honeymouthed and full of wildflowers

Они не касаются друг друга, когда поднимаются по лестнице, но Марк может чувствовать тело Донхёка как дополнение его собственного, как что-то, что всё ещё является его частью, просто как-то странно отделённым, разделённым физическим пространством, но ожидающим только того, чтобы вернуться в его руки. Одна из горничных ждёт перед их комнатой. Она тяжело дышит, делает шаг вперёд, чтобы взять накидку Марка или спросить, нужно ли ему что-нибудь, ванную, или еду, или что-нибудь из того, что горничные обычно делают для наследного принца, но Донхёк просто говорит ей уйти, пожалуйста, и спасибо. Его слова произносятся громко, но в то же время звучат тихо. Он идёт впереди Марка, и невозможно увидеть, какое лицо он строит, что заставляет горничную смотреть вниз и не поднимать глаз, пока дверь за её спиной не захлопнется. Донхёк направляется в спальню, придерживает дверь для Марка и запирает её, когда он входит. Воздух в комнате наполнен разочарованием и каким-то глубоким, острым желанием. Донхёк пахнет занавесками, ковром, обивкой, каждым предметом мебели, настолько сильно, что Марк чуть не подавился. На кровати простыни смяты, не застелены, чего никогда не могло быть в королевской палате. Донхёк, должно быть, запретил горничным входить в комнату, понимает Марк, когда снова видит груды меха, разложенные на кровати. Неважно, правильно это или нет, Марк прижимает Донхёка в середину — его гнезда, их гнезда, места, где они будут проводить его течку — прижимая его к кровати, положив руку на бедро и целуя в горло. Донхёк позволяет себе раскрыться. Он лежит на простынях, которые пахнут им и всё ещё немного похожи на запах Марка, как та ночь, которую они провели здесь вместе перед его отъездом. Они смотрят друг на друга, и между ними проходит мгновение, мимолетное и холодное, момент колебания, неловкости, связь между ними заикается, как будто они внезапно завязаны узлом. Затем Донхёк задыхается от разочарования и протягивает руку, прижимая руку Марка к животу, как приглашение, как будто он пытается вытащить искажённый беспорядок их чувств, заставляя всё высвободиться с чистой силой, а не терпением. Марк чувствует Донхёка под ладонью, под драгоценным бархатом, вышитым золотой нитью, украшенным жемчугом и бриллиантами, под расплавленным шёлком, которым является кожа Донхёка. Под всем этим бедро Донхёка прорезает плоть, остро, даже острее, когда Донхёк судорожно втягивает воздух, его живот сжимается, когда Марк дёргает за рубашку, освобождая её от пояса и подола штанов, чтобы просунуть руку и положить её прямо ему на ребра. — Ты похудел, — бормочет Марк, и его другая рука касается лица Донхёка. Касание тоже резче, чем раньше, и под его глазами опускаются тёмные тени. — И ты не спал. Из-за меня? Ты так по мне скучал? Донхёк издает тихий, сердитый, обиженный звук, и даже это кажется слишком большим усилием. Он потеет, его лихорадит. Он уже выглядит усталым, и Марку не хотелось бы ничего, кроме как уложить его спать, но сейчас он действительно не может. Донхёк выглядит так, будто может заплакать или ударить его, если он даже осмелится предложить это. Он ласкает рубашку Марка, корчась на кровати, а Марк слишком голоден, и Донхёк слишком хорошо пахнет. Он оставляет ещё один поцелуй, солёный поцелуй, ниже шеи Донхёка, прямо там, где шёлк рубашки скрывает ключицы его мужа. — Марк, — говорит Донхёк, и это звучит как мольба. Они даже не начали, а он уже просит, а Донхёк не просит, Донхёк никогда не просит. Когда они трахаются, Донхёк кусает губы, чтобы сдержать крик, глотает их своим разочарованием, не желая проявлять слабость, пока не добьётся своего. Даже когда они дерутся, Донхёк всегда следит за тем, чтобы наступило перемирие, или Марк умолял сохранить ему жизнь. И тем не менее, он умоляет. — Тихо, я здесь. Что такое? — Не позволяй им видеть меня. Марк моргает, на мгновение не в силах понять. Пот блестит на лбу Донхёка, на луке его купидона, стекает по шее, увлажняя воротник рубашки. Всё отключается на мгновение. — Кому? Он совершает ошибку, отступая, и видит, как Донхёк корчится на сморщенных простынях, пытаясь удержаться от выгибания спины и наступления на Марка, пытаясь успокоиться достаточно, чтобы начать говорить. Когда он это делает, его голос тихий. — Всем. Не позволяй им видеть меня в таком состоянии, пожалуйста. В первый раз… было ужасно стыдно. Я даже не знал, где нахожусь, я просто выл, как… как животное. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким, пожалуйста. На мгновение Марк думает, что трясётся только Донхёк, но потом понимает, что и он сам. Его руки дрожат там, где касаются кожи Донхёка, дрожат от попытки быть нежным, когда всё, что он хочет, это вонзить свои когти и клыки в этого мальчика. — Хорошо, я поговорю с горничными. Обещаю, никто не войдёт в эту комнату. Ты хочешь, чтобы я ещё что-нибудь сделал, Донхёк? — Иди сюда, — отвечает Донхёк, и его глаза стекловидные и тёмные, как мрамор, чёрный поглотил карий, а жар лизнул его рассудок. — Мне больно. Он кладёт свою ладонь на руку Марка. Его пальцы влажные, липкие от пота. Они тянут тыльную сторону руки Марка к его промежности, к тому месту, где его член оказывается зажатым под штанами. Он стонет, когда Марк на мгновение прижимает ладонь к нему. Донхёк, который всегда молчалив и хладнокровен, который принимает удовольствие, как будто это боль, с зажмуренными глазами и прикусанными губами, он запрокидывает голову и стонет, и это непристойно, бесстыдно, с открытым ртом, без стеснения, и Марк чувствует, как кровь кипит в венах, он чувствует, как они шипят под кожей и устремляются во все стороны, не зная, куда идти и что делать. Он ползёт по Донхёку и целует его в губы, мокро и невыразительно, почти испытывая жажду. Он питает звуки, которые Донхёк издает, обсасывает с языка Донхёка, как леденцы, кусает губы, чтобы держать их закрытыми. Он знает, что Донхёк — настоящий Донхёк, а не это лихорадочное, нуждающееся существо, которое обвивает Марка ногами вокруг талии, чтобы притянуть его ближе, упираясь пятками в спину, чтобы он не отодвинулся, — не хотел бы звучать так. Он задаётся вопросом, осталась ли у Донхёка хоть какая-то ясность, чтобы в этот момент стыдиться. Он слышит и чувствует шорох, и прежде чем он успевает соединить звук с действием, руки Донхёка оказываются на его поясе, и щелчок при его открытии кажется самым громким звуком, который Марк когда-либо слышал в своей жизни. Такого никогда не было, ни с куртизанкой, которую он трахал во время своего гона, ни с долговязым бледным мальчиком, который попросил одного из солдат, стоявших на границе, помочь ему с течкой безлунной ночью и так и не узнавший, что он имел честь быть трахнутым принцем своей страны. «Какая честь,» — думает Марк, — он вообще не думает о мальчике с границы. Он думает о Донхёке, Донхёке, Донхёке, лежащем на матрасе, распущенные, светлые волосы окружают его лицо, грудь вздымается вверх и вниз под рубашкой. Марк кладёт руку туда, где должно быть его сердце, сердце этого мальчика, моё. Ткань под его ладонью гладкая и богатая, и сквозь неё он чувствует тепло, исходящее от груди Донхёка. Марк мнёт шёлк пальцами и тянет, тянет, пока все пуговицы не подпрыгнут, и шёлк не уйдёт из-под его хватки. Донхёк снова стонет, и будто свет льётся из его рта в комнату, окрашивая воздух золотом и радугой. Может ли звук излучать свет и разбивать его на цвета? Может ли запах проникнуть сквозь кожу и заставить кого-то истекать кровью, истекать кровью из желания, истекать кровью из потребности? Может ли простое тело, тело мальчика, состоящее из плоти, крови, костей и кожи, сердца, печени, лёгких и прекрасного мозга Донхёка, человеческое тело, может быть также создано из блаженства, безумия, ярости и любви? как демоны прошлых времён, созданные из эмоций и чистой воли? Рука Донхёка сжимает член Марка, и Марк убирает её, пока не стало слишком поздно. Когда он кончит, он должен быть внутри этого мальчика. Он прижимается к запястью Донхёка, слишком жёстко для поцелуя, слишком нежно для укуса, прежде чем прижать его к кровати сбоку от лица Донхёка. — Давай снимем эту одежду, ладно? — спрашивает он, и Донхёк кивает, не прерывая зрительного контакта. Марк вылезает из штанов и смотрит, как Донхёк снимает собственные. Воздух холодный, но кожа Марка горит не меньше, чем у Донхёка, если не больше. Когда он снял рубашку? Сделал ли он это сам? Или Донхёк? Это вообще имеет значение? С девушкой, которая помогла ему справиться с гоном, с мальчиком, которому Марк помог с его течкой, это было обязательством, необходимостью, долгом. И на мгновение собственный голос Марка звучит в его ушах, чистый, как будто его только что выпустили, как будто стены зажали его в трещинах, чтобы выпустить его сейчас, прямо сейчас, чтобы Марк мог снова услышать. «Но я не хочу долга. В тот день, когда я буду трахать тебя, это уже не будет для долга». С Донхёком это не по долгу. Это никогда не может быть долгом. Это потому, что Марк хочет его с такой силой, что у них обоих перехватывает дыхание. Марк хочет, хочет и хочет, а Донхёк всегда отступает, всегда уравновешенный, всегда рациональный. — Пожалуйста, — умоляет Донхёк, подтягиваясь, чтобы прижать к себе Марка. — Пожалуйста, — повторяет он, и Марку хочется снова его поцеловать, чтобы заткнуть рот, потому что это не так работает, на этот раз Марк должен быть уравновешенным, рациональным, и всё же одного крика Донхёка достаточно, чтобы он рассыпался. Он снова толкает Донхёка на кровать, положив руку ему на грудь, а другую между ног. Он чувствует влагу на своём члене, когда он проталкивается внутрь, без подготовки, без прелюдии — как будто Донхёку это всё равно понадобится. Донхёк вздыхает, когда Марк, наконец, входит. Это грязно и неприлично, потому что Марк весь день путешествовал, ему нужна ванна, ему нужна еда, и всё же он нуждался в этом прежде всего, а Донхёку это нужно даже больше, чем ему. Так что это грязно, грубо, беспорядочно с самого начала, потому что Марк может чувствовать, как боль Донхёка растворяется в его собственном удовольствии через связь, потому что Донхёк слишком сильно цепляется за него, слишком сильно дрожит, а его тело слишком нервозно. Это всего лишь первые шажки, самые ранние витки тепла, которые ждали внутри Донхёка, накапливаясь, как последние угольки пламени, спрятанные под землёй, грызя уголь, чтобы выжить, и выпуская дым только через нежную землю. Как только они выйдут на поверхность, они станут достаточно большими, чтобы поглотить всю Долину. И Марк разжигает его, сильный толчок за мощным толчком, чувствуя, как Донхёк сдаётся, сдаётся ему только для того, чтобы через мгновение обхватить его ещё сильнее. Рука Донхёка сейчас на своих губах, и Марк хочет убрать её, но сейчас нет спешки. Он всё услышит сегодня вечером или завтра, как только настанет течка. На данный момент единственный выход — заставить Донхёка кончить, чтобы заземлить их обоих. Марк неуклюже спускается вниз, больше дразнится внутри Донхёка, чем трахает, а Донхёк всхлипывает имя Марка и выгибает спину, чтобы взять его глубже — хороший мальчик, мой мальчик — и зажмуривается. Марк смотрит вниз, и это похоже на… это как ехать на лошади по лесу, под тенью дерева, защищённой, в темноте, и за одно мгновение вы оказались в нужном месте на солнце, оно светит сквозь ветви и ослепляет. Донхёк кончает нетронутым, сжимая член Марка, и одно лишь видение его вырывает из него оргазм, быстрый и такой интенсивный, что почти болезненный, как молния, хлестающая его по позвоночнику, как огонь, прожигающий землю и поднимающийся вверх на поверхность, как солнечный свет, пробивающийся через лес в холодный осенний день и окрашивающий весь мир в белый цвет.

***

Марк не вытирается, когда выходит из ванной. Он капает водой на пол по пути к кровати, где Донхёк лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. — Тебе лучше? — спрашивает он, и Донхёк слабо кивает. — Тогда тебе тоже стоит искупаться. Ты не сможешь встать с постели после того, как она действительно начнётся. Донхёк снова кивает, всё ещё не глядя на Марка. — Я принесу нам еды. Джэхён стоит у дверей их комнаты с непроницаемым лицом. Он приветствует Марка, Марк не отвечает. Вместо этого он поворачивается к горничной, стоящей рядом с Джэхёном, который осторожно охраняет. Она не из тех женщин, которые служат Марку и Донхёку, но и её лицо не незнакомо. Ее зовут Ёджин, и она последние пятнадцать лет возглавляет штаб королевы. Она кланяется Марку: «Ваша мать, королева, сказала, чтобы вы дали принцу поесть, Ваше Высочество. И она желает вам удачи». Марк мельком оглядывает корзинку, чтобы найти хлеб, фрукты и сладкий пирог, любимый его мамы, и улыбается. Также есть вода и сбоку небольшая темная фляжка. — Вы можете оставить её в гостиной, пожалуйста. Он держит дверь открытой, пока она не уходит с шелестом шёлковых платьев. Только тогда Джэхён осмеливается поговорить с ним. — Послушайте, нам следует поговорить… Марк не даёт ему закончить. — Я хочу, чтобы ты остался здесь и не пускал никого в наши комнаты, пока всё не закончится. Скажи это и другим охранникам. Внутрь никого не пускать. Когда одна из служанок приходит с едой, она должна оставить её в коридоре. Дверь в спальню останется закрытой, пока я её не открою. Глаза Джэхёна расширяются. — Марк, ты же знаешь, что я не могу… Протокол гласит… Ах да, протокол. Марк нетерпеливо машет рукой. — Я знаю, что сказано в протоколе, Джехён. Я потратил больше половины своей жизни на его изучение. — Он знает, что охранники должны стоять за пределами комнаты. Он знает, что одна из дворцовых дам должна прийти и проверить, всё ли идет гладко и будет ли наследник. Марк знает всё. — Тем не менее, никто не должен входить в эти комнаты. Это просьба принца-консорта и королевский приказ наследного принца. — Что, если король отдаст ещё один королевский приказ? Что ты от нас будешь ждать? — Не прерывать меня, Джэхён. Это то, что я ожидаю от тебя. Остаться. Здесь. Джэхён сердито смотрит, но Марк смотрит в ответ. — Богиня, Донхёк в ужасе. Ты его личная охрана, не так ли? Так что, чёрт возьми, оставайся здесь и охраняй его. — Подожди, есть кое-что ещё… Джэхён не успевает закончить предложение. Они оба чувствуют это из трех комнат. Донхёк в беде. — Мне надо идти. Я ему нужен. — Марк… — На этот раз, только на этот раз будь моим хорошим другом, Юно. Я так сильно забочусь о нём, что не хочу видеть его в боли или стыде. Так что делай, как я прошу. Пожалуйста. Он не оставляет Джехёну времени, чтобы сказать что-нибудь ещё, потому что Донхёк выскакивает из спальни, одетый только в халате, более раздетый, чем кто-либо, но Марк имеет право его видеть таким, он пахнет Омегой и нетерпением. Джэхён краснеет и делает шаг назад, не отрывая глаз от простора груди, которую показывает халат, прежде чем Марк встаёт между ними двумя, впиваясь взглядом. — Оставайся здесь, будь на страже, — повторяет он и хлопает дверью прямо ему в лицо. Он поворачивается к Донхёку, который позволяет себе упасть на диванчик перед столом и начинает собирать виноград. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Марк, и Донхёк фыркает. — Мокро и некомфортно. — Ты только с ванны. — Внутри. Это мерзко. «Мерзко» — это не то слово, которое использовал бы Марк. — Я думаю, это очень горячо, — говорит он себе под нос, и на остекленевшем лихорадочном лице Донхёка появляется небольшая полоска, когда он приподнимает бровь. — Конечно ты так думаешь. Марк подходит ближе, срывает виноградину с грозди и кладет её в рот Донхёку. Он чувствует, как нежная влажность языка Донхёка ласкает его пальцы, и бросает на него предупреждающий взгляд. — Ешь сначала. Донхёк надувается и тянет Марка вниз на софу, чтобы он мог положить голову на плечо Марка и закрыть глаза. — Что ты делал во время своей первой течки? — спрашивает Марк, постукивая большим пальцем по губам Донхёка, раздвигая их, чтобы накормить его виноградом и небольшими кусочками торта. Донхёк вздыхает и трётся щекой о Марка, как большой кот, с закрытыми глазами. — Я мало что помню, как я тебе говорил. Я помню эту часть, как сейчас, как раз перед её началом. На этом этапе Джено было разрешено мне помочь. Но они должны были оттащить его, когда это действительно началось, иначе он бы трахнул меня. Мне сказали, что я был очень убедителен. — Нужно ли мне готовиться? — спрашивает Марк напряжённым нервным тоном. — Не думаю, что вам понадобится много убеждений, Ваше Высочество Марк задаётся вопросом, когда Донхёк прислонился к его груди, а бёдра перекинул через колени Марка. Ни у кого из них нет ничего под халатами, а Донхёк уже почти готов отдаться полностью. — Это начинается? Донхёк мычит, а Марк рассеянно гладит его по волосам. — Маленькая бутылка. Тебе стоит выпить. Донхёк отрывается от Марка, чтобы схватить небольшую фляжку со стола. Он трясёт её в руке, пытаясь увидеть, как жидкость движется внутри непрозрачного стекла, но даже при прямом свете свечи ничего не видно из того, что находится внутри. — Кто тебе это дал? — спрашивает Донхёк. — Если король узнает, что мы применяем противозачаточные, ваш поставщик, вероятно, будет казнён до конца года. — Даже если бы он это сделал, я сомневаюсь, что он сможет что-то с этим поделать сейчас. Это от моей матери. Донхёк моргает, внезапно заинтересованный. — Ах, королева. Она мне больше нравится. Я думаю, ты её сын больше, чем отца. — Я часто это слышу. — Неудивительно. Что бы это ни было внутри бутылки, оно должно быть невероятно кислым, потому что всё лицо Донхёка на мгновение искажается, прежде чем он сглатывает. Марк наливает ему стакан воды и поднимает его, а когда он закончил, уводит обратно в спальню. Они сбрасывают с себя одежду и ложатся на кровать, ожидая начала. Небо снаружи тёмное, и дворец почти готов ко сну. Марк гладит волосы Донхёка медленно, в тишине, чувствуя, как тело в его руках становится всё горячее и горячее, время от времени ощущая, как Донхёк корчится. Его запах теперь глубже, темнее, как цветочное вино, опьяняющее всё вокруг. — Ты когда-нибудь хотел детей? — спрашивает Марк, больше у себя, чем у Донхёка, думая, что он уже спит. Он должен, ему определённо понадобится отдых, но Донхёк мешкается при его словах. — До инициации — да. Я хотел детей. Я хотел научить их стрелять и петь им песни. Марк думает о луке и стрелах, которые Юкхей прячет в своей комнате. Он думает, что не возражал бы, чтобы Донхёк научил их детей этим вещам. — А сейчас? Донхёк ещё немного извивается на коленях, находя идеальный угол, чтобы положить голову на изгиб шеи Марка. Когда он говорит, его голос ленивый, сонный. — Неважно, чего я хочу. Мы должны предоставить стране наследника или двух. Или трёх, даже лучше. Хотя, должен признаться, если ты будешь оставаться таким, какой есть, не думаю, что ты проживёшь достаточно долго, чтобы зачать мне третьего ребёнка. Королю нужен наследник, а ты незаменим лишь до тех пор, пока нет другого, и тебя легко контролировать. Мой отец не стал бы, почти говорит Марк, но у него действительно нет причин говорить это. Честно говоря, он не знает, что его отец сделал бы или не сделал бы, чтобы сохранить свою власть. Вскоре после этого Донхёк засыпает, вероятно, последний сон, который он получит в течение следующих двух дней, и у Марка нет права беспокоить его и задавать ещё вопросы.

***

Небо отрезвляется от чёрного до мрачно-серого, солнце прячется за толстым облачным куполом, когда у Донхёка начинается течка. Марк просыпается не из-за слабого крика Донхёка, не из-за палящего тепла его кожи, не из-за пота, от которого их тела становятся влажными, или из-за запаха Донхёка. Ничего из этого и всё одновременно. Это желание. Биологическая потребность, запечатлённая в теле Марка, как закон предков, высеченный на стенах храма, которому должен следовать каждый, без сомнения, под страхом смерти. Это желание, которое несёт его кровь, как святое слово, усиленное узами, кричащее каждой клеточкой его тела. Его зовёт та же потребность, что и Донхёка, и тот факт, что он нужен его Омеге и что он единственный, кто может помочь своей Омеге. И он хочет это сделать. Марк просыпается тяжело и напряжённо, с охапкой мягкой Омеги, извивающейся у него на коленях. Лицо Донхёка влажное, не от пота, не только от пота. Слёзы текут по его лицу, исчезают за его подбородком, и он прижимается к животу Марка. Он шепчет себе под нос слова, которые Марк не может понять, в певучем ритме родного языка Островов, слова, которые он никогда не говорил Марку, слова, которые Марк даже не знал, что Донхёк может говорить. — Донхёк, — кричит Марк, но Донхёк не слушает, не может слушать. Он раздвигает ноги, трётся задницей об член Марка и шепчет ему на ухо иностранные мольбы. Его губы бархатистые, как и его голос, и Марк не может понять ни единого слова из того, что он говорит, но в любом случае ему это и не нужно, даже когда каждое слово звучит так мило, так нежно, так отчаянно. В течение нескольких месяцев он мечтал услышать, как Донхёк так разговаривает с ним, почувствовать, как Донхёк вот так кружится вокруг него, податливый, послушный, тихий, и совершенно очарованный им. И теперь, когда он у него есть, это кажется неправильным. — Донхёк, — он пытается снова, но вместо ответа Донхёк кусает нижнюю губу Марка, облизывая его рот, влажные ресницы щекочут кожу Марка. Когда он отстраняется, его глаза стеклянные, не сфокусированы и пугающе пусты, в них плескается только похоть и слёзы, а его рот расслаблен, всё ещё открытый в нескончаемой полосе тяжёлых коротких вздохов. Он облизывает губы, пытаясь ощутить вкус Марка языком, затем тянет Марка вниз и перелезает через его тело. Он берёт член Марка в руку, скользит по нему один, два раза и снова наклоняется, чтобы прошептать Марку на ухо: «Пожалуйста». И Марк твёрдый, его член тяжёлый, он трётся о зад Донхёка, между его ягодицами, и это никогда не закончится, если он не повяжет узел, особенно с запахом Донхёка, который тяжело висит между ними, а сам Донхёк тяжело висит вокруг него. Но это... это никогда не было тем, чего он хотел. В королевстве полно шлюх, слишком пьяных от феромонов и гормонов, чтобы даже знать, кто их трахает — Марк знал, он действительно трахнул одну из них в своё время, и даже тогда мальчик не был даже наполовину таким, какой Донхёк сейчас. — Пожалуйста, — снова бессмысленно и потерянно умоляет Донхёк. — Пожалуйста, трахни меня, пожалуйста… — Он зажмуривается, и на мгновение кажется, что последние клочки здравомыслия держат его, но как только он открывает глаза, Марк может почувствовать, насколько он разбит и опустошён. — Пожалуйста, — шепчет Донхёк, и даже его голос звучит сексуально, сломленно, обещая разорение. — Пожалуйста, пожалуйста, Альфа, мне нужен твой узел, мне нужен твой узел, пожалуйста. Это неправильно, это так неправильно, и Марк задаётся вопросом, как глубоко Донхёк скрывал всё это, эту грубую, слепую потребность. Он задаётся вопросом, как бы всё пошло, если бы Донхёк выпил цветочное вино перед их брачной ночью, если бы этот монстр, созданный из жажды, слёз и сладких слов, всегда лежал на поверхности, только ожидая, что Донхёк спустит курок, чтобы выйти, и даже если сильная хватка, которую Донхёк держал в себе в течение нескольких месяцев, была единственной плотиной между его собственным я и этим взрывом полного унижения. Это неправильно, потому что так быть не должно. Быть Омегой — это не терять контроль, быть Омегой — значит отказываться от контроля, но это… это просто отсутствие контроля вообще, и, по крайней мере, это объясняет, почему Донхёку было так стыдно, так страшно. Марку тоже страшно видеть его таким. — Донхёк, Донхёк, ты должен меня послушать, — настаивает он, но Донхёк даже не слышит его. Он держит себя открытым, пытается насадиться на член Марка, и именно здесь Марк понимает, что он должен прекратить это, иначе он запаникует и причинит им обоим боль. Он отталкивает Донхёка, выпутывая их, и Донхёк изо всех сил пытается его остановить, но он слишком слаб, его тело сдаётся под прикосновением Марка. Когда Марку удаётся снова прижать его к кровати, он снова плачет, наполовину рыдает, наполовину стонет, потираясь о бедро Марка. — Почему? — спрашивает он плача. — Я тебе не нравлюсь? Разве ты не хочешь меня трахнуть? Было бы так легко сдаться, Марк мог бы так хорошо трахнуть Донхёка, и Донхёк даже дал ему разрешение, не так ли? Марку и никому другому. (Разве это действительно разрешение, если у Донхёка нет другого выбора? Разве это действительно согласие, если Донхёк даже не понимает, что происходит?) — Донхёк, — говорит Марк, и на этот раз это звучит по-другому, так по-другому, что между ними кипит и шипит связь, заставляя Донхёка обратить внимание. Это первый раз, когда Марк пытается использовать свои Альфа-феромоны на Омеге — не только считается позорным использовать собственную природу Омеги против них, чтобы заставить их что-либо делать, но и если Омега связывается с кем-то ещё, это карается наказанием — и он понятия не имеет, что делает. Несмотря на то, что у него было право сделать это, Марк как его партнер, муж и Альфа Донхёка никогда не осмеливался делать это с ним раньше. У него почему-то было чувство, что его партнёр не оценил бы, чтобы с ним так играли, ни в малейшей степени. Но на этот раз, только на этот раз, Марк попытается это сделать. Он выпускает свой запах в полную силу и натягивает связь, чтобы Донхёк слушал. — Донхёк, — повторяет он, и Донхёк бьётся в хватке, качая головой, но не может отказаться от ответа. Марк — его Альфа, поэтому он должен слушать. — Я не смогу трахнуть тебя, пока ты не успокоишься, ты меня понимаешь? Донхёк хнычет. — Да, да, ты можешь! — и пальцы Марка сильнее вжимаются в его бедра. — Нет, я не могу, когда ты в таком состоянии. Я хочу, чтобы ты был со мной, если ты не со мной, я не прикоснусь к тебе. — Почему ты такой? — спрашивает Донхёк дрожащим голосом, по его лицу текут слезы, и Марк наклоняется, чтобы поцеловать его щёки и попробовать их на вкус. Они солёные. — Потому что я тебе пообещал, не так ли? Что я позабочусь о тебе, что я тебя поймаю. Что я не дам тебе упасть. Донхёк фыркает, но, наконец, кивает, следуя словам Марка, словно маяк сквозь коварный туман своего собственного желания. — Но я хочу упасть, — всхлипывает Донхёк, и с каждым словом он начинает походить на самого себя. Может быть, это самозащита, может быть, ему так стыдно за своё тепло, за то, что он Омега, за то, что он потерял хоть малейшую долю контроля, что он предпочел бы забыть всё это и даже не проснуться, но Марк не может этого допустить. — Ты такой жестокий, Минхён. Я здесь, умоляю тебя, а ты мне даже этого не дашь. Да, думает Марк, я жесток. Было бы легче дать тебе то, о чём ты отчаянно умоляешь, трахнуть тебя сейчас, чтобы ты не вспомнил, воспользоваться тобой так, как ты просил, чтобы, когда ты проснёшься, ты обнаружил только синяки и слабую кислинку на задней части горла. Но я хочу, чтобы ты был в сознании, когда я тебя трахаю. Я хочу, чтобы тебе это нравилось, я хочу, чтобы ты знал, что это я, что я заставляю тебя так себя чувствовать. Я жесток, эгоистичен и влюблён, и я хочу тебя, и только тебя, и ничего кроме тебя. — Это потому, что я слишком тебя люблю, солнышко, — говорит Марк, и на этот раз Донхёк стонет от смущения, а не от похоти, и прячет лицо за руками. Марк оттаскивает их, чтобы поцеловать. — Я не хочу, чтобы это было для тебя некрасиво, я не хочу, чтобы это было постыдно. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, потому что это приятно. Я могу показать тебе. Позволь мне показать тебе. Донхёк закрывает глаза, скрипит зубами. Когда он открывает их снова, это снова он, потный, грязный, твёрдый, задыхающийся и испорченный ещё до того, как всё начнётся, но это он. — Ну, — кивает он, глядя в глаза Марку, — чего же ты ждешь?