honeymouthed and full of wildflowers

В храмах Островов нет стен, но есть высокие колонны, высокие потолки, золотая черепица на древних полах и голубая черепица на крыше, как облачное небо, ожидающее, пока Богиня наполнит его светом. Марку было одиннадцать, почти двенадцать, когда он впервые посетил Коралину, красную крепость в Солнечных Полях, в самом большом острове архипелага. Принцы Долины были приглашены на рыцарский турнир, устроенный королём Южных островов в честь именин своей жены и детей-близнецов. Сонмин был наследником, и поэтому ему не разрешили покинуть Давид, но Марк был суженым принцессы, и он не мог пропустить это, он не пропустил бы это ни за что на свете. Его отец долго думал об этом, и в конце концов он посмотрел на Марка и сказал: «Тебе не обязательно это делать, но если ты хочешь участвовать, убедись, что ты принесёшь честь своим участием нашему королевству». Несмотря на то, что он с нетерпением ждал этого, несмотря на тренировки, месяцы и месяцы верховой езды и обучения тому, как держать копьё, и наблюдения, как Юкхей смеётся над ним, когда учебный манекен ударяет его прямо в грудь своим тупым копьём, Марк не смог соперничать — не после того случая, который произошёл с Донхёком в ночь соревнований по стрельбе из лука. Но в последний день, после окончания турнира, Донсун сомкнула нежными пальцами запястье Марка и повела его к храму Богини. Осматривая достопримечательности, она объясняла, когда держала его руку под колоссальной бронзовой жаровней, горящей сладким маслом и тысячей рифовых цветов у входа в храм. — Ты не боишься, что кто-то украдёт это? — спросил Марк, настороженно разглядывая колонны, красивые спирали — по крайней мере, те, которые он узнал, были вырезаны известным художником Долины, тем, который также украшал тронный зал королевского дворца в храме Давида, — украшенные масляные лампы висят на четырёх углах основного сооружения, а мозаика ведёт в самую внутреннюю часть храма, куда могут идти только жрица и её служанки. Как сказано в его книгах, в Храме Коралины нет стен. Дом Богини открыт и полон света, который так отличается от тёмной строгости храмов в Долине. — Украдёт что? — спросила Донсун, глядя на него, как на дурака. — Всё, — ответил Марк, чувствуя себя неловко и глупо, его уши покраснели из-под тёмных прядей. Что-то такое прекрасное, такое ценное, почему люди не хотят забрать это себе? Как получается, что люди не хотят защищать это всё? Донсун спрятала смех за рисунком руки, и они оба вздрогнули, когда кто-то фыркнул и сказал: — Самое главное в храме — это любовь Богини, а любовь нельзя украсть. Это мимолётное воспоминание, яркое и стремительное, как полёт голубя. Было лето — в мыслях Марка всегда было лето на Островах, потому что он посещал их только летом — и солнце светило так ярко, что камень становился слишком белым, чтобы на него можно было смотреть, не моргая, а Донхёк прислонился к одной из колонн, его очертания размыты в этом свете, как один из золотых воинов, высеченных в белом камне над входом в храм. Когда Марк зашипел на него — что-то ядовитое, что-то злое, — Донхёк скривился, его язык был розовым, дерзким и таким неприветливым, откровенно грубым, и он убежал, не оглядываясь. Глаза Марка были прикованы к его обнажённой спине, к ярким красным полосам на золотой коже — одиннадцать ударов плетью, по одной на каждое солнце, которое он видел, по одной на каждый год, когда он рос королём, который вёл себя безответственно. Марк, чьё поведение двумя днями ранее было таким же постыдным, как поведение Донхёка, если не хуже, не носил на спине поцелуй кнута, в основном потому, что в Долине Гигантов было запрещено бить детей даже для галочки. И у короля Островов не было полномочий наказать такого важного гостя, как он. Нет, наказание Марка было более изощрённым: его отец фыркнул на него в ту ночь — разочарование на его лице, злость в глазах, то, как он прошептал: «Если ты собираешься ослушаться меня и принять его вызов, ты должен хотя бы пойти и выиграть его». Но тогда не было возможности победить Донхёка, золотого принца золотых Островов, который бросил вызов всем правилам с высокомерием. Победить того, кто однажды будет вершить новые правила. Донхёк, который бросил вызов Марку, чтобы вернуть руку своей сестры перед дипломатическими посланниками со всего континента. Донхёк, который победил и остановил свой меч у горла Марка, и теперь носит за спиной укус кнута, как военный трофей. (Это не оставит шрамов. Позже Донсун сказала Марку, что капитан Красной цитадели Коралины ослабил наказание принца, сделав порку в ​​основном для галочки, чтобы успокоить короля Долины. Донхёк был слишком непослушным, чтобы его можно было приручить, упрямый молодой жеребец, рождённый, чтобы вести своего всадника на передовую, а не вьючное животное, которое можно сдвинуть с помощью плети. — Ты должен простить его, — умоляла Донсун, держа руки Марка в своих. Её большие тёмные глаза все блестящие и мокрые от непролитых слез. — Он мой брат-близнец, мы всегда были вместе. Он просто не хочет, чтобы я уходила. Он всего лишь хочет, чтобы я была счастлива. Марк довольно легко сдался перед её золотыми локонами и носом-пуговицей, розовыми губами. Донхёк просто фыркнул, когда они поклонились друг другу, принося официальные публичные извинения, и прошептал, только чтобы Марк услышал: «Держу пари, моя спина болит не так сильно, как твоя гордость». Марк скучает по этому храму без стен, по этому проклятому солнцу, которое, казалось, цеплялось за его глаза, по дерзкому мальчику, который убежал, и его одиннадцать полосок сияли на спине через разрыв на рубашке — Донхёку было запрещено скрывать доказательства наказания на его коже, но он носил их не с чувством стыда, а с гордостью. (И Марк чувствовал эту кожу под своими руками, целовал выступы на позвоночнике Донхёка один за другим, его язык впивался в ямочки на пояснице Донхёка так, что его муж краснел и извивался, ища трения о кровать в постели, издавая тихие вздохи. Донсун была права, на нём не было ни малейшего следа шрама, но если бы они были там, Марк всё равно поцеловал бы их всех.) Храм Давида тёмный, высокий и суровый, как старик, и песнопения девушек безуспешно разбиваются о его стены, как волны, прежде чем они плещутся на людей, сидящих на скамьях перед алтарем. Жрица властным жестом останавливает пение и кланяется, и все девушки падают вместе с ней на колени, а вскоре за ними следует остальная толпа. Марк чувствует удар в бок, а затем его брат тоже заставляет его сесть. Его взгляд устремлён вправо, но Донхёк уже стоит на коленях, как и положено настоящему принцу-консорту, его глаза устремлены на каменный пол — на чёрно-белые квадратные мраморные плитки, как на гигантскую шахматную доску, и кто знает, какие опасные мысли бегают в его голове, пока он смотрит на это. Люди не преклоняют колени перед Богиней на Островах, они встают перед ней. Они горды и высоки, как и их скалы, их тупые вершины, покрытые белой неосязаемой завесой облаков, которые давным-давно поднялись из-под моря внезапной вспышкой гигантского вулкана. Легенда гласит, что это было, чтобы спасти Богиню от падения под воду в океаническое царство её суженого, когда её родители столкнули их с небесного царства, чтобы заставить её заключить брак по договорённости, который соединит море и небо и разрушит мир навсегда. Вот почему Острова благословлены Богиней, и именно поэтому на островах нет дверей, в которых она могла бы попасть в ловушку, нет дверей, которые не позволяли бы ей проникнуть в любое место, только высокие, гулкие места, куда она может прийти верхом на ветру, чтобы спрятаться от своего жениха, который по-прежнему, даже сейчас, продолжает её искать. Вот почему Марк женился на Донхёке под полуденным солнцем, а не в Храме Давида, где всегда венчались все его предки. Он женился на Донхёке, и на их лица падал свет, как расплавленное золото, пальцы Богини ласкали их щёки в тёплом благословении — как предки Донхёка женились. (Жрица Давида жаловалась на этикет, но жрица Южных островов — жрица всего мира, и никто не мог отказать ей в желании провести свадьбу там, где она хочет. И Марк действительно желает, чтобы Богиня слушала их молитвы и благословляла брак, он надеется, что она всё ещё наблюдает за ними обоими сейчас, даже в мрачном, сером великолепии Храма Давида, где сильный, тяжёлый камень и гулкое эхо.) Рядом с Марком Донхёк берёт Джэхёна за руку и снова грациозно встаёт. На нём рубашка и жилет поверх неё, и пиджак, и накидка на плечах, и бесчисленные застёжки и пуговицы держат всё вместе, потому что люди в Долине считают, что драгоценные вещи должны быть покрыты, защищены, закованы в тысячи цепей, чтобы никто не мог их украсть. Марк думает о храмах, построенных без стен, чтобы ветер целовал их золотые алтари, о мальчиках, которые бегают под солнцем с обнажённой спиной, чтобы полуденный солнечный свет целовал их кожу, о мальчиках, которые пробуют вкус пота, мёда, цветов, звук цикад и треск засохших листьев под возбуждёнными шагами в ленивую летнюю жару, и он думает, во-первых, что Донхёк выглядел бы намного красивее голым, а во-вторых, что Донхёк был до боли прав, даже будучи ребёнком. Не нужны ни цепи, ни стены, ни страхи. Любовь не может быть украдена.

***

По окончании церемонии королевская семья покидает храм. Король, королева, их запястья подняты, как будто они держатся за руки, но они едва касаются кожи друг друга. Наследный принц и принц-консорт идут вторыми, и Марк скрывает облегчённую улыбку, когда Джэхён вынужден сделать шаг назад, чтобы позволить Марку взять Донхёка за руку. К Донхёку, вероятно, будет придираться церемониймейстер, потому что он снова забыл надеть перчатки на торжество, но Марку нравится чувствовать его кожу. Несмотря на все масляные крема и ароматические масла, на которых служанки настаивают, чтобы втирать в его ладони, чтобы сделать их более гладкими и мягкими, Донхёк всё ещё носит на коже след солдата — грубые мазоли, где рукоять меча впивалась в плоть, изменяя её форму. Комок в пальцах, где он развил мускулы, достаточно сильные, чтобы натянуть крепкий лук. Донхёк кладёт пальцы на ладонь Марка, как того требует традиция, но пальцы Марка обвиваются вокруг них в более искреннем жесте, отчего уши Донхёка вспыхивают красным. Сегодня он носит зелёный и серебристый цвета, цвета Долины, единственные цвета, подходящие для принца-консорта Долины. Они выглядят на нём чуждыми и суровыми, но Марк знает, что Донхёк выбрал их специально, чтобы унять ужасное настроение короля. За ними идут Сонмин, старший принц, и его жена, принцесса Алии, региона, богатого роскошными лесами на западной стороне Долины, и их дочери, две маленькие принцессы четырёх и семи лет, которых Марк поймал пару раз во время игры в прятки в саду, пока Донхёк пил чай с королевой. Примечательно, что принцесса Давида, сестра короля, отсутствует — она ​​празднует праздник середины осени на землях своего мужа — но Йерим, её младшей дочери, разрешили поехать во дворец, чтобы представлять всю семью, хотя этот долг обычно падал на плечи Тэёна. Марк наблюдает, как остальные гости разбегаются по двору, вплоть до последних кузенов. Члены королевской семьи, как правило, вступают в брак с членами королевской семьи, но короли Долины всегда предпочитали сначала укреплять свои связи со своими собственными лордами, в результате чего каждая благородная семья Долины теперь имеет слабые права на престол. Всем им очень любопытен Донхёк, первый иностранный супруг за последние четыре поколения, и Марк может видеть голодные взгляды, направленные на их соединенные руки — и, если он может их увидеть, то король, безусловно, тоже. Он встречается со взглядом Донхёка и находит в них вуаль тонко замаскированного раздражения, эхом отражающуюся в их общей связи и их соединённых руках. Разве мы не договаривались о другом? Донхёк, кажется, спрашивает, но Марк знает, что лорды будут шептать, если он проявит привязанность к своему мужу, и они будут шептать, если он этого не сделает. Лорды всё равно будут болтать, потому что это Донхёк. В религиозной тяжёлой тишине мальчик, избранный для начала празднования окончания сбора урожая, несёт факел на середину площади. Там фермеры собрали небольшой холм из веток и кустарников, и мальчик позволяет поцелуям факела задержаться у основания костра. Подобным же образом все фермеры долины сжигают остатки своих полей, поскольку они начинают их чистить, готовясь к раннему снегу, который в этом году ударит по стране раньше и сильнее, чем в любой другой год назад, по словам Жрицы. Марк наблюдает, как Донхёк затягивает край своего тяжёлого плаща, пряча лицо в шерстяных косах. Марк понимает, что ему, должно быть, холодно. Колонна тёплого золотистого света вспыхивает в центре площади, когда холм из веток и сухой травы, наконец, загорается, красный, золотой и злобный, пробегая по всему периметру, прежде чем полностью поглотить его. Глаза Донхёка расширяются, когда он делает шаг ближе, почти завороженный, протягивает руки к огню, чтобы украсть немного их тепла, и лёгкие танцы на его лице делают его похожим на сына солнца, сына огня, купающегося в отражении пламени, вне возможности сгореть. Жрица что-то шипит, и Джэхён выходит вперед, чтобы мягко, но твёрдо отдёрнуть Донхёка назад, и Марку приходится прикусить язык и сжимать кулаки, пока его ногти не начнут впиваться в ладонь. Он бы с удовольствием притянул Донхёка ближе, спрятал его в накидку и поцеловал в шею, но людей слишком много. Есть этикет, есть видимость, которую нужно поддерживать. Он даже не может увести Донхёка обратно внутрь, к камину, где его не раздавит холод приближающейся зимы. Им нужно дождаться конца церемонии. И они ждут, стоя рядом друг с другом в молчании, пока лорды не попрощаются с королевской семьёй. Только тогда Марк может подойти ближе к Донхёку и спросить его, хочет ли он уйти. — Не так быстро, Ваше Высочество. — Марк поворачивается. Жрица Давида старая и жилистая, и даже голос у неё морщинистый. — Я хочу поговорить с Принцем-Консортом о его предстоящей течке, если вы хотите, чтобы Богиня благословила вас ребёнком. Марк колеблется, чувствуя, что рядом с ним напрягается Донхёк. Он хочет спросить Донхёка, нормально ли ему, но они не могут отказать в просьбе Жрице, хочет того Донхёк или нет. На другом боку Донхёка Джэхён откашливается, и Марк отпускает руку Донхёка, почти обожжённый. Жрица бросает на него острый взгляд, прежде чем повернуться и уйти. Донхёк следует за ней обратно в храм, море девушек смыкается за его спиной и блокирует его перед глазами Марка. — Видимо всё плохо. Джэхён звучит… возможно, сердито, но больше похоже на недовольство. — Он мой муж. Вот что значат слова во время брачных клятв: любить друг друга, защищать друг друга и всякое такое. — У тебя нет причин защищать его от Жрицы, Марк. Она на твоей стороне. Она на стороне моего отца, пока он правит, — думает Марк, но не отвечает, и Джэхён хмурится из-за его молчания. — Кроме того, — продолжает он, украдкой взглянув в сторону, чтобы проверить, сколько там рыцарей, как далеко они находятся, насколько они могут подслушать разговор, который он сейчас ведёт с наследным принцем, — любить своего мужа — это не единственная обязанность, связанная с ним. Или ты забыл? — Как я мог? — Марк отвечает низко. Всегда найдётся кто-то, кто напомнит ему, что счастье — не его долг. Ни его счастье, ни счастье Донхёка. — Может быть, ты не заметил, но всё королевство говорит мне, что я должен чаще трахать своего мужа, чтобы он как можно скорее забеременел. Если ты об этом, можешь сберечь дыхание, Юно. Имя, которое всегда казалось счастливым и сладким из уст Марка, на этот раз оказывается чрезвычайно ядовитым. Марк не берёт свои слова обратно. Для всех остальных использование чьего-то имени при рождении вместо избранного могло закончиться поединком за честь, но Марк в конце концов — наследный принц. — Ты думаешь, что я бы не хотел проводить с ним ещё больше времени? Ты думаешь, он мне недостаточно нравится? — Уши Джэхёна краснеют, и его запах меняется, не сильно, но достаточно, чтобы Марк осознал это. — Но есть и другие вещи, которые следует учитывать. Ты не видел его, когда он впервые сюда приехал. Он никому не доверял. Он мне не доверял. Ранняя беременность разрушила бы и его, и наш брак. — Вас давно не было на границах, Ваше Высочество, — говорит Джэхён, и это больно, несколько дней назад он называл его Марком, но с тех пор, как он начал охранять Донхёка, Джэхён тоже изменился. Не секрет, что он думает о Марке. — вы не представляете, как легко будет сокрушить нас, если этот альянс не устоит. Я понимаю, почему ты неравнодушен к нему, Донхёк милый… Запах Марка настолько глубок, что даже охранники у трёх арок площади поворачиваются, чтобы взглянуть на них, и Джэхён отступает на шаг с бледным красивым лицом. — Прошу прощения, я не хотел… — Но ты сказал. Как и все остальные. За исключением того, что Донхёк — мой муж, а не твой и не чей-то ещё, и это мой долг — защищать его. — У Вас также есть долг перед Долиной, Ваше Величество, и он должен быть на первом месте. Марк поворачивается к нему. Сейчас он не уверен, что все рыцари, всё ещё находящиеся на площади, не пытаются медленно подойти ближе и услышать этот разговор, который ссорит любимого героя и храброго принца страны. Марк понижает голос ещё сильнее. — И закончить так же, как ты? — спрашивает он, и ярость в глазах Джэхёна настолько сильна, что Марк боится, что ему действительно бросят вызов за честь. Но Джэхён лишь отступает на шаг, его лицо снова становится нейтральным. — Я думал, ты сказал, что не выбираешь стороны, — говорит он, и даже его голос нейтрален, его чувства скрыты за непрозрачной вуалью. Марк сдерживает горькую улыбку. Его не волнует ссора между Донёном и Джэхёном, но Донхёк сказал, что он на своей стороне, и Марк тоже хочет быть в этом направлении. Джэхёну тоже скоро придётся выбрать сторону. Как бы он ни пытался убедить себя, что он на стороне королевской семьи, щита и меча, который защищает их, ему тоже придётся выбирать, стоит ли он с Марком или с королём. — Мне очень жаль, Джэхён. Иногда даже отказ от выбора значит выбор неправильной стороны.

***

В долине, окружающей дворец, зажигаются костры, их дым лениво поднимается столбами к небу. С холма, на котором построен Давид, они выглядят как маленькие тёмные нити, соединяющие долину с облаками наверху. Марк смотрит на них через окно, одно колено нервно трясётся, и его разум вызывает запах горелой травы, дыма и земли, готовящейся ко сну. Одна рука приземляется на его плечо, заставляя его вздрогнуть. Он поворачивается и инстинктивно улыбается, встречаясь с удивлёнными глазами матери. — Слишком скучно на праздновании, сын мой? Они оба смотрят в сторону шумного зала, ещё одного банкета, ещё одного праздника. Они будут продолжаться до конца недели, пока Повелитель Земли и его рыцари не вернутся из своего путешествия по различным графствам королевства. До прошлого года отец Марка делал последние Приветствия, проезжая через свои земли, чтобы по одному навестить знаменосцев Долины в сопровождении своих лучших рыцарей. В этом году он доверил эту обязанность Марку и его рыцарям, Юкхею, Хендери, Чону — последнему только потому, что Марк и Джэхён настаивали. Они уедут завтра, после ужина, и вернутся через семь дней, если погода сохранится. — Не совсем, — отвечает Марк. — Просто немного нервничаю. Королева кивает и садится рядом с ним на диван, на то место, которое принадлежало Донхёку до того, как кузина Марка пригласила его на танец. Это не совсем нормально, когда занятый Омега получает приглашение танцевать от свободного Беты, но Марк знает, что Йерим влюблена в Донхёка с двенадцати лет. Она могла бы выйти за него замуж, будь он альфой — она ​​мечтала об этом — но теперь единственное, что она может потребовать от него, — это танец, и никто не чувствовал себя достаточно жестоким, чтобы отказать ей от этого последнего желания. — Они довольно красивы, не так ли? — спрашивает королева. Её глаза следят за направлением взгляда Марка и обнаруживают, что Донхёк кружит Йерим по комнате. Она смеётся, а Донхёк изо всех сил старается не смеяться вместе с ней. Марку приходится смотреть в сторону, на дразнящий блеск в глазах матери. — Можешь говорить. Я уже знаю, — говорит он, надувая губы. — Принц не должен так себя вести. — Принцы прежде всего мужчины, Марк. Как мило, что ты ревнуешь. — Это так очевидно? Она только шире улыбается. — Я не думаю, что ты переставал смотреть с тех пор, как ступил в комнату. Марк смотрит вниз, чувствуя, как высокий воротник рубашки впивается в его кожу. Донхёк заметил? Он думает, что Марк проиграл? «Влюблённый дурак», — сказал он вчера вечером, когда Марк упал между его бёдрами, и в тот момент это прозвучало мило, почти нежно. — Тебе не должно быть стыдно за заботу, Марк. Возможно, это не для принца, но для мужчины. — Когда Марк смотрит на свою мать, он может видеть ту небольшую боль горечи, которую он слышит в её голосе, достигающей её глаз, растворяясь в этом тёплом коричневом цвете, прежде чем он стекает по её щекам, к её губам. — Твой отец может не согласиться, но я надеюсь, что в первую очередь я вырастила хорошего мужчину, а потом принца. О, вот оно. Единственное, что может заставить мать Марка перестать улыбаться. Некоторые Богини приземляются на золотых Островах, некоторые в конце концов не могут избежать помолвки. — Но давай не будем думать о том, чего хотел бы твой отец, Минхён, — говорит она, возвращая ему улыбку с грацией непревзойдённой актрисы. — В конце концов, такой прекрасный день. Было бы ещё красивее, если бы ты пригласил своего мужа на танец, не так ли? Марк неловко почёсывает затылок. Он очень смущённо вспоминает, как Донхёк говорил ему, что Марк должен встать на колени, если он хочет попросить танец, и у него есть смутное представление, что его отец не оценил бы шоу — и Донхёк, вероятно, тоже не оценил, по крайней мере сейчас. К несчастью для Марка, он не королева, которая последние тридцать пять лет занимает второе место во всём королевстве, достаточно долго, чтобы заслужить право игнорировать желания короля. Он всего лишь наследный принц, плывущий по опасным водам, неизвестным водам и водам, кишащим акулами. — Может, в следующий раз, мама, — говорит он, извиняясь, кланяясь. — Может быть? — Обязательно в следующий раз. Обещаю. — Я поверю твоим обещаниям. А теперь забери своего мальчика и уходи, сын мой. — Уйти? Я сомневаюсь, что король… — Разве я не говорила тебе перестать беспокоиться о том, чего хочет твой отец, Минхён? Король, — Марк видит, как у неё морщится нос, — слишком пьян, чтобы заметить, что ты уходишь. И даже если бы он это сделал, что он мог сказать? Ты уезжаешь завтра, каждому рыцарю предоставлена ​​ночь, которую он может провести со своими близкими. Так что бери своего мальчика, бери его, куда хочешь, и держи его крепче, сын мой. Никогда не превращайся в человека, который никогда не перестаёт беспокоиться о чужих желаниях. Музыка стихает, танцоры кланяются друг другу. Марк видит, что Йерим приближается, готовая попросить ещё один танец, но он уже идёт туда, почти подкрадываясь к ним, и что-то в его взгляде должно быть, потому что Йерим немедленно убегает. — Ты посмотри на это, — шепчет Донхёк. — Кто-то напугал мою даму. — Кто-то украл моего мужа, — отвечает Марк прямо ему на ухо. — И это я, пошли. Донхёк немного спотыкается, но позволяет Марку вести себя по переполненному залу. — Ты уверен, что мы можем… — Доверься мне. Это лучший момент, чтобы ускользнуть, так как все танцоры покидают центр комнаты одновременно. Марк краем глаза видит Джэхёна, разговаривающего с одним из лордов. Их глаза встречаются, и Марк может прочитать извинения на губах Джэхёна, когда он выходит из разговора, чтобы пойти за ними. Однако он не может этого сделать, потому что королева идёт прямо перед ним, и хотя герой страны может избавиться от бедного лорда, он не может так легко увернуться от королевы. — У нас есть подстраховка, — шепчет Марк, подталкивая Донхёка к занавеске, за которой открывается небольшая дверь. Секретный способ побега, который королева использует всякий раз, когда она хочет покинуть эти события, — короткий путь к саду. — После Вас, Ваша Светлость, — говорит Марк, и Донхёк поднимает брови и усмехается, ныряя в темноту туннеля. Марк прямо за ним, музыка бального зала лишь слабое искажённое эхо, вибрирующее в каменных стенах коридора.

***

Солнце медленно садится за длинную линию горизонта, когда Марк и Донхёк возвращаются после долгой прогулки под дворцом в сады королевы. Солнце окрашивает всё в красный — небо, землю, опавшие листья и те, которые до сих пор держатся на своих ветвях упорно. Они тоже скоро упадут. Чтобы возродиться снова, мир должен сдаться и умереть. Донхёк издаёт мягкий возглас, но вскоре он превращается в дрожь во всём теле, когда ветер дует ему в затылок и под воротник рубашки. Марк обнимает его за плечи. — Давай, становится холодно. Мы можем прогуляться по замку и вернуться в комнату. Я сделаю тебе ванну. — Разве нам не нужно в какой-то момент вернуться на торжество? — Ты хочешь? — спрашивает Марк, и Донхёк пожимает плечами. — На самом деле, нет. Твоя кузина хорошо танцует, но сегодня во мне этого просто нет. Они идут по кленовым бульварам в тишине, а красные листья падают вокруг них и хрустят у них под ногами. Марк хотел бы немедленно вернуться, но Донхёк убеждает его сделать небольшой крюк, идя пешком, пока они не окажутся на вершине небольшого холма, и не увидят лес, простирающийся на многие мили вокруг них, красный, оранжевый и жёлтый, горящий в последнем свете солнца. Слева от него уже зажглись первые ночные огни города. — Прекрасно, — вздыхает Донхёк. — Королева сказала мне, что отсюда потрясающий вид, особенно в это время года, но ты всегда слишком занят, чтобы пойти со мной. И листья все упадут, когда ты вернёшься… — Ты мог просто попросить, — говорит Марк. — Если ты хочешь провести со мной время, просто попроси. Я не всегда могу этого добиться, но могу попробовать. Донхёк пожимает плечами. — Твой отец рассердился бы. В последнее время он заваливает тебя делами… Я не думаю, что он хочет, чтобы мы проводили время вместе, что в данном случае иронично. Как мы можем подарить ему королевского наследника, если мы не проводим время вместе? Тело Донхёка приближается к Марку, когда новый порыв ветра сотрясает лес вокруг них, поднимая пыль и опавшие листья маленькими разноцветными вихрями. Но Донхёк прав, король целенаправленно пытается помешать им двоим проводить время вместе. До прошлого года он даже не позволял Марку следовать за осенним Приветствием, а теперь внезапно доверяет его ему, не давая ему ни малейшего шанса отказаться. — Почему мой отец так сильно боится тебя сейчас? Он был так разочарован, когда мы не проводили время вместе… Донхёк слегка кисло улыбается, когда они поворачиваются и медленно начинают идти обратно. — Ты знаешь, почему твой отец так легко согласился на наш брак? — спрашивает Донхёк, ища ответ в глазах Марка. — Ах, ты не знаешь. Королю Долины нравилась моя сестра, потому что она была вежливой и послушной — ну, он так считал — и потому, что знал, что ты женишься на ней только по долгу, точно так же, как он женился на своей королеве по долгу. Если бы ты женился на Донсун, если бы она не была Альфой, я уверен, что она уже была бы беременна. Это правда. Марк бы не стал ждать. У него не было бы причин ждать, пока Донсун будет готова к тому, к чему она готовилась всю свою жизнь. — В моём случае это немного иначе. Мы не ладили, и меня не воспитывали как Омегу, что всё усложняет. Вдобавок моё тело… как мужчина Омега, я не стал бы первым выбором для королевского супруга… — Донхёк неловко пожимает плечами, отказываясь смотреть в глаза Марку. — Но, знаете ли, другого выбора не было, и, насколько я знаю, в браках по расчёту никогда не было острой потребности в любви. На самом деле, твой отец даже радовался, что мы не ладили. Это просто облегчило ему жизнь. — Но почему? Разве не лучше, если мы будем любить друг друга? Донхёк останавливается, его глаза тёмные и немного грустные. — Ты один из самых идеалистических людей, которых я когда-либо встречал, Марк, но ты также по уши влюблён в меня, и все, у кого есть глаза, могли это увидеть. Всё может иметь смысл в твоей голове, но король может видеть только то, что ты готов игнорировать его приказы ради меня, что ты готов отложить обязанности перед страной ради меня. — Это не правда! — Но вот как это выглядит! Ты игнорируешь приказ своего отца сделать ребёнка, и ты делаешь это ради меня… — Я делаю это для нас... — Но нас не должно быть, Марк! Я должен был быть ничем иным, как инструментом, страховкой мира в наших странах. То, что у нас есть союз, не означает, что мы союзники. Долина никогда не любила Острова. Вы пытались победить нас бесчисленное количество раз в прошлом, и мы всегда побеждали вас, и мы не доверяем друг другу. Они уже давно достигли конца садов, но Марк отказывается двигаться. Донхёк трясётся от холода, гнева или страха, Марк не знает. — Ты знаешь свою страну лучше, чем я, ваша династия всегда заключала браки в пределах своих границ, и в любой другой ситуации ты бы женился на своей кузине Йерим, так же, как твой брат женился на даме Алии. Я первый иностранный супруг, по крайней мере, в последних семи поколениях, и люди могли полюбить меня, потому что они думают, что я красивый, они думают, что я новинка, им нравятся деньги, которые наш брак принесёт королевской семье, но лорды… О, лорды достаточно хорошо относятся к Донхёку, но это правда, что они ему не доверяют. — Твой отец знал, что меня растили королём. До моей инициации, до того, как я узнал о своём статусе Омеги, это всегда было самым большим препятствием для нашего брака. Но это не было непреодолимым препятствием. Тебе просто нужно было, чтобы я забеременел, тогда я провёл бы остаток своей жизни в заточении в своей комнате, не в силах ничему угрожать. — Зачем? Какую угрозу ты можешь представлять сейчас? Донхёк подходит ближе, пока они не становятся не чем иным, как парочкой влюблённых, наслаждающихся сладкими объятиями. Тело Донхёка тёплое, почти лихорадочное, а голос ещё теплее. — Подумай об этом, Марк, ты же сказал, что готов нарушить для меня все правила, не так ли? Итак, можешь ли ты представить, что произошло бы, если бы в какой-нибудь несчастный случай был вовлечён твой отец? Ты стал бы королём. Король, который подчиняется прихотям своего мужа-иностранца, восседающего на троне Долины, вот что беспокоит твоего отца. — Нет, это смешно, это… Он никогда бы не подумал о таком… Донхёк сжимает губы, и это звучит так, так горько. — Ты уверен? Тогда зачем ему поручать Джэхёну, одному из своих лучших и самых надёжных солдат, охранять меня? Почему, если я более чем способен защищаться? Ты сам сказал, Джэхён здесь не для того, чтобы защищать меня, а чтобы контролировать меня. Он здесь, чтобы убедиться, что я не замышляю случайно убить короля. Дует ветер, и они стоят на опушке леса. Последние искры красного цвета блестят на горизонте, а затем полностью исчезают. В воздухе пахнет дымом и холодной землёй, жизнь медленно ползёт под землей, чтобы уснуть. Марк чувствует, что делает то же самое. Как это было легко, когда жизнь сводилась к спаррингу с Юкхеем, когда он вел армию против пограничных захватчиков, пиратов или лесных головорезов, когда его отец говорил ему, что делать, и Марк мог просто сделать это. Когда ему не нужно было беспокоиться о том, что его муж может получить от убийства отца. Его губы пересохли, внутренняя часть рта покрыта наждачной бумагой. Он смотрит на Донхёка, на его мягкие светлые локоны, нежные губы, родинки на лице. Он смотрит на Донхёка и чувствует биение его сердца через связь. Он облизывает губы, призывает свой голос и молится, чтобы он был достаточно сильным, чтобы задать правильный вопрос. Если Донхёк лжёт, он надеется, что почувствует это. — Ты бы смог? — он спросил. — Ты собираешься убить короля, Донхёк? И Донхёк кладет руки на плечо Марка, чтобы удержать равновесие, и наклоняется ближе, достаточно близко, чтобы его нос касался Марка, а их губы касались друг друга, пока он говорил. — Даже если я и собираюсь, то что? Ветер воет вокруг них, как мелкое сердитое привидение. Он бросает белокурые локоны Донхёка в лицо Марка и суёт свои холодные, как снег, пальцы — они были погребены под вечным льдом Клеры всего пару часов назад — под воротник рубашки Марка, заставляя его дрожать. Руки Марка сомкнулись вокруг бёдер Донхёка, не приближаясь, не подталкивая его дальше, а просто прижимая. Марк мог убить его, если бы захотел. Это было бы хуже, чем убить себя, но он мог. Ради своей страны, как бы сильно он ни любил его. — Я бы убил тебя, — говорит он, и Донхёк выдыхает, и это тоже может быть почти поцелуем. — Но я не верю, что это так. — Ты никогда не узнаешь, — возражает Донхёк, но Марк лениво потирает большими пальцами твёрдые выступы тазовых костей Донхёка, как будто они на самом деле просто любовники, дразнящие друг друга ради поцелуя, который они могут получить, когда захотят, а не будто они принцы двух враждебных стран, два женатых принца двух враждебных стран, тихо обсуждают возможность государственной измены. Но Марк доверяет Донхёку. С тех пор, как этот мальчик пришёл во дворец, он был замкнутым, тихим, злым и скрытным, но он никогда не лгал Марку. Он был жестоко честен, резок и благороден. — Если бы ты сказал мне, что любишь меня, — начинает Марк, и глаза Донхёка расширяются, — я бы не поверил. — В самом деле? — Я чувствую к тебе невыразимые вещи, но я не идиот, любовь моя. Ты мог бы использовать мои чувства, и ты очень хорошо знаешь, насколько они глубоки, до такой степени, что я даже не могу их выразить и могу только вести себя как дурак… Но я был бы твой дурак, если бы ты хотел этого. И ты не хочешь. Как бы сильно это ни разбивало Марку сердце, это причина, по которой он может доверять Донхёку. Он никогда не боялся рассказать правду Марку, какой бы тяжёлой и неприятной она ни была. Как бы сильно это ни разбивало его сердце. Донхёк никогда не хотел его, Донхёк никогда не пытался его использовать. Марк сделал всё сам. Что за дурак. Донхёк кладёт голову Марку на плечо, печально вздыхает на ключице Марка — и Марк чувствует его дыхание костями, тепло, пронизывающее бесконечные слои ткани, идя прямо к коже, переносимая связью. — Мне не нужен ещё один дурак, Минхён. Не тогда, когда я знаю, что среди нас двоих настоящим дураком всегда был я.