honeymouthed and full of wildflowers

Колокол Храма Давида звучит в начале и конце дня. Двенадцать звонков в полночь, сигнал начала комендантского часа в городе. Каждому, кого поймали на блуждании по улицам ночного патруля, придётся провести остаток недели на принудительных работах, чинить каменные стены или очищать канализационную систему, погасив свой долг и провинность по закону короля. Улицы столицы будут тихими и спокойными, пока снова не зазвонит колокол, шесть часов помилования, шесть часов отдыха. Но в замке никто не слышит ни полуночного колокола, ни утреннего. В залах дворца единственные звуки, которые слышны этой поздней ночью, — это громкие возгласы, доносящиеся из большого бального зала, когда последняя песня подходит к концу. Танцоры расходятся и рвутся к столам, отдышавшись, пока дворцовые музыканты настраивают свои инструменты. Новая певица встаёт перед оркестром в тёмно-красном водовороте, поднимает платье двумя пальцами и настраивает свой инструмент. Она проверяет голос, издавая чистый звук, к которому вскоре присоединяются сладкие ноты её товарищей. Марк узнаёт песню с первых нот — не то чтобы он ожидал, что они сыграют другую, не теперь, когда Джэхён находится в комнате. «Метель на Клере» — это баллада о последнем великом наступлении Империи на юг, армии которой пересекли перевал Пик Кондор и вторглись в Долину четыре года назад. Однако их неудержимый спуск был остановлен молодым капитаном армии, которому едва исполнилось семнадцать лет, сыном Владыки морей. Быстрый клинок, смышлёный ум — поёт певица. Он провёл свою группу через расщелины и вершины Клеры, горного хребта, отделяющего Долину от Империи, посреди снежной бури. Они напали на имперскую армию сзади, их засада была прикрыта толстой снежной завесой, и уничтожили её. Молодой капитан сумел победить второго императорского принца на дуэли и привёз его домой в столицу в плену, спасая королевство. С этого дня его рота стала называться Крылатые Рыцари, а Юно, последний сын лорда Чона с мыса Конк, который оставил свою семью и своё имя и вступил в армию Долины, был переименован в Джэхёна и стал национальным героем. — Он ещё красивее, чем о нём говорят. Марк издаёт уклончивый гул, делает ещё один глоток виски и обменивается взглядами со своим собутыльником. Несмотря на то, как он голодно смотрит на Джэхёна, Джено кажется немного расстроенным, почти удрученным. Тёмно-синий жилет делает его ещё бледнее, но алкоголь окрашивает его щеки в нежный розовый цвет. — Знаешь, у нас даже есть песни про него. — говорит он, немного невнятно. — Капитан Джэхён из Долины Гигантов. Хотя «Метель на Клере» самая красивая. Донхёк слушал её часами. Богиня, я думаю, он мог спеть всё по памяти. Он всегда вспоминал, как сбежал и встретил его на пляже мыса Конк. — Это правда? — спрашивает Марк сквозь стиснутые зубы, пытаясь не смотреть на то, как Джэхён пытается кружить Донхёка по залу. Виски плескается в его стакане, ловя свет люстры. Марку в начале обжигало горло, но теперь оно почти сладкое, не такое как слова Джено. — Ох, да. Я был там, когда прибыл посыльный и сказал, что Донхёк был на одном из кораблей, идущих из Долины. Я был даже наказан вместе с ним, потому что я прикрыл его королевскую задницу, когда он впервые украл лодку. В другом конце комнаты Донхёк смеётся и чуть не спотыкается, а Джэхён обнимает его рукой, качая головой и уводя его от танца. Марк наблюдает, как он зовёт официанта, вероятно, просит воды. Он почти может прочитать слова на губах: «Принц-консорт, должно быть, слишком много выпил», — улыбка с ямочками. Он ненавидит своего отца за то, что он назначил Джэхёна защищать Донхёка, он ненавидит Джэхёна за то, что у него нет возможности отказаться, и он ненавидит Донхёка за то, что он, по понятным причинам, теряется в герое Долины. Джено замечает его взгляд и хихикает, немного пьяный, немного грустный. Нехарактерно. — Знаешь, Донхёк был очень влюблен в него? Он сказал, что ухаживал бы за ним, если бы он ещё не был женат. Марк ставит стакан и встаёт, напугав себя и Джено, который смотрит на него большими испуганными глазами. — Это была шутка, Ваше Высочество… Он не особо был влюблён… Марку действительно стоит остаться — у него есть, о чем спросить Джено, вещи, которые даже Донён не мог ему сказать, вещи, которые Джено никогда бы не сказал ему трезвым, и не часто он может оставить лучшего друга своего мужа в одиночестве — но он смотрит, как Донхёк спотыкается, упираясь лбом в плечо Джэхёна, и понимает, что пора вмешаться. — Пойдём, Джено, — говорит он, беря стакан виски из рук Джено и ставя его на край окна, сразу после этого поднимая мальчика на ноги. — Тебе нужно вернуть моего мужа в комнату. — Он действительно не был влюблен, — повторяет Джено. — Джэхён — альфа, Хёк знал, что они не могут быть вместе… И кроме того, тогда Донхёк всё ещё был влюблен в… Джено не может закончить фразу, потому что рука Марка сжимается вокруг его запястья, до синяков. — Джено, если ты бережно относишься к своему языку, перестань говорить, ради Бога, здесь есть люди. Сходи туда и отведи Донхёка наверх, ладно? Джено, кажется, готов протестовать — он имеет права, Марк не его король, и он не может так приказывать ему, но затем что-то проясняется в его голове, и он кивает, немного неуверенно, немного дрожа, в ужасе от того, что он почти рассказал Марку. — Да, да, Ваше Высочество, — бормочет он. Марк пытается удержаться от алкоголя, когда Джено идёт к Джэхёну и Донхёку, наклоняясь, чтобы шепнуть что-то Донхёку на ухо. Донхёк поворачивается, чтобы бросить на Марка проницательный взгляд, но в конце концов кланяется Джэхёну и вслед за Джено выходит из комнаты. Марк откидывается на подушки. Его муж не выглядел слишком счастливым, когда его заставили уйти. Слуга забирает его пустой стакан и предлагает ему полный. Марк определённо выпил бы ещё, но голова у него уже кружится. Когда Марк поднимает глаза, он видит, что к нему идёт Джэхён в зелёной и серебряной капитанской форме, вьющимися волосами и дружелюбной улыбкой. Ему определённо нужно больше алкоголя. — Вы даже не подошли поздороваться, Ваше Высочество. Я ранен. — Я решил, что сначала позволю это всему королевству, — говорит Марк, пожимая плечами. Он жестом приглашает слугу прийти снова. — Все ждали твоего возвращения. — И всё же мой лучший друг, кажется, не рад меня видеть. — Ты про Донёна? Или меня? Джэхён скривился. — Он всё ещё зол? Прошли месяцы. — Не смотри на меня. Я понятия не имею, что произошло между вами двумя. — Он не сказал тебе? — Джэхён немного удивлённо мычит. Он осматривает толпу, вероятно, ищет Донёна, но безуспешно. Донён уехал незадолго до его прибытия — и то, как он вообще узнал об этом раньше Марка, но в конце концов, работа Министра может иметь свои преимущества. — Я никогда не спрашивал. Я не хотел принимать чью-то сторону. Джэхён вздыхает. На мгновение он выглядит слишком крошечным для своих длинных конечностей, больших плеч и больших рук, которые ловко владеют мечом. Марк потерял счёт тому, сколько раз Джэхён побеждал его с лёгкой грацией, которую даже Донхёк никогда не мог повторить. Жаль, что для того, чтобы обезоружить его, достаточно одного взгляда Донёна. — В любом случае, поздравляю с женитьбой, — с улыбкой говорит Джэхён. — Твой муж сегодня был очень красив. Он действительно вырос… Помнишь, когда он, маленький кузнечик, кричал на тебя, чтобы ты принял его вызов? О, он помнит. Он помнит лучше, чем кто-либо. Он недовольно кивает. Джэхён всё ещё улыбается, на его лице нет ни тени. Невозможно ненавидеть Джэхёна — он слишком милый, слишком красивый, слишком праведный, добрый и совершенный, герой старых сказок во плоти и крови, настоящий, живой и дышащий, но всё ещё неприкасаемый, золотой, и Марк всё равно ненавидит его, потому что он выглядел так правильно рядом с Донхёком, на это было больно смотреть, и он даже не делал этого специально. — Мой отец сказал тебе, почему он призвал тебя обратно? — спрашивает Марк, оставляя вопрос Джехёна без ответа. Джехён смущённо моргает. Он качает головой. — Нет, я только знаю, что это срочное дело. Ты знаешь? Марк кивает. Ты здесь, чтобы проверить мою преданность. И свою тоже. Пешки. Все они пешки в королевской игре. И всё же на шахматной доске самая сильная фигура — не король. Это королева. Донхёк не называл Марка пешкой, он называл его королем. Его король. Что тогда делает Донхёк? Действительно ли они пешки короля на шахматной доске Донхёка, или белые фигуры готовы сражаться против чёрных? Виски больше не жжёт. На вкус всё слаще и слаще. Почти как мёд. Мёд и огонь. Марк поворачивается к Джэхёну и смотрит, как свет люстры освещает его волосы золотым светом. — Ты здесь, потому что мой отец не доверяет моему мужу.

***

Комната залита мраком и тихим шёпотом, и в этом мире есть скользкая, туманная тень снов и пьяных ночей. Край поля зрения Марка сияет всеми цветами радуги, свет разбивается о пузырьки и тонкую маслянистую плёнку, покрывающую воду после ванн Донхёка. Джено встает, как только Марк входит в комнату, быстро, но недостаточно быстро, чтобы Марк не мог видеть, насколько близко он сидел к Донхёку, их переплетённые руки, его волосы ещё темнее по сравнению с обгоревшими белыми волосами Донхёка, его рот открыт в секретах, предназначенных только для Донхёка. Марк не может удержаться от звука, вырывающегося из его горла — столетия назад это было бы рычание, а может быть, это всё ещё рычание, дикие инстинкты, проскальзывание цепей рациональности с помощью алкоголя. Марк пытается взглянуть, пытается найти свой меч, вся комната колеблется и рушится вокруг него. — Посмотри на этого придурка, — слышит он голос Донхёка, щёлкающего языком, безжалостно и злобно. — Ты выглядел не лучше, когда мы пришли, — отвечает Джено, и почему он всё ещё здесь? Почему он не ушёл? Это не его комната, так не должно быть, не должно… — Джено здесь, потому что ты сказал ему забрать меня, Марк, — медленно говорит Донхёк. Он становится на колени рядом с Марком — когда он упал? — и обхватывает его лицо прохладными руками. — Уходи, Джено, — шепчет Донхёк. — Я должен позаботиться об этом идиоте. Да, уходи, Джено. Наконец-то. Звук закрывающейся двери отзывается эхом в сознании Марка, как камень, перемещённый великаном ко входу в пещеру, где он держал своих принцесс-рабов. Сказки, не более чем сказки, сказки о золотых ястребах и серебряных птицах, о королях и львиных сердцах, о волках, проклятиях и высоких башнях. Марк закрывает глаза и позволяет Донхёку помочь ему встать, позволяет Донхёку унести его в постель. Он спотыкается лицом о кровать и слышит стон Донхёка: «Давай, Марк. Повернись». Он хихикает, пытаясь сопротивляться, когда Донхёк тянет его за бок, чтобы перевернуть, и в конце концов сдаётся. Пальцы Донхёка, быстрые, ловкие и лёгкие, касаются его груди, расстёгивая пуговицы на его запястьях и груди. Он тянет, наконец-то сумев избавить Марка от накидки, а затем колеблется, упираясь руками в пуговицу, лежащую у Марка на шее. Глаза Марка открываются, и он ловит их там, прежде чем Донхёк успевает отодвинуться, ведя их вниз по животу к своему члену. Удивление переходит в дерзкую ухмылку на лице Донхёка. — У тебя встанет? Ты так много выпил, — бормочет он, и Марк хочет возразить, но Донхёк наконец расстегивает ткань, отрывая три или четыре пуговицы со злобным ликованием. — Эй, — возражает Марк, но пальцы Донхёка на его голом животе холодные и сильные, они заземляют его, когда всё кажется пустым и лишённым тяжести. Без его прикосновений Марк мог легко поплыть и увлечься ночным ветром. — Почему ты так много выпил, Марк? — застенчиво спрашивает Донхёк. — Почему ты танцевал с Джэхёном? — спрашивает Марк. Слова звучат в его голове так ясно, но Донхёк смотрит на него так, будто ничего не понимает. — Тебе следовало танцевать со мной. — Ты сказал мне, что не умеешь танцевать, — отвечает Донхёк. — На свадебном банкете, когда мой отец попросил тебя потанцевать со мной. Ты сказал, что не умеешь танцевать. Ах, свадебный банкет. Донхёк, с золотом на лице, подчёркивающим его скулы, переносицу и изгиб губ, золотые крылья распростёрлись вокруг его глаз, следуя чёрной линии. Донхёк, его прозрачная туника и золотая цепочка на шее, приковывающая его к сердцу Марка. — Я солгал. Ты выглядел… Ты выглядел так, будто предпочёл бы отрезать ноги, чем танцевать со мной. Донхёк поджимает губы. Он дёргает Марка за штаны, пока тот не поднимает бёдра, а затем стягивает их. — В следующий раз мы должны станцевать, Донхёк. Потанцуешь со мной? Донхёк отбрасывает блуждающие руки. Он вздыхает, отступая, пока не садится на бёдра Марка. Он потерял золотой пояс и накидку, а рубашка падает ему на плечо, расстёгнутая. Марку нужно время, чтобы понять, что он сделал. — В следующий раз… если ты встанешь на колени, чтобы пригласить меня на танец, я скажу да, — бормочет Донхёк, и Марк чувствует, как уголки его рта приподнимаются в удовлетворённой улыбке. Он подтягивается, пока его грудь не соприкасается с Донхёком, их носы соприкасаются. — На глазах у всех? Я бы сделал это для тебя. Донхёк улыбается, и это почти поцелуй. — Рискованно. Твой отец не будет счастлив. Марк нежно целует его. — Но был бы ты счастлив? Что-то вспыхивает в глазах Донхёка, что-то вроде страха. Он закрывает Марку рот двумя пальцами и качает головой. — Ты никогда больше не должен пить, Минхён. Ты не умеешь пить. Ты слишком много говоришь об опасных вещах. — Он прижимается к губам Марка. — Такой наивный, мой глупый принц. Этот дворец сожрёт тебя заживо, оставив только кости. Марк качает головой и поглаживает пальцы Донхёка, испуская удовлетворённый стон, когда запах Донхёка обостряется. — Ты невозможен. Почему ты так много выпил? И, возможно, он даже не ожидал ответа, но Марк всё равно даёт его ему. — Потому что ты улыбался другому мужчине, а я был… я был… — Он не знает, каким он был, или кем он был, или сколько он был, но это чувство всё ещё присутствует, как якорь в его груди, удерживающий сердце от плавания в пузыре вызванной виски сонливостью. — Тебе всё ещё нравится Джэхён? Скажи мне… Я вызову его на дуэль, если да, потому что ты мой муж, и это несправедливо, ты должен любить только меня… Он бормочет и бьётся под руками Донхёка, а затем падает назад, пока Донхёк не прижимает его к матрасу, их ноги переплетаются, руки Донхёка лежат на подушке по обе стороны от лица Марка, их тела так близко, что бахрома Донхёка касается его лба. Марк поднимает большие глаза, широко распахнутые, чтобы поймать выражение лица Донхёка в темноте комнаты, и мир вокруг них трясётся, сияет, а ночь имеет золотой край, как будто Марк переживает это сквозь шипящие пены сладкого эля, через водоворот медового виски. — Почему ты такой глупый, Минхён? Ты ревнуешь на пустом месте, делая себе больно… Ты так глубоко падаешь, но я не… Ты знаешь, я не могу, я сказал тебе, я не могу. Разве ты не боишься, что я разобью тебе сердце? Глаза Марка трепещут, и его ресницы отражают слабое серебряное сияние звёзд. Он остаётся там, застряв, как стрекоза на паутине, а лицо Донхёка теряет фокус, гравитация становится слишком тяжёлой, чтобы противостоять ей. — Это одна из концовок… — бормочет Марк, слова слипаются у него во рту, медовые, сладкие. — Ты думаешь, я дурак? Посмотрим, солнышко. Никто… — его глаза закрываются, и Марк борется с тяжестью мира, желая, чтобы они снова открылись, даже если он едва видит Донхёка. — Никто не может остаться равнодушным к этому… этому, этому чувству, которое я испытываю к тебе. Ты мне так нравишься, что это должно что-то значить. Это должно что-то изменить, потому были бы у меня шансы в другой ситуации? — Это не работает так, совсем не так. Ночь целует Марка в глаза и в губы. Он слишком устал, чтобы поцеловать в ответ. Никто не знает, как работает любовь, — думает он, — а после этого вообще ни о чём не думает.

***

Марк просыпается с желчью, разъедающей его дёсны, с целой армией, марширующей на войну в голове, и очень смущёнными, очень ошибочными воспоминаниями о том, что произошло вчера вечером после его разговора с Джэхёном. Что-то стучит на краю его сознания, и требуется мгновение, чтобы понять, что это всего лишь одна из служанок, разжигающих огонь в конце комнаты, звук, умноженный на его головную боль, отскакивает внутри его черепа, как будто это гигантская эхо-камера. Он пытается перекатиться на спину, но в его голове вспыхивает боль, тонкая и пронзительная, и он слышит издевательский смех, доносящийся из двери, ведущей в ванную. Горничная уходит, и входит Донхёк, босиком и закутанный в пушистый халат, его волосы влажные, а лицо растянуто в дразнящей холодной улыбке. — Ты проснулся, — говорит он, — Я удивлён. — С таким же успехом я мог умереть, — бормочет Марк, даже эти несколько слов требуют титанического усилия. Его язык прилипает к нёбу, затрудняя разговор, и Донхёк замечает это и наливает ему стакан воды из кувшина рядом с его кроватью. — Кто меня привёл сюда? — спрашивает Марк, когда его рот перестаёт казаться подошвой ботинка. — Удивительно, но ты вернулся сам, — отвечает Донхёк, и Марк стонет, пытаясь вспомнить, но терпит неудачу, его разум перегружен ощущениями, а не рациональными мыслями. — Я ничего не помню. — Может быть, это к лучшему. Это было прискорбное зрелище. Если бы Марк почувствовал себя лучше, он, вероятно, тоже смог бы испытать некоторое смущение, но это не так. — Кто меня раздел? — спрашивает он вместо этого, замечая, что его нижнее бельё всё ещё надето, а рубашка всё ещё наполовину запуталась в одной из его рук. Остальной его одежды нигде не видно. Донхёк смотрит на него, и на его губах танцует сардоническая улыбка. — Ты сам, — отвечает он, и Марк хмурится, вызывая пульс боли в висках. — Ты мог бы мне помочь, — говорит он себе под нос. — С чего мне это делать? Марк не отвечает — Донхёку лучше не отвечать, когда он в настроении быть грубым — он просто смотрит, как его муж спускает халат на землю и начинает надевать чистую одежду, которую он собрал на своей стороне кровати. Марк вспоминает, что у него встреча с королевой, и у самого Марка встреча с королем — и с Джэхёном — и это будет долгий день для них обоих. — С сегодняшнего дня у тебя будет новая защита, — выпаливает Марк, в то время как Донхёк надевает бледно-голубой жилет. Его пальцы дёргают края ткани, стягивая два конца вместе. Марк может видеть его отражение в большом настенном зеркале, кусающим губы, сосредоточенным на застежках. — Один из твоих мальчиков? — рассеянно спрашивает Донхёк. — Не совсем. Это Джэхён из семьи Чон. Марк пристально смотрит на отражение Донхёка, пока говорит, желая увидеть его реакцию. Пальцы Донхёка останавливаются, касаясь его горла — и у Марка появляется дымная, смущённая вспышка пальцев Донхёка, прижимающихся к его горлу, когда он пытается расстегнуть пуговицы рубашки Марка, что очень странно, поскольку Донхёк сказал, что Марк разделся сам вчера вечером. Глаза Донхёка расширяются, рот открывается в восклицании, которое он отказывается выпускать. Как будто всё его тело пронизывает волна эмоций, камень бросают в прозрачную поверхность его самообладания, сотрясают его концентрическими кругами, прежде чем спокойствие снова овладевает его эмоциями. Их взгляды на мгновение встречаются через зеркало, и выражение лица Донхёка становится резче. — И что ты думаешь насчёт этого? — спрашивает Донхёк твёрдым голосом, глаза горят в безмолвном вызове. — Я думаю, что мой отец зол на то, что один из наших лучших рыцарей нарушил правила ради тебя, и ещё больше зол на то, что я не желаю наказывать тебя, — отвечает Марк, — поэтому он решил наказать нас обоих. — И почему он назначил мне национального героя? Джэхён… Вчера вечером он казался хорошим человеком. Очень красивый, очень обаятельный. Марк чувствует, как его собственное выражение становится жёстким. Они будут ссориться, он это чувствует. Он не знает почему, но Донхёк, похоже, настроен на это, и Марк тоже жаждет крови. — Ох, да, так и есть, — с горечью отвечает он. Он также храбрый, умный и красивый, и Донхёку не следует хвалить его так легко, так открыто, как будто он пытается затеять ссору. — Джэхён — один из самых красивых и очаровательных людей во всём королевстве, но он рыцарь короля и верен до глубины души. Он будет делать то, что говорит ему король, и король скажет ему оставаться на твоей стороне, каждый день, каждое мгновение, никогда не выпуская тебя из поля зрения, пока другой рыцарь не придет, чтобы освободить его от его обязанностей. И ему придётся рассказывать моему отцу всё, что ты делаешь, всё, что мы делаем. Донхёк хмурится и, наконец, оборачивается, садясь рядом с Марком на неубранной кровати. Он не прерывает зрительного контакта, и Марк тоже. — Мне нечего скрывать, — медленно говорит Донхёк. — Если он хочет шпионить за мной, я надеюсь, он устроится поудобнее. Чону уже делал это, не так ли? И сообщал тебе каждый день. — Да, ты прав. Чону сообщал мне, а не моему отцу. Ты знаешь, что думает о тебе король? — О, да, — сквозь стиснутые зубы отвечает Донхёк. — Он всегда очень громко об этом говорит. Дети у меня в животе и закрытый рот, или что-то в этом роде, не так ли? Или, как бы ты сказал, послушный и молчаливый. — Донхёк! Тон его суровый, и он злее всего, что Марк когда-либо говорил Донхёку за последние несколько недель. Вызывающий взгляд, который он получает в ответ, подобен пощёчине, напоминанию о том, что на самом деле мало что изменилось, несмотря на все его усилия, но Марк сейчас слишком похмелился, чтобы иметь дело с теми же старыми аргументами, которые Донхёк всегда использует, когда чувствует угрозу. Донхёк также должен чувствовать его настроение, потому что он встаёт, готовый уйти. — Я надеюсь, что король готов к очень скучным отчётам. Я буду безупречным маленьким принцем. — А что насчёт стрельбы из лука? — спрашивает Марк. — Что насчёт этого? — Донхёк кусает в ответ, и Марк снова чувствует раздражение. Разве не Донхёк был пойман за совершение чего-то незаконного? — Я просто волнуюсь за тебя, Донхёк. Ты должен затаиться, хотя бы на какое-то время. Не шастать в одиночестве, не вести себя неприлично. И не верь Джэхёну. Он не на твоей стороне, каким бы убедительными он ни был, какими бы правильными ни были твои доводы. — Когда я доверял кому-то здесь, в Долине? — Донхёк шипит, его голос похож на гул в лесу. — Никогда, — с горечью отвечает Марк. — И может быть в этом твоя проблема. — Проблема? Послушайте себя, Ваше Высочество. Ты ведёшь себя как ревнивый ребёнок. — Донхёк… — Я опаздываю, мне нужно идти. Донхёк хватает одну из своих накидок, а не Марка, и Марку приходится сдерживаться от протеста. — А ты собираешься давать мне поводы? — спрашивает он напряжённым голосом и слышит фырканье Донхёка, короткое и полное злости, когда дверь захлопывается.

***

В тишине комнаты, всё ещё тяжёлой от напряжения даже после того, как Донхёк ушёл, Марк вздыхает и подтягивается, пока не садится на край кровати. Он смотрит на свои босые ноги, на его накидку, груду лежащую на земле, рядом с золотым поясом Донхёка. Он вспоминает, как вчера вечером держал в руках вышитый шёлк. Он вспоминает, как говорил Донхёку, что хочет с ним танцевать. Почему ты был так зол сегодня утром? он думает. Что я сказал тебе вчера вечером, чтобы ты так набросился? Донхёк назвал его ревнивым ребёнком, но Марк ещё хуже. Он ревнивый мужчина. Глупый, ревнивый мужчина. Никто не знает, как работает любовь, солнышко — думает он, слова ощущаются во рту знакомыми, как медовый виски, как губы Донхёка, должны быть, на вкус, когда он пьян. Марк бежит босиком, полуобнажённый, выглядя совершенно скандально, по их комнатам. Это напоминает ему другой забег, ещё одну погоню, коридор рядом с комнатой Совета, когда он прижал Донхёка к стене своим телом, наблюдая, как он корчится от гнева. «Не в гневе, — думает он, — не в нём, если я разберусь с этим». Он не может позволить Донхёку злиться на него. Он ловит Донхёка на лестничной площадке, в нескольких шагах от дверей их комнат. — Подожди! — кричит он, Донхёк видит его и бледнеет. — Ты сошёл с ума? — шипит он, и Марк замирает, затаив дыхание, с похмелья, а мраморный пол такой холодный, как лёд под его ногами. — Наверное, немного. Я плохо думаю, когда дело касается тебя. Ему повезло, потому что Донхёк слишком потерял дар речи, чтобы снова злиться. — Что, если кто-то увидит тебя? — он пытается сказать, но Марк прикрывает его рот ладонью. — Ты прав, я так ревную, что едва могу дышать. Я не могу думать, просто одной мысли о Юно рядом с тобой, всё это грёбаное время, достаточно, чтобы заставить меня захотеть кого-нибудь ударить. Это то, что ты хотел услышать? Выражение лица Донхёка за ладонью Марка меняется, теперь он выглядит напуганным. — Марк! — он шепчет. — Я ничего не могу с собой поделать! Ты моя пара, Донхёк, даже если я тебе не нужен. Я хочу тебя, и мой отец выбрал Джэхёна, потому что он хочет, чтобы я страдал и… Донхёк отталкивается, заставляя Марка терять хватку. — Ты можешь заткнуться? — он кричит-шепчет. Он крепко хватает Марка за предплечье и ведёт обратно в их комнату, закрывая дверь за их спиной, а затем прижимая Марка к ней. — Конечно, твой отец хочет, чтобы ты страдал! Ты не раз ставил под сомнение его авторитет, чтобы защитить своего супруга… Он, должно быть, сейчас в ярости! — Донхёк наклоняется ещё ближе, позволяя Марку почувствовать влажность в его волосах и запах лаванды, который он так любит. — Его милый, послушный сынишка, который никогда не говорил «нет», который все делал, как ему говорили… топает ногами по земле, и для чего? Для кого? Разве ты не видишь? — Конечно, я вижу, я не дурак… — Дурак! Если ты так себя ведёшь, то ты действительно пляшешь под его дудку! Что, если бы тебя заметила горничная? Повсюду среди твоих каменных стен глаза, что, если бы кто-то сказал королю, что ты бежал за мной… — Донхёк смотрит вниз, на обнажённую грудь Марка, и Марк видит, что его уши ярко-розовые. Он так зол, но его запах такой сладкий, почти радостный. — Ты играешь в опасную игру, и играешь слишком неаккуратно! Ты не можешь этого сделать, Марк, потому что чем больше ты рядом, тем больше он будет злиться! — Тогда объясни как играть правильно! — Я тоже не знаю! — Донхёк сейчас кричит, и он, должно быть, это понял, потому что прикрывает рот обеими руками. — Не знаю, — повторяет он, на этот раз шёпотом. — Я делал всё, что мог, чтобы облегчить себе жизнь, нам… А ты с самого начала всё испортил! Тебе следовало трахнуть меня в ту первую ночь, мы должны были продолжать ненавидеть друг друга! Тебе следовало завести парочку-другую детей как можно скорее… И тогда ты мог бы продолжить свою жизнь, будучи идеальным маленьким ребёнком, и я был бы твоим супругом, а твой отец не начал бы эту игру мелких пакостей против нас! Он смотрит вниз, держась за голову, как будто ему больно. Марк вспоминает, что вчера вечером он много выпил, с уколом вины, и, должно быть, чувствовал себя дерьмом. Он так хорошо прячется, Донхёк, что иногда легко забыть, что он едва ли видел восемнадцать солнц, но сейчас в нём есть грубость, неровность — его золотая маска падает в сторону с погремушкой, чтобы обнажить испуганного ребёнка. — Я знал это ещё в ту ночь, — говорит Донхёк всё ниже и ниже, и Марк обнаруживает, что тянет его за руки, чтобы услышать. — Я знал, что ты будешь одним из тех, кто падет слишком глубоко, слишком быстро, без золотой середины. Вот почему я не хотел, чтобы ты в меня влюбился… — О, это теперь новая причина? — спрашивает Марк. — Никакого дерьма о первой любви? Донхёк сердито смотрит вверх. — Как ты думаешь, что случилось с моей первой любовью? Кто-то не мог держать ясную голову, кто-то не мог нормально мыслить, и два человека пострадали. И это было грубо и грязно, и это длилось очень-очень долго. И мне приходилось видеть его каждый день, потому что ты не можешь просто… — он качает головой, смотрит на Марка так, будто хочет дать ему пощечину. — Люди в нашем положении не могут позволить себе влюбиться, Марк. Он бьёт Марка по обнажённой груди, толкая его к двери. — Людям в нашем положении нужно сохранять ясную голову, — говорит он, и его руки снова прижимаются к груди Марка, акцентируя его слова толчком, достаточно сильным, чтобы Марк ударился спиной о дерево, — не бродить с членами навыкат, ты глупый, безмозглый… Марк целует его, быстро, достаточно, чтобы удивить его. — Слишком поздно, понимаешь? Ты слишком, ты всегда был для меня слишком, Донхёк с Южных островов. Похоже, что Донхёк скоро заплачет, может быть, из-за разочарования или просто потому, что он может чувствовать эмоции Марка через их связь, безудержную, подавляющую, поэтому Марк снова целует его. Даже если он не отвечает, даже если его спина напрягается под руками Марка, Марк целует его в губы и в челюсть, он наклоняет голову, чтобы поцеловать то место под ухом — и что-то движется в горле Донхёка, как звук, который он скорее подавит, чем выпустит. Губы Марка останавливаются, и гнев Донхёка тает под ними, его запах вспыхивает, его тело нагревается. — Пометь меня, — говорит Марк. — Позволь мне пометить тебя в ответ. — Что? — Я не смогу думать ясно. — Марк… — умоляет Донхёк, качая головой в отчаянии, как звезда, которая вот-вот рухнет сама на себя, и Марк готов позволить себе упасть в тёмную дыру, которую она оставит позади. — Я буду в порядке, обещаю. Я позволю тебе флиртовать с Джэхёном, если это то, что хочет видеть мой отец, я даже сделаю вид, что мне всё равно. Я знаю, ты мне не доверяешь. Я знаю, что ты не можешь меня любить, но всё в порядке, я сделаю это для нас обоих, я могу всё это сделать, но ты мне нужен… Мне нужно, чтобы ты… — Это не работает так, — говорит Донхёк, и его слова возвращают что-то, искру воспоминания, мёдовое виски. — Совсем не так. Может, не та ночь поцеловала Марка в глаза, может, не та ночь поцеловала Марка в последний раз. Марк никогда не узнает, но на этот раз он проснулся — на этот раз он не забудет ничего. — Никто не знает, как работает любовь, солнышко, — говорит он. — Заткнись, Минхён, просто заткнись! На этот раз, Донхёк целует в ответ.