донхёк сказать Марку «нет» сейчас или в любой другой момент? Чего ты ждешь? Эта мысль крутится в его голове как сладкий, ядовитый момент, но Марк уже знает, каков Донхёк на вкус — как развалины, слава, золото и ещё раз развалины. Он отпускает его — он заставляет себя отпустить его, и Донхёк отступает, беспорядочно падая на задницу. Он смотрит на Марка и выглядит напуганным, что заставляет Марка стыдиться. Он этого не хочет. Он никогда этого не хотел. И, может быть, этого хочет Донхёк, может быть, это то, чего он хотел с самого начала, с их прерванной брачной ночи, из-за его отказа пить цветочное вино. Может быть, Донхёк хочет, чтобы его использовали — и Марк задаётся вопросом, спрашивает себя, кто использовал его раньше, кто заставил его думать, что это то, чего он мог желать, — но Юкхей прав, и Донхек действительно не знает, чего он хочет. Марк знает. — Ты не собираешься извиняться, Донхёк? Ты должен, если хочешь получить прощение. Донхёк прикусывает нижнюю губу, смотрит на Марка с призраком неповиновения, преследующим его глаза, и стыда, окрашивающего его щёки, и вины, расцветающей в его груди. — Мне очень жаль, — говорит он, такой послушный, такой покорный, такой непохожий на мальчика, которого любит Марк. — Пожалуйста, прости меня, Альфа. Что-то трепещет в груди Марка — это похоже на победу, это похоже на разорение. Марк прогоняет это чувство. — Возьми меч, — говорит он, и Донхёк смущённо моргает. Марк кидает ему меч Юкхея. Он берёт свой. Донхёк снова смотрит на него, стоя на коленях, его губы розовые и мягкие, его глаза большие, и Марк не понимает, как он мог думать, что выглядит недостаточно Омегой. Альфа Марка хочет его — инстинкт, бурлящий в его груди, хочет разорения, хочет погубить его и быть погибшим в ответ. Марк хочет. Он хочет золото. — Возьми меч, — повторяет он, — и если хочешь моего прощения, то победи меня.