honeymouthed and full of wildflowers

Марк не будет вспоминать это утро с нежностью или удовольствием, и он уверен, что Донхёк тоже. Однако они оба запомнят его — Марк убедился в этом, нравится им это или нет — и этого будет достаточно. — Вы такой эгоцентричный, упрямый засранец, Ваше Высочество, — бормочет Донхёк сквозь стиснутые зубы, каждое слово болезненно шипит. — Ты всегда был… самым невыносимым человеком, которого я когда-либо встречал в своей жизни. Марк толкается бёдрами, отчего жалобы Донхёка превращаются в мычание. — Взаимно, дорогой. Марк не в первый раз называет его дорогим, но ярость, расцветающая на лице Донхёка из-за того, что его называют животными кличками, никогда не устареет, поэтому Марк повторяет это снова, просто чтобы подразнить его. — Дорогой, милый, моя звёздочка, солнышко. — Не мог бы ты, блять, прекратить… Донхёк сжимается на члене Марка, и на этот раз уже хихиканье Марка переходит в стон. Он смотрит вниз, туда, где его тело соединяется с телом Донхёка, и погружает свой член внутрь мальчишки глубже, намеренно пытаясь достичь финальной точки, но безуспешно. — Я не смогу повязать нас, если ты не расслабишься, ты понимаешь? — Что ж, тогда ты должен перестать меня раздражать, — затаив дыхание, отвечает Донхёк, и Марк хочет остановиться и поцеловать его, но он боится, что Донхёк укусит его, если он попытается. Вместо этого он кладёт руки на бока Донхёка, поглаживая нагретую кожу, ведёт пальцами к груди, нажимая ими на ямочки на бёдрах Донхёка, пока он не расслабляется, облегчая скольжение члена Марка внутри него. С другой Омегой, наверное, было бы легче, все это испытание течкой, но с Донхёком никогда не бывает легко. Напротив, это сложно, неудобно, болезненно и невыносимо медленно. Марк разговаривает с Донхёком, постоянно вовлекая его в неглубокие шутки, чтобы он сосредоточился на нём и был в ясном сознании, насколько может быть ясным Омега во время течки, и он останавливается, когда чувствует, как Донхёк ускользает из его пальцев, утопая в их телах. Легко понять, когда это происходит — у Донхёка такое яркое, грязное воображение и такой детский рот, его сладкий голос ещё слаще, когда он использует его, чтобы шептать вещи, которые были бы слишком пикантными даже для стопки незаконченных, запрещённых романов Юкхея. Когда это происходит, Марк замедляется и сосредотачивается на их связи, резко дергая её, дразня Донхёка медленными, неглубокими движениями, которые оставляют его неудовлетворённым и беспокойным, и его запах резко усиливается вместе с его разочарованием. (И Донхёк плачет и сильно кусает его за плечо, где находится первый брачный укус, посылая уколы боли, которые переходят в удовольствие, когда они достигают члена Марка. Мысль о том, что ему откажут в том, что он хочет, в чём он нуждается, так злит его. Марк сжимает его руку, чувствует, как пальцы Донхёка сжимаются вокруг его собственных, ища его присутствия, его прикосновения. Он целует Донхёка в лоб, бормочет слова ободрения у виска, в пропитанные золотыми прядями его волосы, и сжимает член Донхёка в кулак, пока снова не приходит сладкое, временное облегчение, заслуженная награда. И этого всё ещё недостаточно). И Марку тоже сложно, потому что он сделан не из камня — он из плоти и крови, из желания и гормонов, и даже больше из желания, такого сильного желания, что кажется, что это единственное, что от него осталось — желание трахать Донхёка, как будто они оба не более чем животные. Когда это происходит, по иронии судьбы, именно Донхёк возвращает его, привязывая к реальности. — Не смей, — шипит Донхёк, как рассерженный кот, и он рисует ногтями красные линии на спине Марка. — Если ты хочешь, чтобы я был в сознании, то ты тоже будешь оставаться со мной сосредоточенным, или первое, что я сделаю после того, как эта пытка закончится, — убью тебя твоим же мечом. От царапин всё выглядит более живым, передержанным и блеклым, но голос Донхёка действительно помогает. Марк качает головой, глаза Донхёка внезапно становятся сфокусированными, как будто он вышел из тумана. «Я здесь», — почти говорит Марк, но в конце концов он просто наклоняется, чтобы быстро поцеловать Донхёка в губы. Донхёк всё равно слышит это и прикусывает верхнюю губу Марка, словно отвечая, что он тоже там. Его бёдра скользят по торсу Марка, скользкие от пота, и ритм Марка на мгновение сбивается, когда угол меняется, оказывая большее давление на его член. Он снова раздвигает ноги Донхёка, шире, чем раньше, и Донхёк морщится, изо всех сил пытаясь удержать их согнутыми, чтобы дать Марку достаточно места. — Ты устал? — спрашивает Марк, и Донхёк скрипит зубами. — Просто интересно, когда ты повяжешь нас, потому что я не думаю, что это когда-либо прекратится. Марк сдерживает смех — Донхёк язвит, даже когда он такой, его волосы спутаны от пота и приклеены ко лбу, его грудь пылает, его член всё ещё твёрдый и мокрый, несмотря на то, сколько раз он кончал, и это должно быть невыносимо, стесняться боли, и всё же Донхёку удаётся хмуриться, насмехаться и жаловаться, ему удаётся смотреть на Марка свысока, даже когда тот лежит под ним. Омега или нет, течка или нет, всегда золотой, он всегда царственный, всегда сражающийся. Такой, каким Марк любит его больше всего. К черту послушного и молчаливого. — Не смейся надо мной, засранец. Богиня, я ненавижу Альф, я ненавижу всех вас, и особенно тебя, — говорит Донхёк, но он слишком тяжело дышит, чтобы казаться устрашающим. — Ну же, я кончил где-то шесть раз? Можем ли мы уже перейти к другой стадии? — Я хочу, чтобы ты устал. Как только я кончу, у меня не встанет в течение следующих нескольких часов, так что, если ты вдруг сойдёшь с ума, тебе придётся разбираться с этим самостоятельно. — Да пошёл ты, мир не вращается вокруг твоего члена. — Уверен? — спрашивает Марк. — Потому что прямо сейчас я совершенно уверен, что весь мой мир вращается вокруг моего… Донхёк подтягивается, вероятно, чтобы задушить Марка собственными руками, но вместо этого Марк ускоряется и склоняется, чтобы слизать пот с ключицы, заставляя его тихонько скулить, когда дополнительный вес тела Марка прижимает его сильнее, оказывая большее давление. — Назови меня по имени, — шепчет Марк, — пожалуйста? Я близко. Донхёк обвивает руками шею Марка, тянет его вниз, кожа к коже, мокрые и отвратительно громкие, когда они скользят друг по другу. Марк уже беспорядочно трахает Донхёка, когда чувствует, как узел раздувается. Донхёк тоже это чувствует, и он бесконтрольно дрожит и сжимается, и Марк не знает, что означает этот внезапный выброс адреналина, потому что он боится или взволнован, но что бы это ни было, он тоже это чувствует, через кожу, сквозь стон Донхёка, через связь, стискивающую их так туго, что они едва могут дышать. — Минхён, — шепчет Донхёк ему на ухо, и Марк толкается, преодолевая сопротивление своего тела, в плотную жару. Он сейчас вне пределов самообладания, и это уродливо, грязно, порочно, беспощадно и болезненно. И всё же Марк не боится ничего, потому что тело Донхёка такое же, как и сам Донхёк, жестокое, безжалостное и не боится боли. Донхёк не такой свободный, как два других Омеги, которых трахал Марк, не такой гладкий, не такой мягкий, он сопротивляется и борется, и он не знает, притянуть ли Марка к себе или оттолкнуть его подальше от себя, идти ли против него или подчиниться, и когда он сжимает узел Марка, Марк не уверен, удерживать его или оттолкнуть. Это очень похоже на Донхёка, которого Марк знает, на Донхёка, которого вырастил Марк, чтобы лелеять, противоречивый, хаотичный и непостижимый, и в то же время такой последовательный, такой прозрачный и кристально чистый, сияющий, как море под летним солнцем. — Минхён, — повторяет Донхёк, и его пальцы сжимаются на затылке Марка, удивительно нежные, и единственное, чего хочет Марк, — это вырезать себе место внутри его тела, заклеймить так глубоко, что он даже не сможет дышать, не в состоянии вспомнить, что там был Марк. — Я бы хотел увидеть тебя коронованным королём, — бормочет Марк, словно извиняясь, словно человек сгорает, будто он вот-вот придёт и объявит Донхёка своим. — Я хочу сидеть с тобой за столом на равных. Ты был бы таким красивым. Но я жадный, я слишком жадный, ты мне слишком сильно нравишься, тут, в моих объятиях. Донхёк рыдает всем телом. — Я тоже, — плачет он, и неважно, говорит ли это течка, он всё равно выглядит так красиво, говоря. — Мне тоже нравится. Марк закрывает глаза и заикается, пытаясь двигаться вперёд, идти дальше, но идти больше некуда. Он кончает, прижимая губы к челюсти Донхёка и положив руки на бёдра Донхёка, а голос Донхёка повторяет его имя в ушах.

***

Солнца нигде не видно. На фоне серых облаков улетают последние венценосные ласточки сезона. Если бы на них светило солнце, перья на макушке сверкали бы золотом, но солнце прячется, и ласточки уходят, как бесчисленные чёрные точки в небе. Они будут следовать по ветру к островам, а затем дальше, к землям по ту сторону моря, где никто в Долине никогда не бывал. — На что ты смотришь? Донхёк перекатывается на животе с мягким шипением от боли и наклоняется, чтобы посмотреть в окно, следя за линией взгляда Марка. Одеяло соскальзывает с его плеча, и Марк снова натягивает его, защищая его от холодного воздуха. Его рука на мгновение задерживается на затылке Донхёка, прежде чем он отстраняется. — Я смотрел на конец осени, — отвечает Марк. Он указывает на чёрную стрелу птиц, пересекающих небо. — Они улетают от снега. Донхёк внезапно становится более бодрым. Его глаза становятся ещё больше. — Снег? Когда? — На днях. — Я никогда раньше не видел снега, — признаётся Донхёк. — Я видел штормы и тайфуны, а иногда и град. И однажды мокрый снег, но не настоящий снег. Белый снег из книг. Белый снег из книг. Марк думает о восходе солнца над белыми пиками Клеры, о том, как бы Донхёку это понравилось. — О, ты насмотришься ещё. Мой дядя из Клеры говорит, что в этом году будет много снега. — Тебе нравится, когда идёт снег? Марк качает головой. — Здесь холодно и мокро, и во время тренировок он попадёт в ботинки. Но это действительно красиво, так что я думаю, тебе понравится. — Холодно и мокро? — говорит Донхёк, зарываясь в бок Марка.  — Тогда я не думаю, что мне понравится. — Мы завернём тебя в меха и спустимся с холма на санях. Я не очень люблю снег, но играть с ним весело. Я отвезу тебя туда, обещаю. Тебе понравится. — Но будет ли это позволено? Их взгляды встречаются, и на его лице застывает улыбка. Ах да, протокол. Марк глубоко вздыхает, откидывается на подушку и тащит за собой Донхёка. — Я думал, — говорит он, проводя рукой по волосам Донхёка, — о том, что будет с нами после того, как у тебя закончится течка. Тело Донхёка немедленно напрягается, но он заставляет себя оставаться на месте и прислушиваться. Марк напрягается, пытаясь подобрать правильные слова, хотя он и имеет смутное представление, что Донхёку не понравится то, что он скажет, независимо от слов, которые он использует. — Я хочу забрать тебя из дворца. Он встречает мгновение ошеломлённого молчания, когда Донхёк обдумывает свои слова, а затем хмурится и качает головой. — Твой отец не позволит нам… — Что ж, ему придётся, — настаивает Марк, вздыхая, когда Донхёк становится сильнее. — Послушай, он может наказать нас обоих, конечно, но это не поможет нам быстрее родить наследника. И нам обоим здесь слишком неуютно, когда весь двор смотрит на нас, показывает пальцами и перешёптывается о том, что у нас нет королевского ребёнка. Я знаю, что ты устал от этой ситуации, и я тоже устал. Выражение лица Донхёка становится ещё грубее. — Король откажет, — прямо говорит он, скрестив руки на груди. — Вначале, но он не может отказывать вечность. Я его наследник, а не его марионетка, и я хочу покинуть дворец. Донхёк берет Марка за руки. — Ты действительно не понимаешь, не так ли? Конечно, ты не его марионетка, и он тоже это знает, он прекрасно знает, насколько ты популярен и любим. Никто во всём королевстве не может подвергнуть сомнению твою ценность как наследного принца, даже сам король. Но до сих пор ты всегда следовал его примеру, и он верит, что ты на его стороне. Но если ты начнёшь злить его, Марк, он перестанет тебе доверять. И он уже не доверяет мне, если он думает, что я переманю тебя на свою сторону, он сделает нашу жизнь несчастной. — Сильнее, чем она уже есть? — спрашивает Марк, и Донхёк щёлкает языком. — Не умничай, Марк. Почему он согласился на твою просьбу? Чтобы сделать меня счастливее? Я здесь всего лишь политический заложник, знак лояльности страны, которая была вашим врагом столько времени, сколько ты себя помнишь. А твой отец — Альфа этой страны. — А я его сын, и я так устал, Донхёк. Я устал от этих глупых правил. Как ты думаешь, почему я отказался заводить с тобой ребёнка? В тот момент, когда тебя обнаружат беременным, они заберут тебя от меня, потому что протокол гласит, что королевской чете не следует делить постель, если они не трахаются. Тогда я не смогу увидеть тебя, пока не родится ребёнок, а потом мы будем видеться только ради твоей течки или моего гона. А после родов, как ты думаешь, позволили бы кому-нибудь из нас увидеть нашего ребёнка? Моя мама воспитывала меня, пока мне не исполнилось четыре года, и только потому, что я был вторым ребёнком. Мой отец никогда не одобрял этого, но она пригрозила ему, что сделает что-нибудь ужасное, если он заберёт меня у неё, и даже тогда я мог остаться с ней только на несколько лет, прежде чем он снова разлучил нас. Он не позволит тебе растить наших детей, Донхёк. Ты никогда не будешь учить их стрельбе из лука или петь для них, и я хочу, чтобы ты это сделал. Я хочу быть там, когда это произойдёт. А здесь этого не может произойти, поэтому нам нужно уйти. Донхёк ничего не говорит, пока Марк говорит. Когда Марк заканчивает, Донхёк кладёт голову ему на грудь, его щека согревает его сердце. Он закрывает глаза — Марк чувствует, как трепещут его ресницы по коже, лёгкие, как крылья феи, — и грустно смеётся. — Не могу поверить, что ты оказался таким порядочным человеком, — говорит он тонким голосом. — Все эти годы я думал, что ты мудак. И когда мне нужно, чтобы ты затаился, ты отказываешься. Ах, какая ирония! — Все те года я зря ненавидел тебя, — мелко возражает Марк, — и ты оказался причиной того, что я стал таким порядочным человеком. Донхёк смотрит вверх, и даже в унылом сером свете последнего дня осени он сияет, как летний ребёнок. Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на Марка, и почти улыбается. — Не будь таким дураком, это не из-за меня. Ты с самого начала был хорошим человеком. — Он смотрит вниз, не в силах смотреть на Марка. — Хороший принц, хороший муж и хороший партнёр. Я уверен, что ты был бы хорошим отцом. — Я хочу быть всем вместе. Я хочу, чтобы у нас обоих был шанс… Донхёк долго не отвечает, и Марк не требует от него ответа. Они просто лежат вместе, тихо, делясь теплом тел, пока день кончается.

***

— Что значит твоё имя? Марк моргает, и даже это слишком утомляет его. Он чувствует себя истощённым, полностью истощённым. Он мог заснуть в ванне и счастливо утонуть, с последним оргазмом, всё ещё ощущающимся в его теле. Какая жалость. — Марк, Марк, расскажи, пожалуйста? Он только стонет в ответ на неприятные вопросы Донхёка, но у Донхёка почему-то осталось достаточно сил, чтобы плеснуть в него водой. Она попадает ему в глаза, и соль для ванн щипит. — Давай же! Он пытается взглянуть на Донхёка, но ничего не видит. Хотя он слышит его хихиканье. — На Островах именно Верховная жрица выбирает имя будущего короля, — говорит ему Донхёк, его голос скользит по поверхности воды. — Это зависит от нашей личности и достижений. — Что делать, если ты ещё ничего не достиг? — спрашивает Марк, когда ему, наконец, удаётся найти полотенце и протереть глаза от мыльной воды. — Учитываются как прошлые, так и будущие достижения. Жрица — это голос богини, а богиня всё знает. Очевидно, однако, она не знала, что я собираюсь быть Омегой и что мне на самом деле не нужно королевское имя, потому что она уже нашла его для меня, когда я инициировался. — Какое? Донхёк поджимает губы и показывает Марку язык. — Не скажу. Это уже не имеет значения, я никогда не буду использовать это имя. Итак, кто выбрал ваше имя, принц Марк из Долины Гигантов? — спрашивает Донхёк, прислонившись спиной к краю бассейна и глядя на Марка. Марк на мгновение колеблется. В Долине королевское имя принца выбирает патриарх вашей семьи, в случае Марка — его отец с тех пор, как его дед скончался во время пограничной стычки с налётчиками из пустыни, задолго до того, как его отец был женат на леди Клеры. — Король выбрал, — отвечает он в конце. — И это не из-за каких-либо достижений, как прошлых, так и будущих. Это больше о том, кем он хотел меня видеть. Хотя я не уверен, что я оправдал его ожидания. — Почему? — Марк — это имя, которое передавалось из поколения в поколение в нашей семье, имя великих лидеров, полевых командиров и командиров, которые расширили наши границы. Это значит победитель. Тот, кто заявляет, или оставляет знак миру. Мой отец дал мне это имя, чтобы я мог украсть Пик Кондор у Империи. Это не та история, которую любит Марк. Это имя предназначалось для Сонмина, а не для него, и было выбрано ещё до того, как они оба родились. Донхёк, должно быть, почувствовал, что что-то не так, потому что подошёл ближе и задел руку Марка. — Разве это не пик Кондор, откуда принц Джемин? — он спросил. — Он. Раньше он был частью Долины, как и остальные Клеры, но во время последней настоящей войны против Империи На он был разбит и оккупирован. Император даже женился на даме, которая была обручена с королём, матерью принца Джемина. Моя мать была на самом деле вторым выбором, ты можешь в это поверить? — Я не могу представить, чтобы твоя мать была чьим-то вторым выбором. Марк пожимает плечами. — В общем, мой отец так и не простил Империи того, что произошло. Он поклялся, что его сын заберёт то, что было нашим, и именно так и произошло моё имя. Донхёк поджимает губы, его глаза расходятся, потерянный где-то Марк не может добраться до него. — Разве это не забавно? — он бормочет. — Два поколения, два брака по договорённости пошли не так, как надо. Ваш отец должен был жениться не на вашей матери, а на другой женщине. Ты должен был жениться не на мне, а на моей сестре. Марк смотрит, как вода плещется по плечам и шее Донхёка, и думает, что забавный — не то слово, которое он использовал бы в этой ситуации. — Мой отец никогда не любил мою мать. Он опасался её, её власти. Она забеременела, сразу, как только смогла, а когда у него появились наследники, он отказался её видеть. Она была очень похожа на тебя. Гордая, красивая, невероятно умная. Мощная. Если подумать, Марк может многое увидеть от своей матери в Донхёке, и если он может, то его отец тоже может это увидеть. Неудивительно, почему он не любит Донхёка. — Это хороший комплимент, Ваше Высочество. — Она также была и есть невероятно грустная. С того дня, как она пришла в этот дворец, моя мать была птицей в клетке. Она приняла эту роль, чтобы спасти свой народ, как и ты. Она была храброй, как и ты. И всё же… видеть её такой разбивает мне сердце. Вот почему я не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое. Я хочу, чтобы ты был счастлив здесь, со мной. Донхёк не отвечает. Он позволяет себе соскользнуть вниз, пока половина его лица не скрывается в воде, а кудри не расплываются в воде, окружая его лицо золотым ореолом. Он закрывает глаза. Таким образом, он мог сойти за духа горного эльфа, фольклорное существо, о котором Джонни любил рассказывать Марку, когда был молод и верил в сказки. Они живут в кипящей воде, бьющей из недр гор, и своим сладким голосом зовут путешественников присоединиться к ним, стремясь съесть их после того, как они закипят насмерть. Они выглядят так красиво, что трудно поверить, что они настоящие, но они всегда прячут нижнюю половину лица, чтобы не показывать рты, ощетинившиеся острыми как бритва зубами. Марк про себя смеётся и тянет за белокурую прядь, пока Донхёк снова не появляется, глядя на него. — Зачем? — он спросил. Ну вот, никаких острых клыков. Губы в форме сердца. — Просто проверяю, что ты это ты, — говорит Марк. — Иногда я действительно не знаю. Я смотрю на тебя и… не могу поверить в то, что вижу. Ты слишком красив, чтобы быть правдой. Ты выглядишь как ложь. Донхёк на это не отвечает. Он встаёт, и внезапно появляется так много кожи, золотой, мокрой и испещрённой следами, оставленными на нём их предыдущим сексом. «Этого недостаточно», — думает Марк. Ему нужно больше. Донхёк бросает на него остроумный взгляд, прежде чем вернуться в спальню, оставляя мокрые следы на полу. Должно быть, это началось — снова, так скоро — и, несмотря на то, что Марк кончил дважды только вчера, он чувствует, как его член снова наполняется. Он вздыхает, мокрый и тёмный, во влажном воздухе ванной, прежде чем встать. Завоеватель. Тот, кто заявляет, или оставляет знак миру. «Может, не мир, — думает Марк, — может, просто мальчик». Он хочет его, оставить на нём свой знак. Ему не нужен мир, когда у него есть этот мальчик.

***

Марк просыпается, потому что ему холодно, и потому, что Донхёк снова шевелится посреди ночи. Он не уверен, сколько времени прошло с тех пор, как они в последний раз занимались сексом. Несколько минут, несколько часов? Может быть, только на мгновение. У Марка всё болит, и он даже представить себе не может, как сейчас чувствует себя Донхёк. Когда Марк смотрит на него, Донхёк выглядит помятым, как старое письмо, которое прочитали слишком много раз, кончики пальцев протягивают чернила, пока слова не станут неразборчивыми. Он также выглядит холодным. Он дрожит, зарывшись в матрас, чтобы спастись от ветра, дующего внутрь через открытое окно. Марк вздыхает и встаёт закрыть окно, не обращая внимания на протесты своих перегруженных мускулов. Хотя это хорошо, что Донхёку холодно. Когда Марк прижимает ладонь ко лбу Донхёка, кожа становится немного влажной, но не такой теплой, как с тех пор, как у него началась течка. Уже третья ночь, и лихорадка, проглотившая тело Донхёка, почти не давая ему воздуха в последние несколько дней, кажется, наконец, утихает. Марк скользит обратно под одеяло, и Донхёк инстинктивно обхватывает рукой его торс, уткнувшись носом в затылок Марка. — Могу я тебе кое-что сказать? — шепчет он так тихо, что Марк на мгновение думает, что он уже снова заснул, и это сон. Он что-то бормочет в ответ и слышит шорох Донхёка. Не сон. — Я никогда не говорил тебе, но… я рад, что ты отказал мне в ту ночь, когда мы поженились. Слова Донхёка медленные, размеренные, как будто каждое из них слишком сильно давит на его язык, чтобы его можно было выпустить по небрежности. Марк стонет, внезапно поражённый тем фактом, что Донхёк говорит о своих чувствах, как раз в тот момент, когда Марк слишком устал, чтобы делать что-либо, кроме как лечь и слушать. Он несколько раз моргает, желая проснуться и сосредоточиться, и пытается повернуться лицом к Донхёку, но руки Донхёка сжимаются вокруг него, удерживая его от движения. Единственное, что он может сделать, — это накрыть руки Донхёка собственными, поощряя его продолжать говорить. — Ты был прав, — продолжает Донхёк. — Ты всегда прав. Я хотел ненавидеть тебя, и я хотел ненавидеть это всё так сильно. Я всё ещё ненавижу это, ты даже не представляешь, как сильно я это ненавижу, но я рад, что я проживаю это с тобой, а не с кем-то другим. Это вовсе не признание в любви. Донхёк ясно дал понять это, и так глупо надеяться, но Марк глупец. — Я знаю, что это не то, что ты хотел, — выдавливает он, его голос звучит слишком грубо. — Я знаю, если бы ты мог выбрать, ты был бы где-нибудь ещё, в другом месте. Иногда я надеюсь, что ты сможешь просто сделать это, уйти и быть свободным, чтобы в следующий раз, когда мы встретимся, мы сделали это на равных. Такое ощущение… как будто с тех пор, как ты пришёл сюда вот так, я понял, что у нас никогда не будет другого шанса. — Ты бы полюбил меня, если бы мы не были женаты? — спрашивает Донхёк, и его голос резкий, но в то же время знакомый, потому что именно так Донхёк всегда звучал в детстве Марка, и незнакомый, потому что Донхёк уже давно не звучал так. — Ты дашь мне шанс, если я тебя отпущу? — спрашивает Марк. Донхёк выжидает, прежде чем ответить. Когда он это делает, его голос портится от нотки горького веселья. — Если бы я мог уйти, я бы бежал сломя голову, — говорит он медленно, методично и смертельно, и Марк не видит его, но он знает, что он улыбается, и он знает, как он улыбается, эта его горькая, резкая улыбка, как будто он делится жестокой шуткой. Марк не улыбается в ответ. Я бы побежал за тобой, - думает он. — И в конце концов я бы тебя поймал. — Но ты же знаешь, Донхёк, я не могу позволить тебе уйти, — вместо этого говорит он. — Я знаю, — со вздохом отвечает Донхёк. — Я не уйду. Ну, вернее, я не могу. Я женился на тебе, не так ли? Пока смерть не разлучит нас. Но я не жалею об этом, это было правильное решение, единственное, что я мог сделать для своей страны. И я думал, что будет хуже, но я думаю, мы можем жить вместе, ты и я… Я думаю, я не против, чтобы ты был моим мужем. Я хочу попросить тебя только об одном. — Проси. — Тебе это не понравится, но я знаю, что ты сделаешь это для меня. Ты снова и снова доказывал, что ты за человек. Я знаю, что могу довериться тебе. Ты можешь? — Думает Марк. Правда можешь? — Что такое? Донхёк медленно высвобождается из хватки Марка и перекатывается на бок, чтобы между ними оставалось достаточно места, чтобы их кожа не касалась, и они оба могли держать голову в чистоте. — Ты сказал, что я нравлюсь тебе, но… это может измениться. — Марк открывает рот, чтобы пожаловаться, но Донхёк на него шикает. — Ты такой наивный, если думаешь, что любовь длится вечно. Это так не работает. В одну минуту ты по уши влюбляешься в кого-то, а потом вдруг понимаешь, что это не любовь, ты просто хотел убедить себя, что так было бы проще, потому что это действительно проще. Я знаю, что тебе легче принять этот брак, если ты думаешь, что любишь меня, я знаю, что это удобно… — Донхёк! — Позволь мне закончить! На этот раз я откровенен с тобой, так что позволь мне закончить. — В комнате слишком темно, чтобы увидеть лицо Донхёка, и он нарочно смотрит вниз, так что его волосы закрывают глаза. — То же самое было со мной. Я так сильно хотел тебя ненавидеть, но ты доказал мне, что я хотел только облегчить себе жизнь, и я думаю, что ты сейчас делаешь то же самое. Только не с ненавистью, а… ты думаешь, что любишь меня. Донхёк протягивает руку и обнимает Марка за подбородок. Прикосновение нежное, почти мягкое, и всё же Марк хочет от него избавиться. Это больно. Это Донхёк, который причиняет ему боль сильнее всего. — Ты разлюбишь меня, Марк, — говорит этот Донхёк, и всё в нём нежно, его прикосновения, его голос, его тело тоже, всё ещё нежное внутри. — Я знаю, что это произойдёт в какой-то момент, и когда это произойдет, когда ты влюбишься в кого-то другого, я хочу, чтобы ты знал, что, пока я не рожу наследника, тебе не нужно стоять на месте из-за меня. Ты можешь делать то, что тебе нравится. Ты можешь преследовать любовь, если найдешь её. О, Марк думал, что Донхёк жесток, но он никогда не думал, что он может быть таким жестоким. Он смотрит на Марка своими большими тёплыми глазами, и слова текут с его губ, и он выглядит таким красивым, серьёзным и сосредоточенным, когда режет Марку сердце надвое. — Это всегда был политический брак, и я знаю, что это будет счастливый брак, потому что ты убедишься, что это так. Ты сделаешь меня счастливым, ты такой человек. Я просто хочу, чтобы ты тоже был счастлив. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя со мной в ловушке. Он выглядит таким обнадёживающим, таким спокойным, как будто он действительно гордится собой за то, что сделал такое хорошее дело для Марка. Марк хочет только встряхнуть его, может, немного покричать на него. Что, если это действительно любовь? Что, если ты просто разбил мне сердце? — Это то, что случилось с твоим женихом? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы. — Ты любил его, а он влюбился в кого-то другого? Он чувствовал себя в ловушке из-за тебя? Тень, которая проходит на лице Донхёка, делает его более мрачным и бледным, чем луна за окном, и, в болезненном состоянии, Марк чувствует себя лучше. На мгновение он заставил Донхёка испугаться, уставившись на Марка, словно гадая, сколько он на самом деле знает. Марк на самом деле ничего не знает, кроме того, что сказал ему Донён, что уже знало всё королевство Южных островов — принц и его жених были не в лучших отношениях друг с другом, они едва могли находиться в одной комнате — и этого недостаточно, чтобы понять, недостаточно, чтобы разгадать тайну Донхёка, но Марк готов притвориться, что он уже знает, если это поможет ему вырвать правду из неохотных губ Донхёка. — Как ты… Нет, подожди, я не хочу… не хочу знать. — Рука на челюсти Марка отступает, словно горит, будто отравленная. Она зависает в воздухе между ними двумя, не зная, что делать, прежде чем Донхёк прижимает её к своему сердцу. — Но ты ошибаешься. Это было совсем не так. На самом деле, больше, чем он разбил мне сердце, я думаю, что это я разбил его. Вот почему я знаю, Минхён, что иногда это не любовь, мы просто обманываем себя, думая, что это так. Я думал, что люблю его, я действительно так думал. А потом внезапно понял, что я дурак. Он так и не простил мне этого. Так что, пожалуйста, не влюбляйся в меня. Не думаю, что заслуживаю этого. Сердце Марка колотится. Он не знает, что это значит, он не понимает. Он вообще ничего не понимает. Он открывает рот и закрывает его, с болью осознавая, что Донхёк смотрит на него, ожидая его реакции. — Я не могу обещать, что не влюблюсь в тебя. Веришь ты мне или нет, но уже слишком поздно. — Марк слышит, как Донхёк резко втягивает воздух, но не позволяет ему ничего сказать. Донхёк уже достаточно причинил ему боль. — Тем не менее, я могу пообещать тебе, что если я когда-нибудь влюблюсь в кого-то, я не позволю тебе помешать мне сделать того, чего я действительно хочу. — Это единственное, чего я хочу, правда… — При одном условии. Выражение лица Донхёка снова становится жёстким. — И какое это может быть условие? — Ты сказал, что влюблялся в кого-то другого. Я хочу знать, кто они. Донхёк смотрит в глаза Марку, и с таким же успехом он может ничего не сказать, потому что Марк уже знает, что он ответит. — Нет.

***

Марк не знает, уснул ли Донхёк или он так хорошо притворяется. Марк просто не может уснуть. Клочья разговора, который он вел с Донхёком, заполняют его разум, скопившись поверх другого, тяжёлого, как мокрые тряпки, душившие его. Нет, сказал Донхёк — и, ну, разве это так удивительно? «Тогда ты сможешь сохранить свои добрые намерения и добрые пожелания». — Почему ты должен быть таким упрямым? Ты не понимаешь? Неважно, в кого я влюбился. Всё кончено. — Но действительно ли всё кончено? — Конечно. Я убедился, что это так. Это… это чувство… оно разрушило мою жизнь. До того, как стать моим женихом, Ян был моим лучшим другом. И он любил меня. Я определённо думал, что люблю его в ответ. А потом… в конце концов, между нами было так трагично… мы не могли даже разговаривать, мы не могли проводить время в одной комнате. Он сказал, что я навсегда разрушил его жизнь. Я не хочу, чтобы с тобой всё было так же. — Так ты больше не любишь этого человека? И ты не скажешь мне, кто он? Донхёк так и не ответил на последний вопрос, и Марк знает его, он знает, что за человек его муж. Любовь — это ложь, я никогда больше не влюблюсь. Я не влюблюсь в тебя. Он говорил это много и много раз. И всё же он отказывается признать, что больше не влюблён. И Донхёк умеет многое, но он не умеет лгать. Отсутствие ответа на этот вопрос… это более чем ответ, более чем Марк когда-либо мог бы получить, если бы он действительно ответил на него. Он сердито отбрасывает одеяло и чувствует, как Донхёк вздрагивает от страха рядом с ним. Трахни его — о, Марку всё равно придётся трахнуть его снова, потому что его течка почти закончилась, почти, но ещё не закончена. Позже, завтра, когда взойдёт солнце и Марк превратится в хорошего человека — хорошего принца, хорошего мужа, хорошего партнера — Донхёк считает его таковым. Он выходит из спальни, закрывает дверь за спиной и направляется к шкафу в фойе, где горничные хранят алкоголь. Он наливет себе половину чаши крепчайшего бренди, который смог найти, когда кто-то стучит в дверь так сильно, что она гремит, нарушая неподвижность комнаты. Марк ошарашенно смотрит на него. Затем снова начинается стук, и на этот раз он в ярости встаёт. — Я прямо сказал, что не хочу, чтобы меня беспокоили, пока… — Он останавливается на полуслове, как только видит строгое лицо Донёна. — Что ты здесь делаешь? Где охрана? — Дежурный охранник — Джэхён, и в настоящее время он находится на аудиенции у короля. На его место оставили молодого новобранца, но Юкхей смог отвлечь его на достаточно долгое время, чтобы я достал тебя. Марк бледнеет. — Что происходит? — спрашивает он, но Донён подносит руку ко рту, чтобы успокоить его, прежде чем украдкой бросить взгляд на дверь спальни. Донхёк там, и рука Марка тут же направляется к нему, где обычно находится его меч. — Осторожно. Твоя красавица не в опасности, но он не захочет услышать то, что я пришёл тебе сказать, так что лучше, если мы перейдем в какое-нибудь уединённое место, и поскорее, потому что, боюсь, времени осталось не так много. — Что происходит, Донён? — Король приговорил к смерти лучшего друга твоего мужа.