honeymouthed and full of wildflowers

Губы Донхёка нетерпеливые, неуклюжие. Несмотря на все храбрые слова, на всю свою уверенность в себе — его губы прижимаются к губам Марка слишком сильно, как будто он умирает от этого желания — когда они целуются, Донхёк, кажется, не знает, что делать. Он спотыкается, руки дрожат в том месте, где они сцеплены на затылке Марка, а затем Донхёк пытается убежать — он пытается уйти от поцелуя, который сам начал. Марк ему не позволяет. Ты не можешь этого сделать, хочет он сказать, ты либо хочешь поцеловать меня, либо нет. Так что он находит губы Донхёка, как только они разъединяются, толкая его назад, пока его спина не сольётся со шкафом, и целует его. Поцелуи стрекозы, неуверенные, поверхностные и короткие, просто губы к губам, пока руки Марка бегают по бокам Донхёка, уговаривая его расслабиться. Донхёк держится за него, руки скользят по затылку Марка к его спине, цепляясь за ткань, словно это спасательный круг. И он целует в ответ, сначала застенчиво — так нехарактерно осторожно и настороженно, так не по Донхёковски, как будто он не делал этого так долго, что, возможно, забыл, как делать это правильно — медленно, обретая уверенность со временем, тая под губами Марка. Марк задыхается, когда облизывает губы Донхёка и обнаруживает, что они раскрылись для него, и вместо этого он встречает язык Донхёка. Донхёк тоже задыхается, высоко и воздушно, и оттуда начинается пламя, беспорядочное и неуверенное, они оба слишком нервничают, чтобы вести поцелуй, и слишком не хотят ждать, встречаясь без изящества, без техники, просто выдыхая в рот друг другу, когда становится слишком много, и им приходится притормозить. Донхёк не сразу становится сладким. Его губы солёные, как пот, а во рту металлическое покалывание, может быть, кровь, и Марк знает, что сам должно быть на вкус, как пылинки, окружающие их, и как грязь снаружи. Но когда их языки сталкиваются, он чувствует озон и влажную траву, как поля после дождя на рассвете, ветер и, наконец, солнце, пробивающееся сквозь туман, и когда Донхёк мычит в поцелуе, его голос сочится на языке Марка, и это, конечно же, сладкий ожог мёда и руин. Донхёк расставляет ноги, чтобы освободить место для Марка, и Марк подходит ближе. Он упирается в член Донхёка, бёдра больше расторопно двигаются, чем толкаются, и звук, который издает Донхёк — наполовину задыхающийся острый звук — то, как он царапает ногтями лопатки Марка, рвёт ткань, то, как волна его запаха окрашивается возбуждением, как цветы, горящие на костре. Это Донхёк, и его тело честное, податливое, гостеприимное и нуждающееся, и это побуждает Марка целовать его сильнее, прижимаясь зубами к губам Донхёка, и рукой к челюсти Донхёка, пока Донхёк трётся об ногу Марка, тепло между их телами. Марк смутно осведомлён о людях, ожидающих их снаружи, о том, что ему придётся предоставлять объяснения и извинения, которых у него нет — я просто хотел подраться с ним, вы даже не представляете, насколько он горяч, когда угрожает кого-то порезать пополам — но затем Донхёк сильно прикусывает нижнюю губу, бёдра об бёдра, запах сгущается, как сахар в горшочке, превращается в солёную карамель, и Марк понимает, что если они продолжат, они оба пойдут в эту старую пыльную кладовку, которая пахнет потом других людей и устрашающими феромонами, которые могут испускать только кучка взрослых Альф и половина дворцовой стражи, стоящей за этой тонкой стеной. Донхёк заслуживает большего, а Марк… Марк заслуживает ответов. Глаза Донхёка зажмурены, брови нахмурены, губы поджаты, он вздыхает, когда Марк отпускает его, и Марк хочет вернутся, но не может. Ему есть о чём спросить, и он так боится ответа — но всё же он принц, ему нужно быть храбрым, он не может бояться. Он целует Донхёка в щеку, в веки и висок. В последний раз целует обожжённые золотые волосы Донхёка и зарывается носом туда, где Донхёк пахнет опавшими листьями и влажной землёй, потом, грязью и полевыми цветами, цветущими на холмах в неподходящее время года. Донхёк глубоко скулит и снова поворачивается лицом к Марку. — Подожди, — говорит Марк, прикладывая палец к губам Донхёка, чтобы остановить его. — Подожди. Донхёк смотрит на него, и его глаза остекленевшие, но настороженные, и Марк знает, что сейчас он расстроится. Но он должен спросить. — Я… я думал, что ты не хочешь меня целовать, — говорит он себе под нос, почти желая, чтобы это было слишком тихо, чтобы Донхёк не смог расслышать. Марк мечтает забрать свои слова обратно, потому что он не может… он не может — он уже готовится к тому, что Донхёк снова разобьет его сердце. Как и ожидалось, Донхёк сразу же открывает глаза. Он корчится в объятиях Марка, но, по крайней мере, не выглядит рассерженным. — Это не так. — Он прищуривается, и, поскольку он Донхёк, ему удаётся одновременно вести себя застенчиво и раздражённо. — Неужели мы правда должны говорить об этом сейчас? — Да, я думаю, что нам… Нам нужно. Ты мне нравишься. Ты знаешь это. И ты сказал, что я тебе не нравлюсь, поэтому я хочу узнать, почему ты передумал и поцеловал меня. Донхёк хмурится, лицо его напрягается, он выглядит загнанным в угол, свирепым и готовым снова разбить Марку сердце, поэтому Марк паникует и снова наклоняется, чтобы получить последний украденный поцелуй, мягкий и долгий, захватывая нижнюю губу Донхёка между своей губой и посасывая её, чтобы заткнуть его, чтобы он перестал причинять ему боль. — Тебе это нравится, не так ли? — говорит он, как только отпускает Донхёка, потому что не может позволить ему первым заговорить и сказать какую-то чушь. Он хочет, чтобы Донхёк не мог отрицать. Он хочет, чтобы Донхёк сказал ты мне тоже нравишься. — И все же я тебе не нравлюсь? — Ты думаешь так на протяжении всей жизни, — вместо этого бормочет Донхёк. — Разве это не так? Донхёк смотрит на лицо Марка, на его челюсть, нос и брови, его взгляд такой тяжёлый и сосредоточенный, Марк почти чувствует его на своей коже. Он снова смотрит вниз, прежде чем заговорить, краснея. — Ты мне нравишься, — говорит он очень тихо, голосом секретов и признаний вины. — Я знаю, что ты не веришь, но ты мне нравишься, поэтому я поцеловал тебя. И да, мне понравилось. Марк хочет почувствовать себя счастливым, облегчённым, почти наслаждённым чистой честностью в словах Донхёка. Донхёк не стал бы лгать об этом. Ли Донхёк многогранен, но он никогда не был лжецом. Его рот не может лгать, его глаза не могут лгать, и его запах тоже не может лгать, и Марк чувствует, как он сгущается, как полуденное небо после летнего пожара, дым превращает воздух в туманно-серый, горячий и пахнущий, как сгоревшие цветы. — Но ты этого не хочешь, — заключает за него Марк. — Почему? — Я… я не думаю, что это хорошая идея… Для меня это может закончиться не очень хорошо, если я позволю себе такую роскошь. Кто-то стучит в дверь, прежде чем Марк успевает спросить, что он имеет в виду — ему отчаянно нужно знать, что имеет в виду Донхёк. Они оба подпрыгивают, поражённые, и Марк раздражённо шипит: «Не сейчас!» Но затем он слышит, как Юкхей откашливается, и, когда он поднимает взгляд, Чжоуми, дворцовый Мастер Меча, стоит рядом с ним с грозным видом. — Извините, что прерываю вашу маленькую выходку, Ваше Величество, но король требует вашего присутствия во дворце. — Король может подождать, это... — Это чрезвычайно важный вопрос. Принц Империи На встретил посланника, прибывшего с границы. Мы не осведомлены о содержании, но принц сообщил королю о своём решении немедленно покинуть дворец. Марк проклинает Джемина из Империи На и Империю На, Юкхея, Чжоуми, его отца и даже себя. Он немного проклинает Донхёка, в уединении собственного разума, где слова не могут причинить никому вреда, потому что его муж, кажется, имеет всю удачу на его стороне, когда дело доходит до ухода от вопросов Марка. — Дайте нам минутку, — напряжённо отвечает Марк. — Ваше Величество… — Минуту! Чжоуми сжимает губы в жёсткой линии неодобрения, но Марк дерзко смотрит в ответ, поэтому мужчина, наконец, разворачивается и уходит, забрав с собой Юкхея. — Минута, — повторяет Чжоуми, как предупреждение, закрывая за собой дверь и оставляя Марка наедине с очень уставшим, запыхавшимся Донхёком. Марк закрывает глаза, пытаясь взять себя в руки. Он чувствует ладони Донхёка в своих волосах, он пропускает непослушные пряди между пальцами в жалкой попытке исправить его вид. — Мне действительно нужно идти, ты их слышал… — бормочет он, и Донхёк кивает. — Конечно. — Обещай мне, что мы поговорим об этом, — говорит Марк, ища подтверждения в глазах Донхёка. — Я не… Пальцы Марка обвиваются вокруг его шеи, приподнимая лицо, и Донхёк заметно вздрагивает от прикосновения, связь между ними покалывает. — Я умоляю тебя, Донхёк. Тебе не нужно рассказывать мне всё, но ты сказал мне, что я тебе не нравлюсь, и я пытался… Я пытался уважать твоё решение и давать тебе пространство, но теперь ты поцеловал меня, и я запутался. Ты сказал, что пытаешься защитить себя, но я ничем не смогу тебе помочь, если ты закроешься. Обьясни мне всё, — Он наблюдает, как решимость Донхёка рушится, пока он слегка не кивает. — Обещаешь? — спрашивает Марк, его большие пальцы рисуют круги на шее Донхёка, не давая ему отвести взгляд. — Обещаю. — Тогда увидимся позже? — Я буду в спальне. Марк прикусывает нижнюю губу, обнаруживая, что она опухла, как губы Донхёка. — Донхёк, — говорит Марк, — ты можешь мне не верить, но я на твоей стороне. Мы на одной стороне теперь. — Я на своей стороне…. — Пытается сказать Донхек, и Марк целует его в последний раз, захватывая дух, настойчиво целуя его в губы, потому что действия говорят громче, чем слова, а Марк хочет, чтобы его поцелуи значили: «На любой стороне, на которой ты захочешь быть — я буду с тобой». — Ваше Величество, прошло две минуты. Марк в последний раз целует Донхёка в губы. — Да, иду.

***

Одна из слуг Джемина поднимает взгляд, когда Марк входит в комнату без предупреждения, всё ещё одетый в тренировочную одежду и с самым холодным выражением лица, на которое он способен. При этом Марк выглядит достаточно вежливым, чтобы пообщаться с королевской семьей. — Не могла бы ты позвать своего Господина? Омега хмурится, явно готовая пожаловаться на нарушение этикета, но сам принц Джемин появляется под аркой, соединяющую гостиную со спальнями. Он выглядит рассеянным, слишком нервным, чтобы вызвать обычную ауру собственной важности, которую он обычно носит вокруг себя, но всё же берёт себя в руки, когда видит Марка. — Оставь нас, Юджин, — говорит он, и слуга хмурится ещё сильнее. — Ваша безопасность, принц… — Я до сих пор остаюсь уважаемым гостем этого дома. Мне нет смысла бояться Принца Долины, не так ли? В его глаза возвращается немного его обычного состояния, когда он ухмыляется Марку. Девушка, Юджин, бросает на своего принца предупреждающий взгляд и встаёт, коротко говоря: «Я буду в другой комнате, если понадоблюсь, Ваша Светлость». Джемин смотрит, как она уходит, прежде чем плюхнуться на один из диванов. Марк замечает, что он уже одет в зимнюю одежду — сапоги на меховой подкладке, толстые брюки, шерстяная накидка с вышитыми золотом львами Империи на груди — вероятно, в преддверии суровых холодных снегов на границе. Он задаётся вопросом, остановится ли Джемин на Пике Кондора, его графстве, прямо у дверей королевства Марка, прежде чем отправиться в Империю. — Так что же привело нашего очень занятого наследного принца к моим скромным покоям? — спрашивает Джемин, и Марку приходится сдерживать себя от фырканья, потому что комната, выделенная Джемину в силу его роли посла и принца Империи, совсем не скромная. Кроме того, это не его комната или его покои, и Марк не его принц. — И прямо после тренировки, — продолжает Джемин. — Понимаю. Это должно быть что-то очень срочное. — Это должно быть что-то срочное, если Вы уезжаете вот так, полностью игнорируя наше прошлое обещание поужинать вместе, принц Джемин. Аромат Джемина на мгновение кислит, когда он вспоминает их решение встретиться днём, прежде чем он становится очень опасным сладким, густым и интенсивным, как ежевичное вино. — Ах, как жаль. Я с нетерпением ждал последней встречи с Принцем Консортом, прежде чем мы разойдёмся. Марк пытается сохранить улыбку, и он это делает. Он должен быть счастлив, что Джемин и его кокетливые улыбки и его слишком много рук — Марк с радостью отрубил бы одну из них или обе, потому что они обе были на Донхёке — наконец-то сядут на лошадь и возвратятся в родную страну. На этот раз принц Марк из Долины Гигантов опускает формальности. — Очень жаль, что я лично не смогу сопроводить Вас до конечных земель нашего королевства, но я всё равно буду рад проводить Вас к воротам замка и попрощаться, — говорит он с улыбкой. Это, по крайней мере, заставляет Джемина вернуть акулью ухмылку. — Ах, возможно, вы чувствуете угрозу, Ваше Высочество? Знаете, у ваших горничных действительно есть склонность к болтовне, и в последнее время единственная тема, о которой они, кажется, говорят, — это садоводство, особенно подходящее время для сбора очень ценных цветов. — Меня больше интересует, как уберечь сад от вредителей. Джемин усмехается. — Время сбора урожая близко, не так ли? Но любой фермер скажет вам, что, может быть, стоило посеять семена раньше, если вы хотите получить какой-нибудь фрукт, сами понимаете. Марк не замечает твердого веса меча рядом с ним. Он бы так красиво смотрелся на горле Джемина. — Все, что происходит в моем саду, — это не ваше дело и никогда не будет вашим делом, принц Джемин. Меня гораздо больше интересует, что может быть достаточно срочным, чтобы выманить вас из моего дома, учитывая, сколько удовольствия вы получаете, просто находясь здесь, и подрывая мой авторитет, флиртуя с моим мужем. — О, значит, вы способны быть прямолинейным, принц Марк. — Иногда. Джемин щёлкает языком, подсчитывая, насколько он может позволить себе раскрыться. Он мог вообще ничего не говорить, но если Марк чему-то научился, общаясь с ним всё это время, так это тому, что Джемин из Империи На любит разговаривать. — Я сам не уверен, почему мой отец так остро нуждается во мне в столице, особенно с учётом того, что он знает, как сильно я на самом деле не люблю проводить время с семьёй, но если бы мне пришлось сделать безумное предположение… — Может ли это иметь какое-то отношение к набегам повстанцев на границы? — спрашивает Марк. Его отец говорил об этом всего пару дней назад, но он знает от Юкхея, который слышал это от своего отца, что вчера вечером произошло ещё одно нарушение их границ. Глаза Джемина сужаются, и на мгновение он опускает свой ленивый, легко раздражающий вид, чтобы посмотреть на Марка без какой-либо насмешки на лице. — Может, — медленно говорит он. — Это может быть что угодно, но я бы не солгал, если бы сказал, что эти набеги меня беспокоят. — Говорят, сын одного из лордов, обезглавленный Вашим отцом, едет с мятежниками. Джемин усмехается. — Даже если бы это было правдой, он был бы пешкой и ничем другим. Этот человек был идиотом, и сын его ничем не отличается. — Он немного мычит, не сводя глаз с Марка. — Вы действительно являетесь источником нескончаемого веселья, принц Марк, и Вы были правы, до сегодняшнего дня мне было очень весело испытывать Ваше терпение. Кроме того, принц Донхёк такой милый. Я всегда представлял его таким. — Без любезностей, пожалуйста. — О, не нравится мне, когда Вы весь такой Альфа, — воркует Джемин. — Но поскольку Вы оказали мне услугу своей честностью, я отвечу Вам взаимностью, раскрыв то, о чём могут не знать даже шпионы Вашего отца. В силу нашей будущей дружбы, конечно. Марк хочет закатить глаза при словах «будущая дружба», но Джемин из Империи На столь же могущественен, сколь и раздражающий, и он действительно предлагает ему немного информации. Джемин наклоняется к Марку через столик, понижая их голос. — Мы не имеем никакого отношения к набегам, и, действительно, поскольку они происходят так близко к Пику Кондора, мой отец может привлечь меня к их подавлению. Но то, что я услышал от своего управляющего на Пике Кондора по дороге в Ваше королевство, действительно интересная информация. Немногочисленные выжившие после вторжений сказали, что некоторые из налётчиков — одичавшие с Запада, белые варвары с территорий за пределами Империи. — Белые варвары? Марк в замешательстве моргает. Дикие наездники Запада были оттеснены темнокожими племенами, веками жившими за пределами Империи. В последний раз одного из них видели в Долине Гигантов, возможно, во время правления деда Марка, во время дипломатического визита. — Ты уверен в этом, Джемин? — говорит Марк, отбрасывая формальности. Джемин открывает рот, чтобы ответить, но его останавливает другая его слуга, которая входит в комнату, как будто она владеет ею, и смотрит на своего принца. — Мой принц, Вы слишком много сказали и теперь пора уходить. Джемин вздыхает, сбрасывая формальную маску, чтобы вернуться к своей ленивой высокомерной улыбке. — Что ж, похоже, пора мне исполнить Ваше желание, принц Марк. Отведи меня к воротам своего замка.

***

Марк наблюдает, как принц Джемин покидает территорию на закате, едет по королевской дороге на гребне алой пыли в окружении конвоя рыцарей Долины. На востоке небо уже покрыто пурпурными облаками, нависающими над умирающим багровым светом солнца. Марк задаётся вопросом, как Донхёк провёл свой день в одиночестве в своих покоях, ожидая Марка, пока весь дворец готовился к уходу своего опасного гостя. Гонмён из клана Ким, королевский советник и брат одного из ближайших друзей Марка, прочищает горло. — Ваше Величество. Король вызывал вас в свои покои. Он хочет обсудить с вами отъезд Императорского принца. — Скажи ему, что я встречусь с ним завтра. Гонмён смущённо моргает. — Я не думаю, что это была просьба, Ваше Величество. Марк сдерживает краткий ответ, потому что Гонмён не заслуживает его раздражения. — Я не отказывался, — отвечает он. — Но мне нужно срочно поговорить с Принцем Консортом, и я считаю это более срочным, чем всё остальное, включая отъезд принца На Джемина. И всё же я присутствовал, потому что этого от меня требовал мой отец. Теперь я хочу удалиться в свои комнаты. — Король… — Король должен показать нам свое понимание, Гонмён. Если он откажется, скажи ему, что я плохо себя чувствую. Судя по тому, как Гонмён смотрит на него, он недалеко от того, чтобы самому поверить в эту ложь. Марк никогда не отказывался от встречи с отцом и никоим образом не подвергал сомнению его авторитет. Но уже поздно, и он устал, и от связи у него болят конечности, как будто он поднимался по миллиону ступенек, совсем один, всю свою жизнь. Это чувство — тоска, о которой говорил дворцовый лекарь? Если это так, это отстой, и Марк хочет увидеть свою пару прямо сейчас, он хочет прикоснуться к Донхёку, он хочет услышать, как он поёт. Марк оставляет молодого лорда Кима на зубчатых стенах бойницы, стоящего среди площади, на которую падают суровые тени зубцов. Он бежит мимо охранников вниз, во двор, где его ждёт лошадь. Город всегда кишит людьми, которые собираются снаружи, на главных улицах, чтобы поймать последние минуты солнечного света. Кажется, что все стараются помешать Марку добраться до дворца, и его колени смыкаются вокруг бёдер во время езды, побуждая лошадь бежать сквозь толпу. Когда он наконец слезает с лошади, оставив её в руках конюха во дворе, небо уже тёмное и слишком пасмурное, чтобы даже видеть звёзды. Только луна выглядывает. Луна, бледная, тонкая и робкая, прячется за серой туманной пеленой. Донхёк тоже смотрит на него, сидя на подоконнике и обнимая свои ноги, свет пламени омывает его кожу, как отблеск тлеющих углей. Когда Марк входит в комнату, Донхёк смотрит вверх, подпирая подбородок коленями и сонно моргая. — Ты опоздал, — говорит он. Затем, нахмурившись, — И от тебя воняет. Что ж, обидно. — Мне очень жаль. Я торопился, но принц Джемин не спешил уезжать. — Я слышал. — Позволь мне быстро принять ванну. Я присоединюсь к тебе на ужине, если ты ещё не ел. Донхёк качает головой и быстро спрыгивает на пол, его босые ступни не издают ни звука, затем касаются мрамора. На нём одна из накидок Марка поверх широкой рубашки и трусов, и Марк не раз видел его обнажённым, но он не может не думать, что сейчас Донхёк выглядит более скандально, чем когда на нём ничего нет, потому что ни один лорд или леди в Долине не станет просто бездельничать в нижнем белье. Донхёку явно не интересна мода на домашнюю одежду в Долине, потому что он берёт свечу с их постели и проходит мимо Марка в их общую ванную комнату, натягивая плетёную верёвку, чтобы попросить слуг внизу принести им немного горячей воды. — Ты останешься со мной? — спрашивает Марк, внезапно чувствуя себя неловко, когда вода начинает заполнять большую купель. Донхёк останавливается со свечкой в руках, которую он зажигал, и пристально смотрит на Марка. — Мне уйти? Прежде чем он успевает двинуться с места, рука Марка сжимается, как тиски, вокруг его запястья, удерживая его. — Нет, пожалуйста. Останься. Донхёк тянется, чтобы освободиться от хватки Марка, и Марк позволяет ему после секунды сопротивления. Он смотрит, как Донхёк проверяет температуру воды быстрым движением руки, его щёки и уши порозовели. — Тебе следует раздеться, — отрывисто говорит Донхёк. Марк выходит из транса и быстро избавляется от одежды, скользя по воде, прежде чем Донхёк успевает взглянуть на него. Он тоже не смотрит на Донхёка, и именно поэтому его сердце почти вырывается из груди, когда он понимает, что Донхёк шагает вместе с ним в полупустую купель, всё ещё в нижнем белье, а большая расстёгнутая рубашка веером раздувается вокруг него. — Повернись, — командует Донхёк, и Марк делает, как он сказал, вздыхая, когда Донхёк начинает намыливать его волосы, распространяя аромат лаванды по комнате. В ванной темно, свечи едва натягивают толстую чёрную вуаль, окутывающую стены. Она также бесшумна, за исключением капель воды, плескания жидкости на их обнажённые плечи и мягкого шелеста пальцев Донхёка, массирующих кожу головы Марка. Марк закрывает глаза и одобрительно мычит. Когда он говорит, его голос эхом разносится от стены к стене, запутанный во влажной комнате. — Ты наконец заговоришь, теперь, когда мы не смотрим друг на друга? Донхёк легко теребит свои волосы, и Марк подпрыгивает, вода разбрызгивается вокруг них. Он чувствует, как руки Донхёка падают с его головы на спину, размазывая мыльную пену по его плечам, проводя пальцами по неровностям позвоночника. Он извивается и откидывается назад, пока влажная ткань нижнего белья Донхёка не прилипает к обнажённой коже, а дыхание Донхёка не становится горячим на его затылке. Донхёк на мгновение кладёт голову на изгиб плеча Марка, скрестив руки на груди Марка. Марк может чувствовать, как грудь Донхёка поднимается и опускается, прижимаясь к его спине, и он может чувствовать, как тот сглатывает. Он может слышать привкус его губ, усеянный каплями, стекающими из крана в трепетных звуках, напоминающих перезвон воды концентрическими кругами. Он может почувствовать тот момент, когда Донхёк решает заговорить, прямо перед тем, как он это делает, потому что всё его тело напрягается вокруг Марка, и его руки дрожат там, где они сцеплены на сердце Марка, и его сердце бьётся, как сумасшедший барабан, в спину Марка. — Однажды ты сказал моей сестре, что любишь её, — говорит Донхёк, и его голос наполняет купель и комнату. Его голос наполняет грудь Марка, как музыка в звуковой коробке.