honeymouthed and full of wildflowers

Марку было семнадцать, когда он сказал Донсун с Южных островов, что любит её. Он очень хорошо помнит тот день. Весенний день, присыпанный пыльцой воздух, бульвары вокруг дворца, усыпанные опавшими лепестками. Донсун разлеглась на кровати, её длинные светлые волосы, такие похожие на волосы её брата, падали на подушки Марка, как колосья пшеницы под острым светом серпа. Её губы были красными от румян, кожа сияла от перламутровой пудры, а грудь была полной, вздымающейся вверх и вниз, нервной и мягкой под ладонью Марка, и она была хороша в том смысле, в котором её брат никогда не был… таким, каким её брат никогда бы не стал. Она позволила Марку обнять её за талию, и он почувствовал, как её тело напряглось от его прикосновения. Знакомое, тёплое и всё же такое чужое. Он чувствовал себя неловким и неопытным. Мальчик, взбирающийся на тело принцессы, как будто это была гора, непреодолимая, таящая в себе опасность. Он поцеловал Донсун, потому что не знал, что ещё делать со своим ртом, и сказал ей, что любит её, когда понял, что ему даже целовать её не хотелось. — Однажды ты сказал моей сестре, что любишь её, — говорит Донхёк, и Марк съёживается и задаётся вопросом, почему всё, что он когда-либо говорил, всегда оборачивается против него. То, как Донхёк может взять любое его слово и заточить в оружие, нанося удары и себе, и Марку. — Она рассказала тебе? — спрашивает Марк под нос. Донхёк не отвечает, просто глубоко вздыхает. Его сердце стучит на спине Марка сквозь влажную ткань. Вокруг них плещется вода. Такое ощущение, что они — остров посреди океана, размытый, осаждённый солью, водой и их собственным прошлым. — Это правда? Марк закрывает глаза. — Это что-нибудь меняет? — На самом деле, нет. Если ты был честен с ней, значит ты обманываешь меня. Если ты солгал ей, то ты мог солгать и мне. — И что из этого правда, по-твоему? Донхёк пытается отдёрнуть руки, но Марк останавливает их своими, прижимает к своему сердцу и надеется, что Донхёк почувствует биение его сердца. Сердце не будет лгать, только если Донхёк готов слушать. — Я думаю, ты солгал, — в конце отвечает Донхёк. — Ты никогда не любил мою сестру. Я уверен, что она тоже это знала, потому что никогда не любила тебя. Я думаю, что вы оба пытались сделать всё возможное для наших стран, и я думаю, что ты хотел её любить, потому что это то, что нужно было Долине. На этот раз, когда он пытается отдернуть руку, Марк ему позволяет. Он оборачивается, потому что хочет, чтобы Донхёк увидел, как он это говорит. Он хочет видеть Донхёка, когда тот отвечает. — Что насчёт нас? Как думаешь, ты мне нравишься? Донхёк физически отступает, и волны, которые он вызывает своим движением, разбиваются о его ключицы, а белая ткань рубашки цепляется за линии его тела, прозрачные для воды. Он качает головой, и с его подбородка стекает капля. — Я не знаю, — бормочет он. — Я столько лет ненавидел тебя, но сейчас мне интересно, кто ты на самом деле. Я не понимаю, о чём ты думаешь. Иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю. — он делает паузу, сужает глаза. — Почему ты улыбаешься? А Марк даже не осознает, что улыбается. Он хихикает, глядя вниз, на дрожащую поверхность воды, блестящую и тяжёлую от масла для ванн. — Потому что ты так сильно меня ненавидел, что я уверен, что твоё мнение обо мне не может быть ещё хуже. Следовательно, оно должно улучшиться. Донхёк хлопает по воде, обливая Марка. — Ещё бы, — бормочет он. — Всё взаимно, я тоже тебя не понимаю. В половине случаев ты будто, — Марк закусывает нижнюю губу. Загадка. Летняя буря, пришедшая без предупреждения, чтобы разрушить меня до костей. Она грохочет, ревёт и вырывает цветы из моей руки, исчезая, как только я нахожу укрытие, оставляя меня снова в одиночестве переносить эту невыносимую жару. — Ты сложный. И я так сильно хочу понять тебя, Донхёк. Марк подбирается ближе, но Донхёк останавливает его, закрыв глаза, словно надеясь, что Марк исчезнет. — Не надо, — бормочет он, но Марк этого ждал. Один шаг вперёд, но теперь пора сделать два шага назад. — Почему? — Потому что это, мы… это было навязано нам. Если мы сможем породить любовь, то мы сможем породить ненависть, но нам всё равно придётся жить в этой клетке вечно, — Донхёк снова открывает глаза, и огонь свечей отражается от воды ему на лицо, рисуя на щеках слабые оранжевые призраки, заставляя его выглядеть обеспокоенным. Он отступает на дюйм к концу купели. — Люди всё время влюбляются и расстаются, они остаются вместе или расходятся, но ты, — бормочет он, придя в себя, как будто холод сжал его тело, — ты останешься и даже если ты полюбишь меня сейчас, твоя любовь превратится в пыль потом, и я… я не хочу проходить через это. Если ты ничего не значишь для меня, значит ты не сможешь ранить меня. Ты не представляешь, как легко причинить мне боль. Одна из свечей мерцает и гаснет, когда в комнату проникает сквозняк, и всё тело Донхёка словно сжимается в темноте, его контуры становятся расплывчатыми, размытыми. Марк хочет прикоснуться к нему, чтобы убедиться, что он всё ещё здесь. Он хочет обнять его, чтобы напомнить ему, что Марк всё ещё здесь. Он выглядит так, будто борется с болью внутри себя. — Ты боишься меня? — спрашивает Марк, и глаза Донхёка загораются. Действительно, летний ливень. Но Марк уже промок. Он не боится ярости Донхёка, он готов поклоняться шторму, как моряк, брошенный в одиночестве посреди спокойного моря. — Я ничего не боюсь, — отвечает Донхёк, но это неправда. Донхёк действительно не умеет лгать Альфе. Своему Альфе. — Боишься. С тех пор, как ты приехал в этот дворец, всё, что ты делал, отчаянно пытался держаться от меня подальше. Тебе одиноко, я это вижу, ты всё время жаждешь моего прикосновения, но как только я пытаюсь подойти поближе, ты убегаешь. Ты боишься, Донхёк. Ты боишься меня, потому что знаешь, что я не лгу, и ты искренне нравишься мне, и ты боишься себя, потому что ты знаешь, что в глубине души я тебе тоже нравлюсь. Донхёк снова пытается отползти, но его спина сталкивается с плиточной стеной купели. Его глаза расширяются, когда он понимает, что идти некуда. Марк слегка прижимает его к стене, так что он сидит у края, вода облизывает его грудь, его глаза широко раскрыты, темнее темноты и полны отражённого света, как колодцы в ночи. Марк раздвигает ноги Донхёка, чувствуя под руками влажный хлопок вместо мягкой кожи. Он раздражённо цепляется за него, и Донхёк раскрывается сильнее, его тело расцветает, как водяная лилия под руками Марка, инстинкт перекрывает инстинкт. Останься, рискни, чувствуй. Марк становится перед ним на колени, его руки скользят по телу Донхёка, скользят под большую, мимолетную ткань его рубашки и задерживаются на боках. Он едва может почувствовать запах Донхёка под ароматной водой, но он распознаёт в нём явные признаки возбуждения: одышку, покрасневшую кожу, остекленевшие глаза. Его пальцы нервно цепляются за плитку, беспомощно пытаясь найти опору. Они скользят по влаге, оставляя светящийся след в пару, который покрывает всё пеленой. — Я не поцелую тебя, пока ты не скажешь, что хочешь этого, — шепчет Марк, наклоняясь, и они так близко, но единственное место, где они связаны, — это там, где его руки держат бёдра Донхёка. — И мы не займемся сексом, пока ты не захочешь. Скажи, что я тебе нравлюсь, Донхёк. Донхёк дышит, тяжело и влажно, и качает головой, и он извивается, не в силах оставить какое-то расстояние между ним и Марком, безумно желая его прикосновения. Он прижат к нему, словно бабочка в кристаллической рамке. — Ты мне так нравишься, — продолжает Марк, — ты мне понравился с тех пор, как я увидел тебя на свадьбе. Донхёк дрожит, и руки Марка взбираются по его телу, как по ступеням храма, сжимая соски, и Донхёк слегка вздрагивает от внезапного укола удовольствия, брызгая водой вокруг себя. Его рукам не за что ухватиться, поэтому он закрывает ими рот. — Ты даже не представляешь, как ты выглядел сегодня утром, когда дрался. Ты выглядел как восход солнца. — Подобно славе и гибели, — думает он про себя. — Я хочу видеть это каждый день. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы это было взаимно. — Не надо, — говорит Донхёк, и, может быть, он плачет, а может, его лицо уже было мокрым из-за влажности в комнате. Его голос звучит сдавленно, его руки по-прежнему сцеплены у рта. — Я не буду делать того, чего ты не хочешь. Если ты действительно ненавидишь всё это, я не буду тебя заставлять. Если ты хочешь, чтобы мы жили как чужаки и трахались только во время твоей течки или моего гона, родили наследника или двух и никогда больше не касались друг друга, я могу это устроить. Если ты ненавидишь меня так сильно что даже не в силах быть со мной, если ты хочешь вернуться на Острова, — Марк закрывает глаза, сжимает их, и он может слышать и чувствовать вздох Донхёка, даже если он не видит его. — я устрою это. Я могу дать тебе всё, что ты хочешь. Мне подвластно всё. Тебе нужно только попросить. Когда он снова открывает глаза, Донхёк смотрит на него, весь мокрый, потерянный и красивый. Что мы делаем? — Думает Марк. — Что я делаю? Я бы действительно разорвал союз между нашими королевствами, если бы он попросил. Бог поможет мне, но я бы сделал это. Донхёк дрожащими руками обнимает лицо Марка. Его нижняя губа дрожит. Он сглатывает. — Я тебе не доверяю. Я никогда, никогда не начну тебе доверять. — Он скрепляет лодыжки на спине Марка, притягивая его ближе, достаточно близко, чтобы поцеловать. — Но, чёрт возьми, ты мне нравишься, принц Марк из Долины Гигантов. Минхён, Мой Альфа. Мой король.

***

Донхёк целуется застенчиво и выражает чувства молча. Марк думал, что он будет смелым и грозным, как будто он с мечом, с луком, с его серебряным языком, со всем, что он может использовать, чтобы убить кого-то — и он может использовать много вещей, чтобы убить кого-то — но под его руками Донхёк тает, его тело мягкое, раскинувшееся и цветущее, не оружие, а дикий цветок, растущий, беспечный и не обращающий внимания на поле битвы. Он позволяет Марку сцеловать его слова, сжимая руками его лопатки, прижимая лодыжки к пояснице Марка, притягивая его ближе, толкая пятками. Марк целует его губы, подбородок, скулы и трепещущие ресницы, а когда он гладит член Донхёка сквозь влажную ткань, он сцеловывает ещё и его резкое шипение. Их тела неловко скользят друг по другу, как неправильные части головоломки, и Марк отступает, высвобождаясь из хватки Донхёка. — Подожди, — бормочет он. — Позволь мне… Он пытается посадить Донхёка на колени, но тот извивается и качает головой. — Мне так не нравится, — говорит он себе под нос, заставляя Марка замереть. — Поза? — спрашивает он, и Донхёк качает головой. — Вода. Пойдём в кровать. Марк медленно выдыхает с облегчением. На мгновение он подумал, что Донхёк передумал насчёт своих чувств. Но если он хочет просто сменить обстановку, Марк может это сделать, и с радостью. — Хорошо, конечно. Он встаёт водопадом с капающей водой и смотрит, как Донхёк тоже подтягивается. Его нижнее белье прилиплено к телу, и он изо всех сил пытается избавиться от мокрых, холодных объятий открытой рубашки. Он почти спотыкается, но ему также удаётся стянуть штаны, и он стоит тут, голый, босиком в луже воды, всё ещё струящейся по его телу, и дрожит, несмотря на тёплый влажный воздух. Он берет себя в руки, вероятно, чувствуя себя слишком незащищенным. — Мы идем? — бормочет он. Марк понимает, что он нервничает. Сегодня по его телу пробегает какое-то напряжение, как лихорадка. Это напоминает Марку мальчика, который стоял обнажённым посреди их кровати в ночь их свадебной церемонии. Как он боялся первого раза, но как всё равно предлагал себя — как мученик, добровольно вызвавшийся на порку, как будто быть с Марком — это наказание, которое он заслуживает. Марк хмурится, останавливается, чтобы взять полотенце и протянуть его Донхёку. — Возьми. Я не хочу, чтобы ты потом заболел. Донхёк качает головой, как маленькая рассерженная собачка. — Я сухой, пошли. — Почему ты так спешишь? — Просто… Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее я узнаю, какого это. Я не люблю незнание и ожидание. Марк берёт полотенце из рук и небрежно накидывает на его плечи. — Сначала вытрись. Донхёк в ответ берёт то полотенце, что было у Марка на шее, и сушит волосы, пока они не перестают быть мокрыми. — Теперь мы можем идти? — повторяет он, и Марк вздыхает и приоткрывает для него шторы. — После тебя. В их отсутствие спальня погрузилась в темноту. Все свечи погасли, и луна слишком блеклая, её свет недостаточно яркий, чтобы его можно было увидеть, но Донхёк всё ещё останавливает Марка, чтобы тот не пошёл просить свечу у горничных. — Иди сюда, — вместо этого говорит он, падая на кровать и таща Марка за собой. — Давай… давай сделаем это Они кувыркаются беспечно, нервно, вслепую, и поцелуи Донхёка имеют привкус спешки, нервов, и всё становится слишком резким, слишком сухим, слишком быстрым, слишком частым. Марк изо всех сил пытается разделить свою нервозность и нервозность Донхёка, которая достигая такого пика, что сейчас это почти паника. Это похоже на то, как если бы Донхёк кувыркался в пещере, сила тяжести и инерция вращали его, как тряпичную куклу, только из мягкой плоти и медовой кожи, чтобы защитить свои птичьи кости от ударов о камни. Донхёк кувыркается и держит Марка за руку, прижимаясь к его члену, облизывая его губы и задыхаясь в его коже, и Марк падает вместе с ним. — Подожди, — говорит Марк, затаив дыхание, и настала очередь Донхёка замереть, его конечности превращаются в камень, как гиганты из легенд при первых лучах восхода солнца. Но для восхода ещё рано, и Марк соединяет их пальцы вместе, он подносит руку Донхёка ко рту, чтобы поцеловать его костяшки. — Ты слишком напряжён, — бормочет он. — Чего ты боишься? — Я не боюсь, — снова лжёт Донхёк, но Марк щиплет его за бок. — Я не буду спать на постели из лжи, — полушутя предупреждает он, нежно поглаживая кожу Донхёка, чтобы успокоить его. После этого наступает момент тёмной напряжённой тишины, а затем голос Донхёка, тонкий, низкий и, возможно, пронизанный страхом. — Говорят, узел — это чертовски больно, когда ты не во время течки. — О, — бормочет Марк, сжимая пальцы Донхёка. Донхёк слабо отодвигается и позволяет себе упасть на подушку, ожидая приговора Марка. — Мы не будем связываться сегодня, Донхёк, — говорит Марк, и Донхёк приподнимается на локтях, его хмурый взгляд настолько глубок, что Марк может видеть это даже в почти незаметном свете, проникающем из окна. — Ты должен, — небрежно говорит Донхёк, как будто он не находится на грани панической атаки, просто думая об этом. — Все продолжают жаловаться, что мы даже не пытаемся зачать ребёнка. В другой раз Марк улыбнулся бы выражению, которое использовал Донхёк. Зачать ребенка, это звучит так молодо и мягко во рту, так отличается от того, что говорят по этому поводу остальные члены совета. (Либо вежливый, холодный образ придворных дам, либо грубая порода, которую Марк обычно слышит от лордов.) В другом случае Марк наклонился бы и поцеловал Донхёка в нос, получив от него раздражённый смешок, и сказал бы: «Тогда давай сделаем это». Сегодня он прикусывает язык, чтобы не пролилось проклятие, и говорит: — Ну, я устал от того, что, кажется, всем в этом мире, есть что сказать о нашем браке. Они могут найти свою собственную Омегу для оплодотворения. Ты вышел за меня, а не за мою страну. — Но ты женился на мне ради своей страны, и я ради своей. — Разве этого уже недостаточно? Я твой муж, а не они. Ты собираешься позволить всей Долине трахать тебя тогда, Донхёк? — А ты позволишь им? Страшно, насколько легко Донхёк может проникнуть под кожу Марка, но если есть что-то, чему Марк научился за последние несколько месяцев с ним, так это то, что Донхёк всегда ищет конфликт, потому что он знает, как выиграть бой. И нет более быстрого способа, чем от него отказаться. — Не смешно. Ты мне слишком нравишься, чтобы я позволил кому-то касаться тебя, и ты знаешь это, — говорит Марк, и это настолько честно, что обезоруживает, и Донхёк корчится, сбитый с толку, не зная, как реагировать. Его аромат пощипывает, с оттенком того аромата, который появляется только тогда, когда он втайне доволен или немного смущен. — Тогда прикоснись ко мне сам, — бормочет он, и Марк рассмеялся бы над этим, если бы не то, что он всё ещё чувствует тревожность, которой пропитан запах Донхёка. — Ты хочешь этого? Ты действительно этого хочешь? Я так долго ждал, но я не прочь подождать ещё немного, понимаешь? Это причина… — он закусывает нижнюю губу, ему внезапно не хочется говорить. — Это одна из причин, по которой я не прикасался к тебе во время нашей брачной ночи. Я хочу, чтобы все было правильно. Я не хочу делать того, чего ты не хочешь. — Ты вправе брать от меня всё, что хочешь, — тихо говорит Донхёк. — И это мой долг, но тебе не нравится то, что я делаю это ради долга, так же, как мне не нравится отнимать у тебя что-то без согласия. Я знаю, что ты напуган сегодня, я чувствую это так же, как в ту ночь. Но я не могу понять почему. Донхёк, кажется, думает об этом, и в конце концов он нерешительно наклоняет голову к Марку, его пальцы обвиваются вокруг его плеча. — Я знаю, что будет чертовски больно, даже если без узла. Все говорили мне, врач и священник, которые осматривали меня, когда я инициировался, и даже целитель моей матери… Они сказали, что моё тело может не реагировать так же хорошо, как другие Омеги, потому что я поздно инициировался, поэтому это, вероятно, будет больно, пока я не привыкну. Я… — Он не говорит «боюсь», но Марк всё равно слышит. — Я никогда этого не делал и не знаю, как это делать. Но я хочу это сделать. Я хотел… так долго и так сильно. Иногда мне кажется, что ты на самом деле не хочешь меня. Мне кажется, что я единственный, кто хочет, потому что ты всегда так контролируешь это. И Марк посмеялся бы над этим, потому что он хотел Донхёка с самого начала, но он не соглашался брать то, что он может, только потому, что он может. Ему потребовались месяцы, чтобы заставить Донхёка признать, что он тоже его хочет, и мысль о том, что Донхёк мучается из-за того же, кажется лихорадочным сном. Он наклоняется, чтобы поцеловать мужа в нос. — Я знаю, ты сказал, что не доверяешь, и никогда не будешь, но, пожалуйста, на этот раз поверь. — Ты мне так нравишься, твоё имя иногда единственное слово в моей голове. Ты мне нравишься, как мне нравится восход солнца, запах цветов, соль синего моря. Поверь мне, пожалуйста. — Я тоже хочу этого, я так давно хотел тебя, Донхёк, но я не хочу… я не могу сделать тебе больно. — С этим ничего не поделаешь, — возражает Донхёк всё ещё тихим голосом. — На самом деле, я могу многое с этим поделать. Если ты не готов или чувствуешь, что это слишком много, мы можем двигаться медленнее или вообще остановиться, — Марк находит руку Донхёка в том месте, где она прижимается к простыне, и снова целует её, после чего поворачивает её к носу веной Донхёка, его запах настолько яркий, что Марк почти его видит, как маяк в темноте. — Клянусь своей честью, я не причиню тебе вреда. — И если я попрошу остановиться, то… — Мы остановимся. Я сделаю тебе минет, и мы пойдем спать. Наступает ещё одна минута тишины, сердце Марка бьётся как сумасшедшее, когда он не может прочитать выражение лица Донхёка в тени, Донхёк по-прежнему испытывает дискомфорт в своих руках. Но затем он открывает рот, и что-то в груди Марка раздувается от облегчения, когда он буквально слышит улыбку в его дрожащих, нервных словах, когда он чувствует, как решимость заливает их связь, сладкая, как нектар. — Это сделка, от которой я действительно не могу отказаться, не так ли?

***

— Я тоже нервничаю, — признаётся Марк, на проверку проводя рукой по внутренней части бедра Донхёка, где, как он знает, он будет чувствительным. Донхёк задыхается, немного поражённый, но на этот раз прикосновение кажется правильным, его запах интенсивный и чистый, его тело всё ещё напряжено, но покалывает от удовольствия. Когда он приходит в себя, он искоса смотрит на Марка. — Ты? По тебе не видно. Марк улыбается, обводя анус Донхёка указательным пальцем, а другими раздвигая его. — Я всегда нервничаю, когда нахожусь с тобой, — говорит он, позволяя пальцу проскользнуть внутрь. Если я скажу или сделаю неправильный поступок, ты можешь рассердиться или обидеться, и я никогда не пойму, что именно тебя расстраивает, пока уже не сделаю это. — Если честно, ты меня немного пугаешь. Донхёк не отвечает словами, но тянется к губам Марка, и Марк просто позволяет поцеловать себя, почти не отвечая, слишком сосредоточенный на том, чтобы медленно растягивать Донхёка пальцами. Жарко и гладко, но не так влажно, как во время течки, и Марку приходится смазывать пальцы ароматным маслом, чтобы облегчить скольжение. И он улыбается, когда Донхёк сжимает их в себе. Член Марка твёрдый и тяжёлый между его ног, но в нём нет напора, чтобы он легко повязал узел. Он вынимает пальцы и вытирает их об живот Донхёка, тыкая одним в пупок. Донхёк шипит. — Чувствительный? — спрашивает Марк, поддразнивая и задевая член Донхёка, а Донхёк в ответ подтягивается на локтях и меняет их положение, садится на бёдра Марка и перекатывает один из сосков Марка между пальцами, заставляя его стонать и хлопать по руке. С такой позиции целоваться становится чуть легче, сталкиваться друг с другом, кататься по кровати, как маленькие дети, борющиеся за то, чтобы быть сверху, палец Марка на члене Донхёка, а зубы Донхёка острием в его плече. — Ты собираешься уже сделать это? — спрашивает Донхёк, когда Марку снова удаётся прижать его. Он немного раздвигает ноги, когда Марк пробирается сквозь бёдра Донхёка. — Похоже, что я кончу раньше, чем ты вставишь свой член в меня. — Ты можешь, если хочешь. У нас есть вся ночь. Донхёк качает головой, Марк слышит больше, чем видит в полумраке. Он тянет Марка вниз за волосы, раздвигает ноги, выгибая спину так, что он трётся ягодицами о всё, до чего может дотянутся. Его лицо затуманено, выражение скрыто. — Ты должен мне сказать, Донхёк. Если будет больно, а это вероятно так и будет, но… — Хорошо, — говорит Донхёк, и он звучит таким запыхавшимся, уже таким сломленным, ожидая, когда Марк снова соберёт его. — Нет, пообещай мне. — Да, я скажу тебе. А теперь не мог бы ты… пожалуйста. «Значит, Донхёк тоже умеет просить», — думает Марк, изо всех сил пытаясь удержаться. Он действительно нервничает, может быть, не меньше, чем Донхёк. В прошлый раз, в единственный раз, когда у него был секс, он был во время гона. У него мало воспоминаний о том, что произошло, он просто знает, что это было так же легко, как дышать. Легко? — думает он, держа Донхёка открытым, медленно входя в него. – В этом нет ничего легкого. Это медленно, сложно и сначала поверхностно, потому что Донхёк слишком напряжён, слишком нервничает и слишком ранен, чтобы ничего не делать, кроме как попытаться вытащить из себя член Марка, и Марк пытается сделать так, чтобы его возбуждение не пропало, отчаянно жаждет трения, пропитанного потом. Донхёк издает приглушённый стон, самый громкий звук, который он издал за все их усилия. Это больше от боли, чем от удовольствия, и Марк сразу же замирает, его тело напряжено, как тетива лука, каждый мускул дрожит. Он чувствует, как Донхёк сжимается вокруг него так сильно, что его сердцебиение пульсирует на его члене, его тело отказывается приспосабливаться к вторжению. — Тебе нужно расслабиться, — бормочет Марк, — дыши, Донхёк. — Не могу, — выдыхает Донхёк. Он метается на месте, его грудь тяжело вздымается, словно ему не хватает воздуха всего света. — Ты можешь. Ты мой идеальный Омега, такой хороший, слишком хороший для меня. — Я не могу, — повторяет Донхёк, выше, так близко к слезам, и он всхлипывает, трясётся, и Марк трясётся вместе с ним. Так трудно удержаться на месте, все его инстинкты Альфы подсказывают ему, что единственный способ выбраться из застрявшей, панической фазы — это просто трахнуть Донхёка, пока боль не уйдёт, пока его тело не подчинится. Он знает, что в конечном итоге это произойдёт, потому что он Омега, а Марк — Альфа, его Альфа, и на теле Донхёка есть след его укуса, его марка, и он будет петь только для него, жаждать его прикосновений до конца своей жизни. Но Марк всегда был в состоянии справиться с Донхёком. Он хочет, чтобы Донхёк отдавал — отдавал, пока Марк не заполучит его целиком, чтобы он оставался вне его собственной воли, а не как что-то, что можно украсть, — поэтому он отпускает бёдра Донхёка, чтобы провести пальцами вверх по бёдрам, груди, обхватив его лицо. — Да, ты можешь. Ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал, Донхёк, Омега или нет. Ты достаточно силён, чтобы победить меня в бою, и сейчас ты сможешь тоже. Ты можешь всё. Донхёк сжимается вокруг него, невероятно сильно, невероятно напряжённо, а затем проглатывает ещё один всхлип и, наконец, начинает расслабляться, его тело сжимается и разжимается в ритме его дыхания. — Вот так, солнышко. Дыши. Марк наклоняется ещё ближе, позволяет Донхёку его нюхать, зная, что это заставит его чувствовать себя в безопасности, и просовывает руку между их телами, чтобы погладить головку мягкого члена Донхёка, сжать его в кулаке, пока он снова не затвердеет. — Могу я? — спрашивает он, и Донхёк шепчет «да», и Марк, наконец, может выйти и снова войти, на этот раз скольжение легче, глубже, быстрее. Донхёк всё ещё морщится, он всё ещё дёргается, извивается и задыхается, но держится за Марка, чтобы быть поближе, утопая в феромонах, и его тело начинает расслабляться, чтобы освободить место для Марка, загораясь изнутри бело-золотым огнём. — Блять, — ругается Марк, когда его ритм сбивается. Кожа Донхёка слишком скользкая, а внутри он всё ещё слишком тугой, а угол неправильный, что мешает ему дотянуться до такой глубины, какой он хочет, настолько глубоко, насколько ему нужно. — Позволь… Он на мгновение замедляется, не обращая внимания на испуганный крик Донхёка, наклоняясь над его разгорячённым телом, пытаясь дотянуться до одной из подушек. Он недооценил мысли своего мужа, потому что Донхёк пристально смотрит на него, явно недовольный отсутствием ритма, и специально выгибает спину, когда Марк тянется за его спиной, и Марк бьёт так глубоко внутри него, что его сознание исчезает. За ширмой удовольствия и огня он едва слышит стон Донхёка, высокий и достаточно громкий, чтобы его слышала вся башня. — Ты… — говорит он, вбиваясь в Донхёка всем своим весом, — такой невозможный маленький засранец. И Донхёк пронзительно дрожит от смеха — и Марк действительно не выполняет свою работу, если у Донхёка всё ещё достаточно сил, чтобы смеяться. — Подними бёдра вверх, — приказывает он, когда ему, наконец, удаётся достать подушку. Он просовывает её под зад Донхёка, а затем раздвигает ноги ещё шире, чтобы войти. На этот раз он толкается глубже, легче, ловче, когда тело Донхёка, наконец, догоняет и тает вокруг него, его запах взрывается облаком пыльцы, пьянящий, всепоглощающий, когда его голос струится по их телам, как тёплый мёд, цветочное вино, песнь из имени Марка. Глаза Донхёка закрываются, его гибкое тело извивается вокруг Марка по мере того, как темп увеличивается. — Потрогай меня, — выдыхает он, и это приказ. У Марка осталось разума только на то, чтобы просунуть руку между их телами и провести ладонью по его члену, их окутывает запах Донхёка, и именно тогда Марк без сомнения понимает, что ему нужно выйти, потому что его узел начинает раздуваться. — Блять, — говорит он, и тело Донхёка подсознательно понимает, что он пытается сделать, потому что его стенки обхватывают его, пытаясь удержать внутри. Но Марк не может этого допустить, как бы его собственная природа ни кричала, чтобы он просто позволил этому случиться. Он тянется, отрываясь от влажного тепла Донхёка, заставляя анус Донхёка раскрыться, когда его узел цепляется за ободок. Донхёк испускает протяжный стон, оставаясь ни с чем. Завеса облаков распахивается перед ними, и луна на мгновение сияет на его лице, серебряный свет льётся, как благословение, на влажные волосы и опухшие губы Донхёка, на его тёмные, ошеломлённые глаза, радужную оболочку, утонувшую в чёрном, на его покрасневшие щёки, покрасневшую грудь, забрызганную и липкую от его собственной спермы. И ладонь Марка сжимается вокруг члена, и это всё, что требуется, лёгкое движение его запястья, и он проливается на подёргивающиеся бёдра, живот и поднимающуюся грудь Донхёка. Он падает рядом с Донхёком на неприятно влажные простыни, слишком измотанный, чтобы даже жаждать поцелуя. Последнее, что он помнит перед тем, как заснуть, — это самый странный, мечтательный разговор. Голос Донхёка, скрипучий и использованный наилучшим образом. Его собственное бормотание на грани сна. — Это всегда так? — спрашивает Донхёк. — Гораздо лучше, когда ты делаешь это часто. Мы должны делать это чаще. Будет лучше. — Если бы, — отвечает Донхёк, сжимаясь, умирающим голосом. — В следующий раз страдать будет твоя задница. И Марк смеётся и засыпает, думая, что, если бы этот мальчик попросил, он, вероятно, сделал бы это.

***

Замок тонет в бледно-голубом свете, когда Марк просыпается. Небо прояснилось, и Бог Солнца ещё не взошёл, но он уже крадёт тьму и звёзды, голубой свод светлеет от прикосновения его жадных пальцев. Он открывает глаза и видит прядь светлых волос, выглядывающую из-под одеяла. Он улыбается. Принц Донхёк с Южных островов лежит, перебросив одну ногу через бедро Марка, одну руку на его плечо, и его прикосновения обжигают вспотевшую кожу Марка, он что-то ворчит, и даже его волосы исчезают под одеялом. Марк немного стягивает одеяло, чтобы Донхёк мог дышать, но Донхёк просто морщит нос и прижимается ближе, нюхая шею Марка, прячась от света. Марк гладит его по волосам, а затем медленно, осторожно выпутывается из объятий Донхёка. Он моется, как можно тише, и быстро набрасывает одежду. Когда он возвращается в комнату, Донхёк снова прячется под одеялом, небольшой пучок тепла свернулся на нём, а одна из служанок выглянула из приоткрытой двери, раздумывая, войти ей или нет. Она кланяется, когда видит Марка, отступающего на шаг, и Марк наклоняется, чтобы нежно поцеловать Донхёка в макушку, прежде чем выйти из комнаты, закрывая дверь за спиной. — Милорд, прошу прощения. Вы вчера не пришли ужинать, мы волновались, что что-то случилось… — Тихо, не так громко! Горничная сразу же замолкает и снова кланяется. Тут Марк замечает корзину рядом с ней. Хлеб и фрукты. Он ворует булочку и яблоко. — Занесите это в комнату, но не шумите. Он отдыхает. Горничная кивает. Затем самым мягким голосом она говорит: — Поздравляю, Ваше Величество. Да благословит вас Богиня в ближайшее время ребёнком. Марк благодарит её, напоминает, чтобы она не будила Донхёка, и идёт к лестнице. Пусть Богиня не лезет в чужие дела, — думает он, преодолевая последние три ступеньки одним шагом. Замок всё ещё полусонный, но слуги уже встали и заняты, открывая занавески, выключая фонари на окнах, очищая камины от пепла минувшей ночи. Марк выходит на улицу, и небо покрывается розовым, золотые крапинки выглядывают среди облаков от первых солнечных лучей, сияющих прямо за горизонтом. Он покидает главное здание замка, где проживает только королевская семья и сослуживцы, и направляется к толстой, большой башне, где расположены личные апартаменты советников и их семей. Здание белое, квадратное, с суровыми камнями и широкими окнами, обрамлёнными толстой бронзой, и всё ещё запертое на ночь. Молодой рыцарь, открывающий дверь для Марка, находит момент, чтобы понять, кто он, но Марк шикнул на мальчика и велел ему вернуться в рыцарскую. В коридорах по-прежнему темно, тихо и безлюдно. У всех советников есть собственное поместье в сельской местности и одно или несколько зданий в столице, поэтому не многим из них нужно ночевать в башне, но Марк уверен в человеке, которого ищет, он должен быть здесь. Он не может вспомнить, когда Донён из Западного клана Ким проводил ночь в собственном доме, по крайней мере, с тех пор, как начал работать на Министра Иностранных Дел. Донён на самом деле спит на огромном фолианте, когда Марк входит в его личный кабинет после того, как в третий раз стучит и не получает ответа. Он смущённо поднимает голову и дважды моргает, пытаясь сосредоточиться на Марке с налитыми кровью усталыми глазами. — Господи Боже, Марк, ещё даже не рассвет. — Был три минуты назад. Донён пытается выглянуть наружу, на быстро проясняющееся небо, и Марк почти слышит проклятия, которые он выкрикивает в своей голове. — Неважно, — говорит он, всхлипывая. Затем он останавливается, смотрит на Марка, вдыхает. — Что ж, поздравляю. Надеюсь, весь Совет наконец перестанет жаловаться на вас и вашего мужа, на, может быть… — Три дня? Донён фыркает. — Если у нас будет десять часов покоя, это уже хорошо. По крайней мере, оно того стоило? — Марк не знает, какое у него лицо, но Донён гримасничает. — Пожалуйста, не отвечай. Ты выглядишь ужасно счастливым. — Я в меру доволен, — отвечает Марк, садясь перед большим столом. Одна из бровей Донёна вздымается вверх. — Умеренно? — Что ж, я был бы счастливее, если бы всё ещё был в постели с мужем. Определённо счастливее. Донён закатывает глаза, глядя на прекрасную фреску на потолке. — Боже мой. И что же привело тебя сюда, чтобы прервать мой драгоценный и скудный сон? Марк по привычке катает маленькую золотую ленту кольца, которую носит на безымянном пальце. Донён вместе с Юно, который сейчас находится в походе где-то в горах, возглавляет новобранцев для ежегодной проверки приграничных округов, он один из его лучших друзей. Он тот единственный друг, который всегда прикрывал Марка и Юкхея, когда они в детстве попадали в неприятности, тот, кто обучил Марка должным образом этикету, когда он слишком боялся говорить с лордами, тот, кто всегда поддерживает Марка во время собраний Совета, особенно когда Сонмина не было рядом, чтобы помочь. Он видел, как Марк менялся из безразличного, застенчивого ребёнка в воина, в принца, в наследного принца, но он один из немногих людей в жизни Марка, кто не проявляет к нему ни единого уважения. К тому же, работая в Министерстве иностранных дел, Донён обычно кое-что знает. Много вещей. И есть кое-что, что Марку действительно нужно знать прямо сейчас. — Есть кое-что, что меня беспокоит. Это про Донхёка. Донён откидывается в кресле, внезапно проснувшись, внезапно обострённый, такой, каким Марку нужен его будущий советник. Итак, Марк никогда в жизни не ревновал. У него никогда не было причин для этого. Но теперь есть Донхёк, и то, как он сворачивается калачиком, когда упоминаются чувства, зажмуривается, кладёт руки на уши, как ребёнок, которого преследуют призраки прошлого. Это Донхёк и то, как он выглядел, печаль, лишившая его блеска, как пелену пыли над золотой лампой в сказке, он сказал: «Ты не представляешь, как легко причинить мне боль». Теперь есть Донхёк, и Марк, может быть, немного, совсем немного… влюблён в него. В конце концов, он может также оказаться ревнивым. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне о бывшем женихе моего мужа.