honeymouthed and full of wildflowers

Марк прекрасно понимает, какие недоумённые взгляды посылаются ему вслед, когда он следует за Донёном через дворец, одетый в то, что едва ли можно считать приличной одеждой. Он смотрит на слугу, которая бесстыдно смотрит на его обнажённую грудь, выглядывающую из-под накидки. Она быстро смотрит вниз и убегает, прежде чем он успевает отругать её. — Почему ты не пришёл раньше? — шепчет он, и Донён морщится в ответ. — Думаешь, я не пробовал? Даже Джэхён не впустил меня. Мне пришлось ждать, пока он уйдёт, чтобы прийти к тебе. Намёк на то, что Донён рискует своей политической карьерой и, возможно, даже своей свободой ради Марка, важен для него, но прямо сейчас вихрь беспокойства, расползающийся по его нутру, слишком огромен, чтобы обращать внимание на что-либо, кроме возможной смерти лучшего друга Донхёка. — Король так сказал. Тебя нельзя было беспокоить, особенно из-за этого. — Этого? Ты имеешь в виду этот политически самоубийственный ход? Суд над исполнителем дипломатической миссии из другой страны? Кто-нибудь на Южных островах знает, что сына лорда обвиняют в… в чём? Измене? В чём, чёрт возьми, мой отец обвиняет Джено? Что он мог сделать? Он всегда был с Донхёком! Донён резко останавливается, когда они слышат болтовню ночного патруля. — Не мог бы ты понизить голос, Марк? Никто во дворце не знает, что происходит. Это ещё не официально. И нас даже не должно быть здесь. — Ты говорил о казни. — На этот раз Марк шепчет, но это всё равно звучит как обвинение, и Донён приподнимает бровь в ответ на его тон. — Это именно то, что я услышал от министра. Я имею в виду, он сказал, что это то, чего хочет твой отец, но я не думаю, что это произойдёт. Это было бы… неразумно с дипломатической точки зрения. — Это было бы совсем не разумно! — взрывается Марк. — Ты хоть представляешь, кто такой Джено Ли? Кто его мать? Если мой отец хочет самоуничтожения, он мог бы просто поджечь всё королевство, потому что, если хоть один волос упадёт с драгоценной головы Джено Ли, у нас на пороге ещё до первого снега будут и Острова, и Империя, требующие объяснений. — И вот почему сегодня вечером был созван Частный совет короля, чтобы решить, что делать, но формального обвинения ещё не было, так что у тебя ещё есть время что-то сделать. Даже я не знаю, в чём они обвиняют Джено Ли, но его заперли в своей комнате и охраняли днём ​​и ночью, чтобы он не сбежал. Марк ругается себе под нос, когда Донён останавливается. Они всего в нескольких поворотах от личных покоев короля, и там всегда стоит охрана. — Тебе нужно идти, — говорит Марк. — Будет лучше, если отец не увидит меня с тобой. Это бесполезная предосторожность, потому что завтра король всё равно узнает, что это Донён предупредил Марка, и Донён тоже знает об этом. Тем не менее, он пришёл, и Марк ему за это благодарен. Верность — самая ценная валюта во дворце, и её нужно тратить осторожно. — Спасибо за предупреждение, — говорит Марк себе под нос, и Донён фыркает. — По крайней мере, хоть кто-то из нас двоих выбрал быть твоим другом, которыми мы и должны быть. Я не могу поверить, что Джэхён собирался так подставить тебя. О, но Джэхён не подставил, понимает Марк, вспоминая настойчивый тон рыцаря несколько дней назад. Он действительно пытался сказать Марку что-то, может быть, связанное с Джено Ли, а может, и нет. Тем не менее, он не рисковал всем, как сейчас делает Донён. — Ты должен быть осторожен, Марк. Как бы мне ни хотелось быть рядом с тобой и удерживать тебя от постоянных глупых поступков, это первый и последний раз, когда я могу тебе помочь. Скорее всего, после сегодняшней ночи меня изгонят из столицы, отправят в какой-нибудь отдалённый приграничный город, как можно дальше от тебя. — Тогда зачем ты это сделал? Огонь факелов ударяет по теням, скрывающим лицо Донёна, превращая их в длинных тёмных призраков, бегущих по его лицу. Они делают его выражение лица двусмысленным, полусерьёзным, полувесёлым, и Марк не знает, что с этим делать. Донён делает шаг к нему и обнимает Марка за шею, наклоняясь, чтобы шепнуть ему на ухо. — Потому что ты мой принц, и я ставлю на тебя. Помни, что я тебе помог. Когда придёт время, помоги мне в ответ, будучи королём. О, верность. Действительно, самая ценная валюта. Неразумно иметь долг верности, но, похоже, это именно то, что есть у Марка сейчас. Донён гладит Марка по спине и быстро уходит, исчезая в темноте дворца. Марк остаётся один, всего в нескольких дверях от отца и от разговора, который он не хочет вести. Он глубоко вздыхает, выпрямляет спину и пытается немного походить на принца, а не на мальчика, который последние три дня трахал другого мальчика. Трудно, когда навязчивая сладость Донхёка прилипает к нему, как мёд на его коже. — Ваше Высочество, — бормочет один из стражников, охраняющих у двери, его глаза расширяются, когда Марк выходит в коридор. Требуется мгновение, чтобы преодолеть удивление его внешности, его растрёпанных волос и растрёпанной одежды. Когда это происходит, они подходят друг к другу ближе, чтобы перегородить Марку доступ. Он усмехается. — Отойти. — Не можем, у нас приказ… — Что ж, вы получаете новый приказ, ​​– говорит Марк, и в его голосе должно быть что-то такое, чего эти люди, знавшие его с тех пор, как он был тощим подростком, никогда раньше не слышали. — Пропустите меня. Мне нужно поговорить с королём. Они колеблются, но всё равно не сдвигаются. — Его Величество сказал… — Похоже, вам нужно выбрать, кого вы хотите рассердить сегодня: моего отца или меня. Но я должен вас предупредить, мой отец не оставил свою вторую половинку во время течки одну, чтобы прийти сюда, так что выбирайте с умом. Я не в настроении терпеть вас. Двое охранников обмениваются быстрыми взглядами, сначала между собой, а затем в лицо Марка, прежде чем один из них, наконец, поворачивается и стучит внутрь. Дверь приоткрывается, и охранник что-то шепчет в трещину. После этого дверь снова закрывается. Они ждут, и Марк наблюдает, как двое охранников становятся всё более обеспокоенными. Он знает, что это потому, что они чувствуют его запах и запах Донхёка. Он буквально ходит в облаке феромонов течки, и это ничто иное, как неуместность, совсем не то, кем он обычно является — первозданный принц Долины, всегда контролирующий, всегда правильный, — но сейчас ему всё равно. Связь дёргает за концы его совести. Донхёк, должно быть, проснулся и понял, что что-то не так. Марк может чувствовать беспокойство своего партнёра внутри своей груди, которое взбирается по его грудной клетке, хватка слишком тугая для комфорта. (И точно так же, как он может чувствовать Донхёка, Донхёк, должно быть, чувствует его. Он, вероятно, может чувствовать ночной холод на своих ногах, как будто он стоит у королевских покоев, он, вероятно, может чувствовать красочный узел ярости и беспокойства, который охватил место в сердце Марка. Донхёк так хорош в чтении Марка. Через сколько он научится читать мысли Марка? Единственное, что его останавливает, это, вероятно, страх перед тем, что он может там найти.) Марк смотрит вверх, когда дверь наконец открывается. Это генерал Хван, отец Юкхея. Мужчина, который держал Марка на руках, когда он был ребёнком, гулял с ним в саду, учил метать. Марк ожидает, что он рассердится, но всё, что ему нужно, — это взглянуть на Марка, почувствовать его запах, и что-то вроде жалости мелькает на его лице. — Тебя здесь не должно быть, — говорит он, — и кого-то придётся наказать, если ты будешь настаивать на том, чтобы вмешаться. Возвращайтесь в свою комнату, Ваше Высочество, трахните своего мальчика как следует. Возьмите ещё пару дней блаженства. Но в постели Марка нет блаженства, его никогда не было. И никогда не будет, если с Джено что-нибудь случится. — Впусти меня, — говорит Марк, и это приказ наследного принца. Дверь ничего не может сделать, кроме как открыться для него.

***

Марк ожидал, что король рассердится, но когда их взгляды наконец встречаются — Марк у двери, а его отец сидит рядом с камином, бокал ликёра сияет в его руках — более, чем сердито король выглядит… почти удовлетворённо. — Я надеялся, что это подождёт, пока у Принца-Консорта не закончится течка, — говорит он в качестве приветствия. Всё тело Марка напрягается от раздражения от насмешливого тона короля, но он заставляет себя расслабиться. Он не может позволить своему отцу видеть себя младенцем, если он хочет заставить его слушать — очень трудная цель для достижения, учитывая, что его отец никогда не видел его взрослым и никогда по-настоящему его не слушал. — Я надеялся, что мне не придётся оставлять мужа без присмотра, потому что один из наших уважаемых дипломатических гостей рискует потерять голову, — парирует Марк. Король усмехается и смотрит на других мужчин в комнате. Марк оборачивается, проследив за его взглядом, и мельком видит нервное лицо Джэхёна. — Я думаю, что нечего обсуждать, так что ты можешь уйти прямо сейчас, — говорит король. — Увидимся завтра снова. Чон Джэхён, ты тоже свободен, но подожди за пределами моих покоев. Мне нужно, чтобы ты доложил моему сыну всё, когда я закончу с ним разговаривать. Джэхён уходит первым, низко поклонившись и ни разу не взглянув на Марка. Один за другим члены Секретного совета, личные советники короля, произносят свои прощания и покидают комнату, пока не остаётся только генерал Хван. Он жестом показывает Марку сесть перед камином перед отцом и почти нежно похлопывает его по плечу. — Ваше Высочество, Ваше Величество, — произносит он своё прощание. Дверь закрывается за его спиной, оставляя Марка в ловушке наедине с отцом и потрескивающим в камине огнём. Король делает большой глоток ликёра, и стакан в его руке ловит свет пламени, когда он движется, разрывая его на части и разнося по всей комнате. — Ты выглядишь рассерженным, сын мой, — говорит король, откидываясь на спинку своего стула. — И уставшим. Тебе стоило остаться между золотыми бёдрами Омеги этой ночью. Что привело тебя сюда? Разве ты не веришь, что я знаю лучше, как править своим королевством? — Я волновался, отец. Ты меня винишь? Этот мальчик… — Мальчик, конечно, не потеряет голову. Хотя, если бы он был одним из моих подданных, я бы казнил его до твоего прихода. Марк кивает, сразу же чувствуя облегчение. По крайней мере, теперь он знает, что война не начнётся до конца недели. — Могу я хотя бы узнать, в чём его обвиняют? — осторожно спрашивает он, и король бросает на него проницательный взгляд. Он не скажет Марку, по крайней мере, сразу. Он хочет насладиться моментом, накалять напряжение. Он заставит Марка ждать, будет водить его кругами, расстраивать, пока он не устанет слишком сильно, чтобы сопротивляться. — Почему это так важно для тебя? — в конце концов спрашивает король. Отвлекающие маневры, как и предсказывал Марк. — У тебя нет причин заботиться о его благополучии. Он просто лорд из другой страны, даже не очень важной, несмотря на его связи. Он определённо не достоин твоего присутствия. Тебя не должно быть здесь, Марк. Ты должен быть в своей постели и выполнять свой долг, как я тебя просил, как того требует всё королевство. — Ты не хуже меня знаешь, что Джено Ли — лучший друг Донхёка! Ты не можешь… — Марк сдерживает свои слова. Несмотря на все его усилия, разговор снова возвращается к образцу, который хочет установить его отец. Это похоже на игру в кошки-мышки, и Марк всегда, всегда мышка, и это либо проигрыш, либо выход из ситуации невредимым, но для него нет выигрыша, никогда нет. — Ты не можешь приказать мне осеменить мужа, а затем пойти и держать его лучшего друга под стражей, ожидая, что я не буду беспокоиться о том, как это повлияет на него, — заканчивает Марк, разочарованно вздыхая. Король неожиданно смеётся над этим. — Ох, разве это не забавно. Я не думал, что ты серьёзно относишься к своему долгу, по крайней мере, до такой степени. Ты беспокоишься, что твой муж не раздвинет для тебя ноги, если узнает, что мы сделали с его драгоценным другом? Не то чтобы это действительно важно, поскольку мы оба знаем, что он всё равно не мог забеременеть. Укол слабый, почти беззаботный и острый как бритва. Он замораживает жалобу на губах Марка, превращает её в яд. Он не может это проглотить и не может выплюнуть. Она сидит у него во рту, привкус страха. — Я король этого дворца, Марк. В этих стенах ничего не происходит без моего ведома, так или иначе. — Это было слишком опасно, Донхёк мог бы… — Мне плевать на твои извинения. Я полагался на тебя, сынок, на тебя полагалось всё королевство. Это было слишком сложно? Ты настолько плохой Альфа, что не можешь должным образом следовать своим инстинктам? Или мальчик слишком плох для Омеги? Марк смотрит вниз, чувствуя, как его щеки горят. Он хочет кричать, что Донхёк идеален, прекрасен и, по крайней мере, ему нравится Марк. (По крайней мере, Марк смог понравиться своему партнёру.) — Но, как я уже сказал, это не имеет значения. Что ж, может быть, после сегодняшнего вечера для тебя это будет иметь значение, но если это когда-нибудь случится, пожалуйста, помни, что это твоя вина. — Не хочешь объясниться вместо того, чтобы говорить загадками? Что будет с Джено Ли? На лице короля появляется тень ухмылки. Ему это так нравится. Он делает ещё один глоток спиртного. — Ах, Джено Ли. Честно говоря, меня совершенно не волнует жизнь этого маленького лорда, но ты лучше меня знаешь, что я не могу причинить ему вред, не подвергая опасности нашу страну. И, несмотря на то, что ты и многие другие привередливые люди могли думать в последнее время, я забочусь о Долине. Больше всего меня беспокоит безопасность моих людей, и это, безусловно, важнее, чем акт мелкой мести. — Что ты с ним сделаешь? — Ничего. Завтра он отправится домой. Его сопроводят в ближайшую гавань, где он сядет на один из последних кораблей, направляющихся к Островам до начала зимних штормов. Один из наших солдат отправится с ним, чтобы доставить два письма, написанных лично мной, одно для его отца и одно для его короля, чтобы объяснить причины его ссылки. Пусть его люди решают, как его наказать, если они хотят. — Король встаёт и идёт к окну. Он смотрит наружу, на город Давид, простирающий свои жадные руки в сторону Долины. Его королевство. — Было сложно решить, что с ним делать, но мы решили проявить милосердие. Кроме членов моего личного совета, рыцаря Джэхёна Чона и меня — ну, после сегодняшней ночи, я думаю, и тебя тоже — никто больше никогда не узнает, что он сделал, и все вовлечённые люди смогут сохранить свою честь. Разве это не кажется тебе милосердным, сын мой? Марк встаёт, чувствуя такое разочарование, что может кричать. — О, ты действительно самый милосердный, отец, — рычит он сквозь стиснутые зубы. — Ты так милосерден, что не убил невинного парня. Я знаю, что ты злишься из-за того, что я бросил тебе вызов, но неужели тебе действительно пришлось пойти на такое? Потрескивание огня — единственный звук в комнате, когда отец Марка возвращается и снова садится, приглашая Марка. Он устрашающе спокоен, и та аура завуалированного восторга, которую Марк ощущал от него ранее, всё ещё здесь, такая же сильная и непоколебимая, как всегда. Его отцу это нравится. Нет, более того, его отец доволен. — Ты всё ещё ребёнок во всех отношениях, Марк, — говорит король со своей жуткой весёлой улыбкой. — Ты даже не можешь поговорить со мной, не выходя из себя. И посмотри на себя, ты пахнешь течной Омегой, и ты прошел весь путь от своих комнат до моей, не заботясь о приличиях и нормах, чтобы ворваться в мой частный совет, на который тебя не приглашали, и обвинить меня в том, что я несправедливый король. Если бы это случилось в какой-нибудь другой день, тебя бы раздели и поставили с флагом во дворе перед нашими министрами. Я бы научил тебя смирению, поскольку ты явно забыл, сколько времени потребовалось тому парню, на котором ты женился, чтобы обхватить губами твой член. Он сделал бы. Марк уверен, что в любой другой день он мог бы это сделать, но не сегодня. Что это, недоумевает Марк, что с ним? Почему он так счастлив? — Тогда почему ты меня не наказываешь? — Потому что мне это не нужно. Я сказал, что тебе нужно сделать, я дал тебе мой совет, сначала, а потом мой приказ, в крайнем случае, и ты упорно решил проигнорировать всё это. И мне не нужно тебя наказывать, потому что последствия твоих глупых решений падут на тебя, и только на тебя. Отвлечение. И всё же самый главный вопрос остаётся без ответа. Что сделал Джено Ли? — Что ты имеешь в виду? — Это означает, что я могу быть опасным королём, мой сын, но я бы не стал угрожать кому-то смертью, если бы они на самом деле не сделали ничего, что бы заслужить смерть. И ты можешь не согласиться со мной сейчас, но уверяю тебя, что до восхода солнца ты подумаешь, что очень жаль, что Джено Ли не гражданин нашей страны и не удостоится чести быть повешенным на нашей виселице. Марк моргает, не в силах понять смысл слов отца, и отец почти смеётся над его смущённым выражением лица. Затем он кивает в сторону стола, где Марк видит беспорядочно лежащие на тёмном дереве бумаги. Большинство из них — небольшие заметки, но есть один конверт. Он белый, наверху ничего не написано, но Марк видит длинные слова, выглядывающие буквы внутри. — Это правда, я не стану отрицать, что я приказал Джэхёну обыскать комнату Ли Джено в надежде, что он найдёт что-то компрометирующее, что-то, что позволило бы мне отправить его на Острова, если бы я этого захотел. И правда, я сделал это, чтобы преподать тебе урок. Но Джэхён нашёл кое-что ещё более интересное. Письмо. Череда букв. Но одно особенно привлекло наше внимание. Ты сейчас смотришь на него, и я очень хочу, чтобы ты прочитал его. Марк дрожащими руками берёт конверт и открывает его. Сначала он медленно просматривает, но в конце концов его глаза спотыкаются о слова, а к концу всё его тело дрожит так сильно, что он едва может читать. Бумага хрустит в ладонях. Когда он кладёт её обратно на стол и смотрит вверх, отец всё ещё смотрит на него, с тенью улыбки на его лице и стаканом ликёра в руках. — А теперь, когда ты точно знаешь, что сделал Ли Джено, я должен спросить тебя, что ты будешь делать уже со своим мальчиком?

***

Если бы было место, где я мог бы поцеловать тебя под солнцем, я бы хотел вернуться туда. Марк прочитал письмо только один раз. По большей части всё размыто, но есть предложения, есть отрывки, оставшиеся в его сознании, чернила и бумага превращаются в железо и огонь. Он прочитал большую часть заметок, разбросанных по столу. Никаких имён, только места и время. Иногда стихи, начертанные красивыми курсивными буквами на мягкой бумаге. Сегодня вечером в библиотеке. На рассвете в музыкальной комнате. Я буду ждать тебя. Подумай обо мне сегодня вечером. Твоя ложь на вкус, как мои губы, дорогой. Они были осторожны, внимательны. Вы должны быть осторожны, играя в опасную игру, а они играли в самую опасную игру. Заметки написаны элегантной каллиграфией, которой вы можете научиться только у сурового учителя с тростью в руках, готового ударить вас по костям, если ваши буквы будут неровными. Письмо… Письмо нервное, грубое в своей честности, слова тонкие, высокие, растянутые по всей странице, как крик, как признание. Марк понял, в тот момент, когда он начал читать, оно никогда не должно дойти до адресата. Я не ожидал, что захочу тебя, даже после свадьбы, но всё же захотел. И всё же я это сделал. Какой я дурак. Какой же ты дурак. Молодой новобранец охраняет основание гостевого крыла дворца. Марк встречался с ним несколько раз, наблюдал, как он размахивал копья по тренировочному двору. Глаза мальчика расширяются, когда он видит приближающегося Марка. Он делает шаг вперёд, чтобы не дать принцу пройти мимо него, но затем он чувствует шторм, окружающий Марка, и заикается, дрожа ногами. Он умный мальчик. Он отступает в сторону, позволяя Марку пройти, как будто он подвергся лавине — просто стараясь не быть унесённым, просто пытаясь не быть раздавленным насмерть. — Где комната лорда Джено? — спрашивает Марк. — Король изолировал его, Ваше Высочество. — Я спросил тебя, где комната. — Его комната находится на втором этаже, вы увидите рыцарей, охраняющих его дверь. Но, Ваше Высочество… — Охранник — мальчик, Богиня, он выглядит таким молодым — ёрзает. — Вы здесь из-за Принца-консорта? Марк моргает. — Прости, что? Эти месяцы были похожи на сон, но пора просыпаться. — Принц-консорт, он… Он пришёл сюда на несколько минут раньше вас. Он сказал, что Вы разрешили ему прийти. Мы не могли сказать ему нет, но он был... Он был с течкой, может быть, в последние её дни, но он всё ещё был с течкой. И он вышел из комнат, один. Он пошел к Джено. Каждую ночь я боялся, что нас поймают, и надеялся на это всем сердцем одновременно. Пусть они знают. Пусть они знают. И если раньше Марк был в ярости, то теперь он откровенно убийственный. Он может чувствовать Донхёка, он всегда мог чувствовать Донхёка, сводящее с ума эхо на краю его разума, но теперь его присутствие бьёт его, как молоток в гвоздь, почти болезненно. Донхёк находится всего в нескольких стенах отсюда, и у него течка. И он с Джено. И Марк поговорил с Джэхёном, Джэхён, который ждал его у царских покоев, Джэхён, который так хотел объясниться, так хотел извиниться, — скорее не извинение, а просто признание жалости. («Они всегда были вместе, даже когда ты был у короля. Но после того, как ты ушёл, Донхёк тоже ушёл. И это было… это было неуместно. Вот почему твой отец сказал обыскать его комнату. И мне очень жаль, мне очень жаль, Марк.») И это то, что они все должны чувствовать, верно? Жалость. Потому что Марк этому верил. Марк думал, что может случиться так, что каким бы ужасным и трудным ни было их путешествие, они встретятся в конце. И всё же, двигались ли они в одном направлении? Он большими шагами пропускает ступени, даже не замечает их. (Это воспоминание, сияющее в сознании Марка, воспоминание о последнем дне лета. Золотые цветы. Голубое небо. Солнечный свет, словно нектар, капает сквозь листья гигантского дерева рядом с ручьём, рисует золотые цветы на тёмных волосах Джено. — Донхёк действительно любит цветы, знаешь? Нет, Марк не знал, но Джено знал. Джено всегда знал слишком много, а Марк никогда не знал достаточно. — Он вообще не собирается охумурять Донхёка. Никто не может. Без обид, Ваше Величество. Понимаешь, Донхёк не из тех парней, которые влюбляются в надоедливых принцев. Это он имел в виду? Это то, на что подписался Марк?) Рыцари кланяются наследному принцу. Они никогда этого не делают, но Марк даже представить себе не может, как он выглядит. Может быть, как сумасшедший. Раненый. Я устал прятаться в темноте. Я устал делать что-то втайне, как преступник. — Как долго он там? — спрашивает он, и они обмениваются обеспокоенными взглядами. — Он пришёл прямо перед вами, Ваше Высочество. — Был ли он один? — Да, но… И почему, чёрт возьми, Омеге, принадлежащему к королевской семье, было позволено быть одному? Они смотрят вниз, не зная, что сказать. Все они молоды, всего несколько месяцев назад посвящены в рыцари. Марк был тем, кто посвятил их в рыцари, и всё же никто из них не близок с Марком. Жаль тут не Хендери или Хонвон. Они бы никогда не позволили супругу своего принца, явно находящемуся в состоянии течки, быть в одиночестве в комнате подозреваемого в преступлении. Но эти мальчики молоды и неуверены, а Донхёк может быть убедительным, когда захочет. Они будут изгнаны, король позаботится об этом, и всё это ляжет на плечи Донхёка. Как бы я ни тосковал по тебе, мы не можем быть вместе, ты и я. Ты принц, и ты всегда будешь принцем, но я никогда им не стану. И всё же то, что вы мне дали, хотя этого недостаточно, было намного больше, чем я заслуживал. О, после сегодняшней ночи на Донхёка многое обрушится. Ярость Марка будет только первой из всех этих вещей.