honeymouthed and full of wildflowers

— У меня есть для тебя письмо. От моего любимого кузена для моего другого любимого кузена. Лицо Джонни не дрогнуло, как и его рука. Он всё это время осторожно наливает вино в кубок и, только закончив, берёт конверт из рук Марка и молча кладёт его в карман. — Ты даже ничего не скажешь? — спрашивает Марк. — Ты не собираешься пить вино? — спрашивает Джонни, и они звенят кубками, после чего Марк хмурится. — Серьёзно? Тэён? Джонни садится на высокий стул, который раньше принадлежал его отцу, а до и его дедушке. Лорд Клеры по-прежнему находится среди замороженных гор, ведя своих людей по границе, чтобы защитить деревню от иностранных разбойников. В его отсутствие его старший сын может растянуться на троне своих (и Марка) предков и пить вино. Взгляд, который он бросает на Марка, кричит с вызовом. — Почему нет? Он красивый, он достаточно благороден для будущего лорда Клеры, я ему нравлюсь. — Ты ненавидел его! Годами! Ты постоянно жаловался на то, какой он чопорный, порядочный и холодный, как сильно ты его ненавидишь. Одна из бровей Джонни вздымается вверх. — И это говоришь мне ты. В конце концов, ты здесь настоящий эксперт в вопросах женитьбы на том, кого ненавидел всю свою жизнь. — Это… это другое. У меня не было выбора! Джонни щёлкает языком, откидывается на спинку сиденья и улыбается. — Избавь меня от этой лекции, Марк. Все, у кого есть уши, слышали, как ты жалуешься на него, до такой степени, что мы все хотели, чтобы у нас больше не было ушей. И что я услышал от посланника, который приходил сюда в прошлом месяце? Что наш любимый наследный принц, очевидно, слишком любит своего мужа, чтобы трахать его. Что он… ухаживает за ним. Нахуй посланников. К чёрту людей, которые не могут держать язык за зубами. К чёрту всех. — Это, — говорит Марк, глядя вниз, — ложь. — О, хорошо, спасибо, ты только что подтвердил все его слова. Я думал, ты сошёл с ума. Я имею в виду, я знал, что ты слишком ханжа, чтобы кого-то трахать — чёрт, ты даже отказывался трахать шлюх — так что часть об отказе от секса, я был уверен, что правда, но ты? Ты влюблён в принца Южных островов Донхёка? Только тот, кто никогда не встречал тебя, мог в это поверить. Марк давится вином. Он кашляет. Машет руками, пока Джонни не похлопывает его по спине так сильно, что он наконец выплёвывает немного вина обратно в кубок. Он откладывает его с гримасой. — Это неправда, — говорит он хрипло и царапающе. Джонни недоумённо смотрит на него, пока Марк не повторяется. — Это неправда, у нас был секс. Остальное так и есть. Наступает момент тишины, прежде чем Джонни, наконец-то, видит его красные уши, и его глаза расширяются. — Подожди, правда? — говорит он, и Марк смотрит вниз, не в силах смотреть ему в глаза. Однако он не может отвлечься от того, как Джонни начинает смеяться. — Ты что, шутишь, Марк? Принц Донхёк? Южных островов? В самом деле? Джонни смеётся так сильно, что голова Юкхея показывается из открытой двери, а за ней — его тело и ещё одна бутылка вина, потому что, конечно, он никогда не упустит шанс. — Мы смеёмся над Марком или с Марком? — спрашивает он, и Джонни только воет громче, настолько громко, что каждый человек в Клере, должно быть, слышит его. — Если это потому, что он трогательно влюблён в принца Островов, пожалуйста, пощади его. Он слышит это от нас примерно… каждые три минуты? — Так ты можешь повеселиться, а я — нет? Я так не думаю, карапуз… — Джонни сильнее наклоняется к Марку и улыбается. — Итак, скажи мне, кузен. Как он? В ту ночь Джонни смеётся намного больше, настолько, что в какой-то момент Марк боится, что он потеряет сознание из-за одышки. Марк ему всё рассказывает. О золотых волосах Донхёка, выжженной пшенице под голубым небом, о его тёмных глазах, озорных, злых или ошеломлённых, блестящих от удовольствия, но всегда ярких. Донхёк, который знает политику намного лучше, чем Марк, который кружит по бальному залу, одетый в белое и золотое, и разговаривает с нужными людьми, говорит правильные слова, Донхёк, который смотрит на Марка с другой стороны комнаты, и жара, которая раньше сжигала его заживо, теперь имеет форму пятна, как клеймо на коже Марка, это был гнев раньше, а теперь желание, и Марк не знает, он действительно не знает, что он мог бы сделать, если кто-то попытался бы отделить их друг от друга. — Я завидую тебе, кузен, — говорит Джонни, когда времена смеха заканчиваются и тонкая пелена задумчивости опускается на них, как снег — тот самый снег, который падает за окном, за толстыми стёклами, в мире, который становится всё темнее и холоднее. Это то самое время ночи, время года, время тишины. Зима поглощает мир, снежинка за снежинкой, окутывающая Клеры белым плащом, который дал этим горам своё название. — Это похоже на любовь, о которой стоит петь баллады. — Даже если она безответная? — Особенно если она безответная. В счастливой любви нет ничего особенного. Разрушенная любовь, безответная любовь, невозможная любовь. Это то, что люди хотят слышать. — А как насчёт твоей любви? Она разрушенная, безответная или невозможная? Джонни грустно смеётся. — Это вообще любовь? Я не знаю. Я не смею надеяться. На данный момент у меня нет причин для этого. И уже поздно, и Марк пьян, а Джонни растерялся ещё больше, чем он. Они одни, в тронном зале замка Клеры, самого высокого и самого одинокого места в королевстве. Снаружи воют волки. — Мне очень жаль, ты знаешь. Если бы на троне был я, ты бы женился на Тэёне. Каждый мог бы жениться на том, на ком хочет. Джонни хихикает и пьёт прямо из бутылки, вытирая рот тыльной стороной ладони, прежде чем начать говорить. — В самом деле? Ты бы позволил своему золотому цветку жениться на ком-нибудь другом? В конце концов, ты получил его только потому, что был принуждён к политическому браку. Ты сам сказал, она безответная. Это очень глупый аргумент, и Марк обязательно скажет Джонни именно это. — Если бы меня не заставили, я бы вообще не влюбился в него. Но возвращаться назад уже поздно, по крайней мере для нас. — Никогда не поздно. Что, если он попросит тебя отпустить его? Что ж, это невозможно, не правда ли? Союз — это союз, брак — это брак. Партнёр есть партнёр, а Марк слишком любит Донхёка, чтобы отпустить его. И всё же он не знает, он действительно не знает. В глубине души он думает, что будет — он сказал Донхёку, что сделает это, но это было несколько дней назад. Чем больше времени проходит, тем смелее, отчаяннее становится Марк. Позволить Донхёку уйти? Теперь он даже не осмелился бы сказать это вслух, он едва мог думать об этом, прижимая к сердцу золотой носовой платок Донхёка. — Для нас уже слишком поздно, — настаивает он. — Но ты и Тэён… Если бы я был королём, если бы ты действительно любил его так сильно, как кажется, я бы никогда не разлучил вас двоих. Когда не следует ответа, Марк думает, что Джонни заснул. Он тоже почти засыпает на твёрдой деревянной скамье, но затем Джонни снова говорит, и это звучит яснее, более твёрдо, чем Марк мог подумать, что кто-то после такого количества вина может сказать. — Будь осторожен со своими словами, кузен. Отчаянный мужчина может поймать тебя на слове. Марк открывает глаза, и Джонни выглядит сердитым, слегка не в фокусе, но сердитым. Он выглядел более злым, чем когда-либо видел его Марк. — Джонни, — говорит Марк, но его перебивает кузен. — Мы преданные люди здесь, в Клере. Но много лет назад мы потеряли нашу даму из-за человека, который её не любит, даже не уважает. Мужчина, который забрал её у нас, чтобы обезопасить границы. И мы охраняли границы, ваши границы. И всё же король боится нас, вместо того, чтобы доверять нам. — Я доверяю тебе, — говорит Марк быстро, слишком быстро. — Да, Марк, я знаю это. В конце концов, ты один из нас, и поэтому тебе следует осторожно поступать со своими словами. Не только новости о вашем браке достигли гор. Деревья бормочут, что король завидует, боится принца-консорта, что он видит опасности на каждом углу. Если твои слова услышал не тот человек, если кто-то расскажет твоему отцу… это звучало почти так, как будто ты говорил, что мог бы быть лучшим королем, чем он. И это, это было бы… Это было бы государственной изменой. Снова. Марку кажется, что в последнее время подозрение в измене преследует его, как гончая, ожидающая лишь вонзить клыки в его плоть. Он дышит, пытаясь восстановить ясность. Комната внезапно кажется больше, слишком большой и слишком тёмной, и каждый участок тени мог спрятать шпиона. Марк осматривает своё окружение, почти ожидая, что из-за занавески выйдет рыцарь и направит на него меч. — Расслабься, Марк. Ты сейчас с друзьями. Но поскольку мы друзья, потому что ты доверяешь мне и потому что я доверяю тебе, тебе действительно нужно быть осторожным в том, что ты говоришь. Особенно пока ты здесь. Меньше всего нам сейчас нужно, чтобы король думал, что ты сговорился с нами против него. — Всего несколько месяцев назад мы были на грани войны, — говорит Марк, качая головой. — Нам не следует об этом беспокоиться. Внутренние ссоры, мелкая зависть… Враг — кто-то другой… — Ты имеешь в виду Империю? Джонни качает головой. — Нет, я так не думаю. Этот старик в своём высоком городе слишком стар, чтобы воевать с нами. Что-то ещё движется на границах. То, чего мы не видели очень-очень давно. Ты ведь говорил с молодым императорским принцем? — Да, но то, что он сказал, на самом деле не имело смысла… — Поговори с отцом об этом, когда вернешься. А пока пошли спать. Я думаю, мы выпили слишком много вина. Мы не должны бодрствовать, не говоря уже о разговорах. Они оба встают, качаясь на ногах, голова кружится. В другой комнате Чону храпит на полу, растянувшись на животе Хендери. Юкхей и солдаты Клеры спят на столе головой вниз, их кубки пусты, как и бутылка между ними. — Посмотри на этих неудачников, — хихикает Джонни, обходя спящую глыбу Хансоля, его заместителя. Марк наблюдает, как его кузен спотыкается о стул, и думает, что Джонни не имеет права жаловаться, потому что он такой же неудачник, как и его люди. Они тащат друг друга наверх, где тётушка Джонни сердито и нежно смотрит на них обоих и указывает на комнату. Как и каждый раз, когда он посещал Клеры, Марку давали старую комнату его матери. По-прежнему в точности, как в последний раз, когда он был здесь, в последний раз, когда она была здесь. Последняя леди Клеры уже давно не бывает дома. Король никогда не позволял ей покинуть Давид с тех пор, как они поженились, но её родители оставили комнату нетронутой до дня её возвращения. Её книги, её куклы, её румяна на туалетном столике, её старая одежда в шкафу. После всего этого он всё ещё пахнет ею. Безопасно, тепло и так знакомо. Это последнее, что замечает Марк перед тем, как заснуть с тяжёлой головой и тяжёлым сердцем.

***

Давным-давно, во времена гигантов, драконов, фей, сломленного прошлого, потерянного прошлого — но прежде, чем оно было сломано и потеряно, прежде чем оно прошло, прежде чем молодая звезда была обманута своими родителями и упала с неба на волшебную россыпь Островов, сделанных из золота, и люди сделали её богиней — первые боги бродили по земле людей. Они были уставшими, старыми существами силы, которые летали по миру в течение эонов, их большие крылья дрожали в темноте, пока они, наконец, не нашли место, где были соединены небо и земля, через которое они могли наконец вернуться в их мир. Люди в Клере называют вершину своих гор Тронами Богов, потому что легенды говорят, что там, на самых высоких стульях мира, старые боги садились и смотрели на землю, которую они сформировали, всякий раз, когда приходили в гости. Война пришла в Клеры, так как многие люди пытались завоевать горы и найти способ добраться до земли богов, и некогда белые вершины окрасились в красный цвет. Когда боги увидели это, они пришли в ярость. Они уничтожили их армии и заявили, что такая судьба постигнет любого, кто снова попытается начать войну с Клерами. Затем они исчезли, и дверь в небо, которая всегда была открыта, закрылась навсегда. И всё же люди до сих пор говорят, что где-то посреди метели на вершине самых высоких гор до сих пор скрывается секретная лестница в небо, прекрасный вход в мир богов. — Красиво, не правда ли? Марк останавливает лошадь, успокаивает её тихими словами и нежной лаской по шее, и смотрит на восходящее солнце. Это его последний день в Клере, и Лорд Гира взял его на вершину горы Перегрин, бросая вызов пронизывающему ветру, опасным ледяным тропам и снегу, скрывающему глубокие трещины, похожие на раны на краю горы. Именно там, где, как говорили, боги вонзили свои когти, когда они в последний раз уходили с земли. Это красиво, все слова, кажется, блестят, как снег и лёд преломляют чистый солнечный свет, так что Марк должен прикрывать глаза, чтобы они не начали слезиться под этой невероятно острой откровенностью. — Не многие люди имеют привилегию добраться до одного из Тронных мест Бога, — говорит дядя Марка, управляя своей беспощадной лошадью, нервничая из-за высоты, раздраженного воздуха и снега, скопившегося вокруг них. — Моя сестра любила приходить сюда. В письме, которое ты мне вручил, она заставила меня пообещать, что я отвезу тебя сюда. Мой свадебный подарок. Марк улыбается. В кармане, прямо у сердца, он чувствует мягкий вес носового платка Донхёка. — Это потрясающе, но боюсь, это не будет считаться свадебным подарком, если я единственный, кто сможет им насладиться. Тебе придётся снова привезти меня сюда, когда я приеду навестить вас с мужем. Лорд Гира и всей Клеры грустно смеётся. — Я бы с удовольствием, — говорит он, даже если они оба знают, что королевскому супругу не разрешается покидать Давид после женитьбы. Когда-либо. Матери Марка никогда не позволяли приезжать домой, и Донхёку тоже не разрешат. — Я слышал, что он прекрасен. Марк проклинает Джонни за то, что он так его предал, но, тем не менее, улыбается. — Да. Самый прекрасный. — Это правда, что у людей с Островов золотая кожа? Марк прикрывает глаза от солнца и воспоминаний об обнажённой спине Донхёка, выгибающейся в лучах рассвета. — Это правда. Золотая кожа, золотые волосы, он сын Богини Солнца. Ему бы понравилось. Ему бы очень понравилось. — А кому бы не понравилось? — отвечает мужчина, поворачивая лошадь назад. — Давай, мне нужно тебе кое-что показать. Марк в последний раз смотрит на лунный пейзаж, распространяющий бледный ослепляющий свет так далеко, насколько он может видеть, его необъятность освещает его изнутри, как будто он сделан из стекла, призма сделана только для того, чтобы быть пронизанной белым, чтобы она могла расколоться во все цвета мира. Он не осознает, что говорит вслух, пока уже не произнесёт это. — Однажды, — бормочет он, — я стану королём. Король Долины и король Клеры тоже. И я вернусь сюда с ними обоими. Донхёком… и мамой. Я привезу их домой. Здесь, на Троне Бога, только снег и небо, и тишина, и два сына Клеры. В другом месте Марк ничего не сказал бы. В любом другом месте, даже если бы Марк сказал то, что сказал, лорд Гира ответил бы: «Пусть это время наступит как можно позже, потому что он верный подданный короля». Но на Троне Бога нет места вежливой лжи. Лошадь ржёт. Голос лорда твёрд. — Пусть это время наступит как можно скорее, Ваше Высочество. Твой отец меня в последнее время беспокоит. — Мой отец тоже меня беспокоит, — отвечает Марк, и ему больше нечего добавить. Они спускаются с другой стороны горы, через развалины крепости, которая когда-то возвышалась над этой долиной. Прошло много лет с тех пор, как боги в последний раз бродили по земле, и, несмотря на их проклятие, спустя много времени после их исчезновения война снова пришла в Клеры. И опять. И опять. Из когда-то бесчисленных независимых укреплённых городов, разбросанных по горам в древние времена, когда мать Марка была молодой, осталось только четыре, не более независимых, но находящихся под хрупкой защитой Долины. Кайт, Перегрин, Гир и пик Кондор. Затем Империя напала, уничтожив Перегрин и Кайт в один день. Пик Кондор был взят за несколько дней до свадьбы дочери лорда и короля Долины. Оставшись в одиночестве, у Гира не было другого выбора, кроме как попросить помощи у Долины. Взамен они должны были послать свою единственную даму на Давид, заменяя утраченный союз с Пиком Кондор. — Мы не должны были отпускать её. Клеры слишком ревнивы к своим детям, чтобы отправлять их так далеко. Если бы Гир отказался отослать свою даму, если бы они вместо этого объединились с Империей, как это сделал Пик Кондор, чтобы избежать уничтожения, родители Марка никогда бы не поженились, и Марка не было бы здесь сейчас. Марк задаётся вопросом, думает ли сестра Донхёка о том же на своих золотых Островах. Если она скучает по своему брату-близнецу, если её братья, её родители, её слуги тоже скучают по своему золотому принцу. Он задаётся вопросом, сможет ли он когда-нибудь привести их обоих домой, и свою мать, и Донхёка. — Вот, посмотри на это! — Марк следует за рукой своего дяди к линиям тёмного дыма, идущим за лесом. — Это то, что я хотел показать тебе перед отъездом! — Что это? — Целая перевёрнутая деревня. Мои люди прибыли как раз вовремя, чтобы вступить в бой с беглецами, и они сумели отогнать их, но с домами ничего сделать не смогли. Все они сгорели дотла. — Все жители в безопасности? — спрашивает Марк, идя за своим дядей к бесплодным скелетам того, что когда-то было маленькими деревянными домиками. Каменные печи внутри всё ещё сохранились, но вся конструкция сгорела, остались только самые толстые балки. — Были жертвы, да, и многие были ранены. Но не это главное. — Это должно быть главным… — Послушайте меня, Ваше Высочество, потому что я уже написал много писем Вашему отцу, и ни разу он не ответил мне, кроме как ответа на то, что моему сыну запрещено ухаживать за сыном лорда Сайры, потому что это было бы слишком большой угрозой для него. Сегодня вечером тебя уже не будет здесь, но горит не первая деревня. Есть люди, огибающие наши границы. — Из Империи? — Что-то другое. То, чего мы не видели многие поколения. Белокожие всадники с Запада. — Это то, что сказал принц Джемин. — Значит, они тоже видели их на Пике Кондор… — Но это… это невозможно. — И всё же я видел их собственными глазами. Это разведчики, а не воины. Но ты лучше меня знаешь, что там, где идут разведчики, не отстают и воины. Так что я умоляю тебя, Марк из Долины Гигантов, мой племянник, мой принц. Чего бы ни боялся ваш отец, наши люди, ваши люди, его люди тоже умирают. Зима в горах уже пришла, раньше, чем когда-либо, и будет долгой, тёмной и мирной, но когда придёт весна и первая оттепель освободит перевалы, эти всадники вернутся. И нам нужна твоя помощь, потому что если Клеры падут, никто не сможет защитить перевал, и вся Долина рухнет вместе с нами.

***

Они уезжают на рассвете, на свежих лошадях и в более тяжёлой одежде, чем когда они прибыли, благодаря любезности лорда замка. — На приближающуюся зиму, — говорит Лорд Гира, прощаясь с ними. — А она скоро придёт. Будьте готовы. Джонни присоединяется к ним в последний момент, появляясь во дворе крепости с наследниками своего коня. Он и так высокий, но из-за толстой медвежьей шкуры на нём, он выглядит крупнее, чем есть на самом деле. Его длинные волосы завязаны, и он едет на самой большой и тёмной лошади, которую Марк когда-либо видел, и с тяжёлым палашом на боку он почти похож на гиганта из легенд, готового сражаться за некогда дикую долину. — Позвольте мне пойти с вами, чтобы я мог сдержать свою клятву, — говорит Джонни Марку, имея в виду тот факт, что изначально он был рукоположен в рыцари наследного принца, хотя его обязанности как старшего сына лорда Гир держат его привязанным к Клере. — Ты знаешь, что это не обязательно, верно? Мы можем спуститься с горы самостоятельно, — отвечает Марк, но Джонни качает головой. — Я не могу отвезти тебя к Давиду, кузен, но я могу проехать с тобой хотя бы до врат. — говорит он, имея в виду пару колоссальных монолитов, обозначающих вход в Долины, которые, как говорят, сами гиганты поставили у подножия гор. — Тогда тебе лучше не отставать, нам предстоит много миль. — О, кто-то спешит, — говорит Юкхей, свистнув, заставляя Чону улыбнуться. — Как ты думаешь, он чувствует отсюда запах своей пары? — Хендери набрасывается на них, а Джонни запрокидывает голову и смеётся над их выходками. — Я буду скучать по вам, негодяи, — говорит он Марку. — Пошли, Ваше Высочество, поехали домой. Они возвращаются в долину, медленно и осторожно шагая по тропинкам, проложенным горцами вокруг ледников, пока вода не начнёт стекать со льда, превращаясь в реку — самую большую реку Долины. Затем, несколько часов спустя, когда солнце уже высоко в небе и белый снег уступает место зелени подлеска, они наконец выходят из леса, достигая двух высоких камней, расположенных по обе стороны от реки выше самого высокого дерева, похожая на примитивные обелиски. Врата охраняли долину на протяжении веков, когда первые жители мира жили в темноте, когда они обратились в камень, когда впервые взошло солнце, когда люди прибыли из ниоткуда и сражались, чтобы завоевать эту землю, выкованную гигантами. Врата были свидетелями всего этого, но им ещё многое предстоит увидеть. Там, у подножия горы, на границе между Клерой и Сайрой, их ждёт человек на коричневой лошади. Светлые волосы наездника безошибочно узнаваемы даже с такого расстояния: серебристые пряди сияют под бледным осенним солнцем. Марк поворачивается к Джонни, который выглядит довольно смущённым, хотя пытается вести себя самодовольно. — О, я не могу поверить, — говорит Марк. — Мне нужно сохранить часть своей сказанной клятвы. — Я выполнил своё обещание, — отвечает Джонни с волчьей ухмылкой. — А теперь пошли к чёрту, у нас есть всего пара часов, прежде чем кто-нибудь придёт искать либо его, либо меня. И я хочу извлечь из этого максимум пользы. — Мерзко, — отвечает Хендери, и Джонни фыркает. — Позавчера я попал в лужу вашей пьяной рвоты, и это было, если вы позволите, намного отвратительнее. Все они смеются, наблюдая, как Тэён едет к ним. Марк видит, как Джонни пытается расчесать шерсть на плечах и нервными пальцами проверяет волосы. — Как я выгляжу? — спрашивает он себе под нос. — Как идиот, — тем же тоном отвечает Марк. — Чёрт, правда. Я начну войну ради него. О, Марк определённо понимает это чувство. — Не волнуйся, я сейчас уеду. У меня есть собственный мальчик, к которому мне надо вернуться. Мой собственный мальчик, ради которого я начну войну. Прежде чем он успевает уйти, Джонни останавливает его. — Подожди, — говорит он, протягивая ему большой конверт, который он носил на спине всю поездку. — Для твоего мальчика с волосами, подобными расплавленному золоту. Марк чувствует очертания лука под кожаной оберткой, и его глаза расширяются. — Ты не можешь… Джонни, я не могу передать это Донхёку. Ему даже нельзя прикасаться к оружию. Джонни пожимает плечами, совершенно не выглядя виноватым. — Бред сивой кобылы. Ты потратил как минимум сорок минут на описание его стрельбы два дня назад, и я понимаю, что ты был пьян и ты влюблённый дурак, но это некий акт верности. — Да, но я не могу просто… — Ты грёбаный наследный принц этой страны, Марк. Перестань вести себя так, будто ты всего лишь пешка. Тебя любят как люди, так и вся армия, ты пользуешься безоговорочной поддержкой Клеры, возможно, одной из самых важных областей этого королевства. Ты женился на чрезвычайно любимом бывшем наследном принце одной из самых могущественных и богатых стран этой части континента. Ты можешь, Марк. Ты, блять, можешь. Марк открывает рот. Он закрывает его. Джонни вздыхает и нетерпеливо оглядывается. — Просто отведи своего мальчика куда-нибудь подальше, в лес или куда-нибудь ещё, дай ему лук и колчан, сядь и постарайся держать свой член под контролем, пока он показывает, как стрелять. — Я ненавижу тебя, — бормочет Марк, когда его лицо окрашивается. — О, я тоже люблю тебя, кузен. Говорят, зима в этом году наступит раньше, чем когда-либо, так что собирайся и будь готов провести все эти холодные тёмные ночи в постели. — Джонни подмигивает. — Увидимся весной. Марк смотрит, как он едет к Тэёну, который вежливо ждёт его у входа в голое поле, рядом с тощим долговязым пугалом. Он поворачивается, чтобы поприветствовать Марка издалека, и Марк машет ему в ответ. Затем он поворачивается к своим рыцарям. — Время возвращаться домой.

***

Марк чувствует это, как только выступы и петлицы каменных стен Давида появляются вдалеке, доминируя над долиной с холма, белый превратился в чёрный силуэт на фоне умирающего солнца. Это не просто тяга. Больше похоже на падение, как будто сам центр тяжести сместился, и Марк может только падать в сторону замка, как яблоко покидает свою ветку и разбивается о землю при готовности. (И Марк, о, Марк готов.) Он может чувствовать Донхёка — он никогда не переставал чувствовать его, он осознаёт, но, когда в прошлом он чувствовал его присутствие, на прошлой неделе он научился ощущать его отсутствие, как дыру в его груди, которая с каждым разом становилась всё шире и глубже. Каждый день, пока она не превратилась в пропасть, брешь в ткани реальности, кровоточащее расстояние между ними, как чёрная кровь, пустота, такая плотная и отчаянная, что становится твёрдой, жажда превратилась в материю, тяжёлую и злую. И, возможно, имеет смысл, что Марк падает в это, потому что это стремление, такое сильное, что стало его собственным центром притяжения, это стремление, тёмное, безмолвное и пустое, это стремление — умирающая звезда, взрывающаяся, и вода удаляется, прежде чем колоссальная приливная волна обрушится на берег, прежде чем весь мир затаит дыхание перед бурей. Или, может быть, это просто Марк, затаивший дыхание, проезжающий по городу задержи его, задержи его, потому что весь мир просто пахнет Донхёком, страданиями и страхом, и во рту есть привкус крови, как когда ты случайно прикусываешь язык, и если Марк вдохнёт это, это попадёт прямо в его мозг, и он не сможет думать. Донхёк сидит во внутреннем саду на качелях, на которых любят играть дочери Сонмина. Джэхён охраняет дверь, ведущую на улицу, а Джено сидит на качелях рядом с Донхёком, держа его за руку и что-то бормоча ему на ухо. Он отпускает Донхёка, как будто его рука обожгла его, когда появляется Марк. Он отпускает Донхёка, встаёт, кланяется и, вероятно, собирается извиниться, но у Марка нет на это времени. — Уйди, — говорит он, и что-то в его голосе должно быть пугающим, потому что Джено буквально убегает прочь. — Ты тоже, — говорит Марк, глядя на Джэхёна. — Уходи. — Это небезопасно, я должен отвести вас двоих в ваши комнаты, прежде чем он… — Джэхён, если ты не уйдешь прямо сейчас, я тебя убью, — говорит Марк и видит, как Джэхён медленно дышит. Их глаза встречаются, и Джэхён отступает на шаг. Марк закрывает глаза, прежде чем повернуться, ведь присутствие Донхёка рядом с ним настолько сильное, что он может видеть его с закрытыми глазами. Он может слышать его и чувствовать его запах, и он может чувствовать биение его сердца, как будто весь мир Марка сжался до размеров тела Донхёка, и кроме него нет ничего другого. — Это было пугающе, Ваше Высочество, — говорит Донхёк и пытается сказать это в шутку, но его дыхание слишком затруднено, а сердцебиение слишком громко. Он спотыкается и почти падает, удерживаясь на верёвке качелей. Он босиком, осознает Марк, босиком по последней траве сезона, одет в шёлк и хлопок и он горит. Марк может чувствовать его тепло, не касаясь его. — Я не хочу, чтобы рядом с тобой кто-то был. Донхёк устало улыбается.  — Тогда тебе не следовало уезжать. Марк знает, он знает, почему Омегу нельзя оставлять в покое, особенно перед течкой, и он знает, что Донхёк тоже не может оставаться наедине с Джэхёном, и поэтому Джено тоже был с ним. Он знает и всё ещё немного ненавидит их обоих. — Но я же вернулся, не так ли? И я все время думал о тебе. Донхёк снова пытается улыбнуться, но это больше похоже на всхлип. Руки Марка болят от необходимости удержать его, но он не может, пока не может. Как только он коснётся Донхёка, всё будет кончено, он не сможет контролировать себя. Их разделяет лишь тонкая нить рациональности, и именно Марк её держит. — Ты боишься? — он спрашивает. Донхёк кивает. — Если ты позволишь мне, я позабочусь о... — Если я позволю тебе? — спрашивает Донхёк горьким мёдом. — Есть ли способ остановить тебя? Есть ли способ выжить, если ты не… Его голос срывается, и он краснеет, от жары, от стыда или, может быть, от гнева, и Марк чувствует песню сирены в своей крови, отчаянный зов. — Это не имеет значения, Марк. Через несколько часов я буду умолять тебя трахнуть меня — боже, ты не представляешь, сколько усилий я прикладываю, чтобы прямо сейчас не лечь и не раздвинуть перед тобой ноги — а потом я этого даже не вспомню. Я мог бы сказать тебе что угодно прямо сейчас, и если бы ты решил проигнорировать то, что я сказал, и делать со мной всё, что хочешь, я бы даже не осознавал этого. — И поэтому я спрашиваю. Я хочу, чтобы ты знал, что можешь… можешь довериться. Я буду здесь, чтобы поймать тебя. Я не дам тебе упасть, Донхёк. — Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, Марк. Кулак Донхёка сжимает верёвку. Он закрывает глаза. Воздух холодный и хрустящий, но он не дрожит от холода. Он дрожит от жары. — Король вызвал меня, пока тебя не было, — говорит он тонким голосом, и Марк чувствует, как ярость разбивается о его грудную клетку сильной волной. — Он сказал, что нам нужен наследник. Для альянса. Он сказал, что мне нужно… В конце предложения у него сжимается горло, и Марк подходит ближе, всё ещё недостаточно, чтобы коснуться Донхёка, но достаточно правильно, чтобы его следующие слова были только для него. — Если честно, солнышко, мне плевать на то, чего хочет мой отец. Что ты хочешь, Донхёк? Если ты хочешь ребёнка, у нас будет ребёнок. Один, два, сколько хочешь. Обещаю, если ты действительно этого хочешь, я сделаю это. Потому что я не могу сказать тебе нет, — думает Марк. Он не говорит этого, потому что Донхёк уже знает. Марк держит своё сердце на рукаве, чтобы по нему было легче попасть — а Донхёк невероятно хороший лучник, он мог поразить его с завязанными глазами. — А что насчёт того, что ты хочешь, Марк? — Донхёк стреляет в ответ. О, это просто. — Тебя, — говорит Марк, наслаждаясь тем, как это единственное слово доставляет удовольствие Донхёку, заставляя его дрожать. — Я хочу тебя всего для себя. Ни для корон, ни для дворцов, ни для войн. Без долгов. Но это ведь невозможно, не правда ли? — Боюсь, Вы правы, Ваше Высочество. Без корон, дворцов и войн, без обязанностей Донхёк никогда бы не остался, но это не имеет значения, потому что теперь он здесь и он Марка. — Если не получится так, то у меня есть ты сейчас, Донхёк. Всё нормально, пока я знаю, что ты будешь до конца со мной. Но сейчас, на ненадолго, я хотел бы иметь только тебя и тебя. Никого другого. Я не думаю, что готов стать родителем, и знаю, что ты тоже напуган. Донхёк смотрит вниз и вздыхает, и Марк надеется, что хотя бы отчасти это приносит облегчение. — Твой отец рассердится. Он сказал… он сказал, что мы будем наказаны. — Мой отец не тронет тебя, Донхёк. Я не позволю ему, обещаю. Ветер завывает, ноги Донхёка подгибаются, когда изнутри его кожу обрушивает новая волна тепла. Рука, которую Марк протянул к нему, быстро обнимает его плечо, чтобы он не упал, прикосновение обжигает, не повреждая кожу. Донхёк смотрит на него, наклоняя лицо Марка к своему с углями на пальцах, и чувство обжигающего жара распространяется от кожи, к которой он прикасается, как пламя горного костра летом. Неудержим. — Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, Марк, — выдыхает Донхёк. Он закрывает глаза, как если бы всё внезапно стало для него слишком ярким, как если бы он увидел тот огонь, который он зажигает, тот огонь, который Марк может только чувствовать — этот огонь теперь единственное, что Марк может чувствовать. Вместо этого Марк держит глаза широко открытыми, потому что ему нужно его увидеть. Он падал так глубоко, так долго, что теперь ему нужно увидеть, как падает и Донхёк. Независимо от того, насколько глубоко, Марк будет там, чтобы поймать его.