honeymouthed and full of wildflowers

Донхёк не понимает, не сразу, но это только вторая деталь, которую Марк замечает. Первая — Донхёк плачет. Это такая жестокая ирония — думать о том, что из всех невнимательных и беспечных поступков Донхёка именно это в конечном итоге бьёт Марка, как нож в спину. Донхёк плачет рядом с Марком только тогда, когда ему больно или когда он загнан в угол, только когда он на пределе. Этот Донхёк, тот же Донхёк — это действительно тот же Донхёк? — плачет на плече Джено, на вышитом бархате жилета Джено, бежевый цвет быстро становится коричневым под его слезами, этот Донхёк, у которого в волосах ладони Джено, который едва может дышать из-за икоты, который свернулся клубочком на руках Джено, обвивает его плотно вокруг его спины, Марк смотрит на него и не может, он не может. Он такой, как во время их брачной ночи, или когда они были детьми, и Донхёк потребовал, чтобы его впустили в дом на дереве. И Марк может колебаться, он может быть осторожным, понимающим и терпеливым, но когда его сердце принимает решение, оно щёлкает, как крошечный винтик, вставший на место, и всё колесо начинает жужжать, трещать, и нет другого способа остановить это, кроме как всё сломать. Когда входит Марк, Донхёк поднимает голову и ничего не понимает. Он не видит, как вся сущность Марка меняется, преображаясь гневом, точно так же, как металл формируется огнём в утробе печи. Он даже не осознает, что Марк зол, насколько он зол. Он не может. Его собственная боль кричит прямо сейчас, слишком грубая, слишком хриплая, пронизывающая связь, и она настолько громкая, настолько запредельная, что он вообще не может воспринимать чувства Марка. Если бы он это чувствовал, то не обернулся бы, его лицо было в слезах, ресницы слипались и влажно сияли в свете свечи на столе. Если бы он это чувствовал, он бы не приблизился к Марку. (Если бы он мог чувствовать то, что чувствует Марк, близость к Марку — последнее, что он хотел бы сделать). И всё же этот Донхёк, в отличие от Донхёка, с которым Марк занимался любовью, слеп и глух, и поэтому, так наивен. Самый умный разум королевства, и самая быстрая стрела, и, вероятно, самое красивое лицо, и самое нежное сердце. К сожалению, в конце именно сердце его топит. Донхёк делает шаг к Марку, и он в отчаянии. Он выглядит так, будто ему не всё равно. Как будто он действительно заботится. И Марк не осознавал — Марк никогда не видел его таким, и только теперь, когда он такой, он может понять — насколько осторожный Донхёк всегда окружает его, и как мало, по сравнению с ним, он заботится о нём. Донхёк никогда не плакал из-за него так перед ним. — Марк. Прикосновение Донхёка горит. Его руки едва касаются локтей Марка, но всё же прикосновение горит. (И Марк всё ещё чувствует, как он меняется. Может, это не его гнев, может, это Донхёк — огонь.) — Разве ты не можешь, — говорит Донхёк, и его голос становится влажным и комковатым, он сидит в горле, слишком слабый, чтобы вырваться из его рта. Ещё одна слеза падает, и Донхёк вытирает её — даже сейчас, даже сейчас он не хочет плакать перед Марком. Он пытается снова, звучит ещё хуже, чем раньше. — Ты ничего не можешь с этим сделать? Взгляд Марка встречается с Джено. Он чувствует себя дураком. Его отец был прав, если бы он мог, если бы он сказал что-нибудь, Джено, вероятно, потерял бы голову. — Нет, — Марк не знает, кто это говорит. Он с трудом узнаёт свой голос. Донхёк тоже не узнает, потому что он смотрит на него, глаза светятся слезами, которые он проливает по другому мужчине. Он выглядит так, будто его предали. Марк видит себя, свое лицо, отражённое в больших глазах Донхёка. Донхёк копирует выражение лица Марка. (Мысль мелькает в его голове, как маленький огонёк в темноте. Они предали друг друга? Нет, говорит себе Марк, задувая крошечное пламя на одном дыхании. Донхёк предал тебя. Вот что он сделал.) — Лорд Джено, рыцарь нашего королевства будет ждать тебя снаружи через несколько часов, — говорит чужеземный голос, который продолжает исходить изо рта Марка. — Он отвезёт тебя в ближайшую гавань, где тебя будет ждать корабль обратно на Острова. Джено смущённо моргает. — Но я… Они мне даже не сказали… — Я не просил тебя говорить. На самом деле, я вообще не хочу слышать тебя. Тебя ссылают, и ты будешь за это благодарен. Учитывая все обстоятельства, всё могло быть намного хуже. Ты покинешь это королевство до конца дня, и если Богиня поможет нам, ты больше никогда не вернёшься. Донхёк делает небольшой выдох, и его лицо начинает искажаться от преданного до злого, испуганного — и всё это одновременно. Он пытается сделать шаг назад, но рука Марка сжимает его запястье, и именно тогда Донхёк начинает понимать, что прямой физический контакт высвобождает всю мощь ярости Марка. — Мы, — говорит Марк не своим голосом, — уходим. — Подожди, нет, подожди, Марк. Марк не слушает. Несмотря на то, что Донхёк пытается отступить, он всё ещё слаб, обезвожен и устал от того, что провёл последние несколько дней в безумии. Его кожа тёплая на ощупь, но он дрожит, и у него совсем нет сил. Марку не нужно прилагать никаких усилий, чтобы вытащить его наружу. Он не поворачивается, чтобы попрощаться с Джено — Джено вообще достоин прощания? Марка на самом деле не волнует, потонет ли его корабль — и когда Донхёк пытается вырваться на свободу, чтобы вернуться и в последний раз увидеть лицо Джено, Марк просто закрывает дверь. — Отпусти меня! Он уплывает, твой отец заставляет его уплыть, а я… Ты ведь ничего не собираешься делать? Ты просто собираешься… позволить моему ёбанному лучшему другу быть изгнанным вот так из-за твоих игр Долины, и ты даже не позволишь мне попрощаться с ним? Марк отпускает его, и, как и ожидалось, Донхёк пытается развернуться и вернуться внутрь. Его так легко крутить, как тряпичную куклу, замечая удивление, раскрашенное на его лице — покрасневшем, вспотевшем и красивым, всё ещё окутанным последними завитками течки — и Марк видит, как удивление превращается в шок, когда он грубо толкает его к стене. — И почему мой отец изгоняет Джено, хм, Донхёк? Ты так хорош в раскрытии тайн, но об этой ты не слышал, да? — Что с тобой не так? Донхёк пытается оттолкнуть его, и Марк снова толкает его, ещё сильнее. — Почему ты не скажешь мне, какого хуя ты творишь, потому что в прошлый раз, ты даже не имел права гулять самостоятельно, не говоря уже о течке. — Голос Марка ниже шепота, и всё же тишина вокруг них настолько резкая, что звучит так, будто она оглушает. Это тишина из битого стекла, тишина, которая оттачивает слова, как кинжалы, и пронзает их, лезвие режет нежное мясо. — Ты ожидал, что я останусь в своей комнате и позволю вам забрать моего лучшего друга? Отпусти меня, блять, мне всё равно, как ты меня потом накажешь, я поговорю с ним. — Нет. — И как ты удержишь меня? Ты затащишь меня в комнаты? Я буду кричать, я буду кричать всю обратную дорогу, весь дворец узнает, что ты за больной извращенец и… Марк прикладывает палец ко рту Донхёка. — Нет, ты не будешь кричать, — повторяет он. — Знаешь почему? Потому что мой отец мог бы повесить Джено завтра, а не отправить домой сегодня вечером. И это не голос Марка, это ложь, это ложь, и тем не менее так приятно говорить это и видеть, как Донхёк тяжело дышит, словно икает от страха. Слёзы высохли на его щеках, оставив следы соли на мягкой коже. Он выглядит напуганным. Он выглядит рассерженным. И, возможно, это единственные чувства, которые может вызвать у него Марк, единственный способ заставить Донхёка его слушать. — А теперь, ты хочешь вернуться со мной или ещё больше подвергнуть опасности своего друга? На мгновение наступает тишина. — Ты мог бы позволить мне увидеть его. Только на мгновение. Ты мог бы умолять, — думает Марк. Я мог бы попросить тебя умолять. Но что тогда случится, если Донхёк будет умолять его по-настоящему? Марк не знает, выдержит ли его гордость этот удар, его пары, умоляющей разрешить ему увидеться с другим мужчиной. Донхёк никогда бы не стал умолять его увидеть. — Я мог бы, — говорит он, — но не буду. А теперь следуй за мной. В тишине. Я не хочу слышать от тебя ни единого слова, пока мы не вернёмся в нашу комнату. И когда мы будем там, ты будешь только отвечать на мои вопросы. Ты понимаешь, Донхёк? Кивни, если ты понимаешь, или я клянусь Богиней, союз или нет, ничто не помешает твоему лучшему другу болтаться на нашей виселице завтра. Ты понимаешь? Донхёк кивает. Это не страх, страх — это чувство, которое портит его черты. Это не столько страх, сколько гнев. Что ж, Марку этого достаточно. Ему это подходит. Это подходит им обоим. Если это не страх, пусть это будет гнев.

***

У охраны есть здравый смысл, чтобы ничего не говорить, когда они идут назад, но они не могут не смотреть на Марка, тащащего Донхёка, как непослушного ребёнка, а не как принца, которым он является. Марк жёстко держит левое запястье своего мужа и оставляет синяки, но Донхёк решительно предпочитает не жаловаться. Марк ещё сильнее сжимает пальцы в отместку и притворяется, будто не видит, как Донхёк кусает нижнюю губу, чтобы не хныкать. Но ты держал меня за руку в темноте. Ты целовал моё одиночество. Письмо, глупое письмо гложет попытки Марка успокоиться. Он держит крепче и отпускает Донхёка только тогда, когда дверь их комнаты заперта, когда их больше никто не может услышать. Донхёк рушится на землю, как марионетка без ниток, но почти сразу же встаёт, вскакивая на ноги с оскалёнными зубами, испуганный. — Ты с ума сошёл? — спрашивает он, говоря первым, хотя Марк сказал ему только отвечать. (Донхёк никогда, никогда не слушает. Это может показаться милым, но сейчас это только усиливает ту злость, которая растёт в груди Марка, которую трудно контролировать, которая угрожает вылиться через край.) Марк игнорирует вопрос. Он поворачивает ключ в замочной скважине до тех пор, пока тот не отказывается двигаться, а затем кидает его об стену. Он ударяется о камень и падает на пол, трижды звенит, прежде чем успокоиться. Если это пугает Донхёка, он этого не показывает. (Это, однако, пугает Марка. Его руки дрожат, и он сжимает их в кулаки, чтобы скрыть их от Донхёка.) — Ты не собираешься рассказать, почему превратился в самого огромного мудака в мире? — спрашивает Донхёк, его слова скользят друг по другу, кусаются, небрежно. Марк смотрит на него, глядя на то, как его руки извиваются по бокам, ища утешение в пропавшем оружии, которое можно вонзить в сердце Марка, он смотрит на форму его челюсти, когда он гордо держит голову, и, несмотря на сильный фасад, его губы легко дрожат. — Я спрошу тебя об одном, Донхёк. — Он вонзает ногти в мягкую плоть ладони, но боль только заглушает его голос и подстёгивает всё остальное. — И я хочу, чтобы ты ответил честно. На лице Донхёка всё ещё видны слабые следы слёз. Марк почувствовал бы их вкус, если бы поцеловал его. Он не хочет целовать Донхёка. Он хочет укусить его, пока кровь не потечёт по изящному изгибу его горла. — Спроси. — Ты изменял мне с Джено? Донхёк резко вдыхает, его брови хмурятся. На мгновение он смотрит на Марка, но мимо него, как будто едва может заметить его присутствие. Затем он горько хихикает. — Не в этом ли дело? — спрашивает он, его глаза сужаются в плохо скрываемом недоверии. — Ты думаешь… Ты думаешь, я… Ты знаешь, что Джено мой лучший друг! — Он только твой лучший друг? Всё лицо Донхёка краснеет, и на этот раз больше от ярости, чем от течки. — Ах, — выдыхает он, — серьёзно? Теперь ты смешон. Разве не смешно питать эти чувства? Хотел бы я родиться принцем, чтобы быть равным тебе. Хотел бы я родиться принцем, чтобы вы могли смотреть на меня. Письмо безжалостно мелькает в голове Марка, слова Джено гонятся друг за другом в жалкой петле. — Ответь, — Марк горько усмехается, а Донхёк вздрагивает и качает головой. — Ты действительно переборщил сегодня вечером, не так ли? Да, он только мой лучший друг. И я не изменял тебе с ним. — Тогда объясни мне, Донхёк, почему Джэхён нашёл письмо в комнате Джено. Письмо, адресованное его возлюбленному, с которым он, по-видимому, поддерживал довольно длительные тайные отношения в течение последних месяцев. Любовник, у которого, по его признанию, королевская кровь. Объясни мне, Донхёк, потому что я хочу услышать это из твоих уст, лгал ли ты мне все эти месяцы. По крайней мере, я этого заслуживаю. И так же быстро, как взрывается, Донхёк сдувается. Марк видит, как его грудь поднимается и опускается под жилетом, когда он глубоко дышит. Он так спешил увидеть Джено, что едва оделся. И Марк так зол, что изо всех сил пытается сохранить целостность своего тела, его кожа, кости и плоть угрожают сдаться, если он позволит этому плотному комку ярости в животе распасться. Так что он ждёт, он ждёт, потому что он этого заслуживает, по крайней мере, он заслуживает услышать это от Донхёка, не так ли? Он ждёт и смотрит, как думает Донхёк. — Да, я знаю о письме, — думает он, не без горького самодовольства. И мне любопытно, солнышко, так любопытно, до такой степени, что это может быть единственное, что меня держит в узде. То, как ты собираешься выйти из этой ситуации. — Я не лгал тебе, — говорит Донхёк после минуты тщательного размышления. — Это письмо действительно не для меня. Это слишком опасно. И это неправильно. Это никогда не было правильным. Как бы мне ни нравился комфорт вашей компании, тепло вашего тела, мы должны остановиться. Марк не видит его лица, но, конечно, Донхёк не будет смотреть на него, когда он вот так лжёт ему в лицо. О, разве он не бесстыдный. Марк всегда считал Донхёка плохим лжецом, одним из тех людей, которые всё время носят правду на лице, и всё же… (Все те разы, когда Марк ловил их, Донхёк прислонялся к Джено, их лбы почти соприкасались, та вещь, которую можно было разделить только между ними двумя. Джено, который помог Донхёку с его течкой. Джено, который поехал с Донхёком на эту холодную и грубую землю. Джено, который отплывёт завтра и больше не вернётся, и Донхёк, который никогда не покинет Долину, никогда не увидит его снова в этой жизни.) Тем не менее, в конце концов, Донхёк оказался лучшим лжецом из них всех. — Ты не выглядишь удивлённым, — размышляет Марк, подавляя гнев, потребность кричать, чтобы найти в себе спокойствие, о котором он даже не подозревал. И это всё ещё не похоже на него. Это звучит — он звучит — странно знакомо. Дрожа, Марк понимает, что звучит как его отец, с этим намёком на фальшивую незаинтересованность, с оттенком жестокого удовлетворения. На мгновение он испытывает отвращение, на мгновение он горд. — Ты знал о письме. Ты не делаешь ситуацию легче. — Ну, ты тоже не упрощаешь. Как ты думаешь, Марк? Ты просил правду, я сказал тебе правду, теперь позволь мне вернуться. Мне нужно поговорить с моим лучшим другом в последний раз, потому что, видимо, он отплывает завтра… Он пытается пройти мимо Марка, но Марк отталкивает его. — Ты не понимаешь? Ты думаешь, это шутка, Донхёк? Посмотрим, насколько я смогу разозлить Марка, пока он, блять, не взорвётся? Потому что тогда ответ сейчас, ответ сейчас, блять! Я устал от твоих игр и твоей лжи, я устал от твоих обманов… Я устал от того, что ты мною играешься. Если бы Джено Ли не был иностранцем, он бы умер, а ты здесь относишься ко всему, как к гигантской большой игре, которую можно просто положить обратно в коробку, когда ты устанешь. Думаешь, мои чувства не достойны твоего внимания? Губы Донхёка сжимаются в тонкую линию. Вот и всё, наконец, мальчик, который представляет собой клинок без рукояти, мальчик, который причиняет боль, независимо от того, за какой конец клинка ты схватишься. Мальчик, который может убить вас парой слов. Как бы он ни старался спрятаться под золотым блеском и меховыми шкурами Марка, сколько бы он ни притворялся, что он глупый, потерянный Омега, он всё равно здесь. Всё ещё такой же резкий. — Я думаю, что сейчас ты не достоин моего внимания. Больно, но Марк этого ожидал. Он уже был ранен, и этот удар настолько сильно заглушает боль, которая его пронизывает. — Кто тайный любовник Джено? — спрашивает он, и он видит, как уголки губ Донхёка приподнимаются. Улыбка, вызов. — Пошёл нахуй, Ваше Высочество. Связь между ними трясётся, туго натягивается, будто душит их, верёвка в игре перетягивания каната. И у Марка есть преимущество, он всегда был выше. Он просто никогда не хотел использовать это преимущество, и для чего? Глупая надежда, что он понравится Донхёку? Эта мягкость, эта забота подействовали бы на человека, который в молодости бил Марка палкой ради забавы? Вы этого всё время хотели? — думает Марк, глядя на Донхёка. Ты не хочешь моей любви, дорогой? Тогда давай посмотрим, нравится ли тебе человек, которым я могу быть для того, кого я не люблю. Двое могут играть в эту игру. — Я бы предпочёл, чтобы пошёл ты, и, будь уверен, ты там окажешься. В конце концов, я имею на это полное право. — Больно говорить это, но Донхёку больнее, и Марк ни капли не жалеет об этом. — Но сначала всё прояснится между нами. Значит, ты не виноват… в том, что произошло здесь, в моём дворце, на моих глазах… с лордом Джено. Ты говоришь, что это был не ты. Но ты не скажешь мне, кто это. Кто это мог быть, если не ты? — Твоя ёбаная мать, — говорит Донхёк, и Марк чуть не ударяет его. Он знает, что это то, чего хочет Донхёк. Он знает, что как только он поднимет руку на Донхёка, всё будет кончено. Они оба смотрят друг на друга, их глаза смотрят на руку Марка, поднятую в воздухе между ними. — Сделай это, — шипит Донхёк. — Я тебя не боюсь. — Неужели Джено настолько важен, что ты готов принять удар ради него? Вместо того, чтобы сказать мне правду? — О, но заслуживаешь ли ты правды? Ты заслуживаешь услышать это от меня? — Донхёк сокращает расстояние между ними, он трясётся, трясётся, трясётся. Рука Марка, всё ещё поднятая в этой неудавшейся пощёчине, касается его лица. Это почти томно. Это могло бы быть лаской, если бы Донхёк прижался к ней. — Я уже сказал тебе правду, ты мне просто не веришь. Все эти слова, все эти красивые слова о любви и доверии, и о том, как ты тоже собираешься упасть из-за меня… Я тебе говорил. В конце концов, это просто пустые слова. Ты мне не доверяешь, ты меня не любишь, ты ничего не знаешь. И ты ничего от меня не узнаешь. Я устал. Я пойду спать. — Так ты мне не скажешь? Ты ожидаешь, что я поверю тебе, когда… — Я ничего не жду от тебя, Марк. Я никогда не ждал и никогда не буду. — Донхёк осторожно садится на край кровати. Их одежда до сих пор на полу, переплетена. Простыни пахнут сексом. Марк хочет прижать его к ним. Лучше бы он не вставал с этой кровати сегодня. Донхёк поднимает взгляд только после того, как он превратил своё выражение в маску, не выражающую гнева или печали. Как будто Марк не достоин даже видеть его чувства. — Джено уплывает на рассвете, — бормочет он. Он смотрит в глаза Марка, когда говорит это, но затем его взгляд снова падает на колени. — Он мой лучший друг, ты это хорошо знаешь. Он также мой единственный друг здесь, единственная связь, которая у меня была с моим домом, единственный человек, который мог говорить на моём языке. И он был отправлен прочь, потому что Богиня не позволила мне иметь в этом месте ни одного человека, который был бы на моей стороне, не требуя ничего у меня взамен. Ты даже не позволил мне попрощаться, потому что ты так погряз во лжи, которую сказал тебе отец, что тебе легче поверить куску бумаги, чем мне. И ты говоришь мне о доверии. Что ж, я тоже не доверяю тебе свои секреты. Давай, ударь меня, если хочешь. От меня ты ничего не узнаешь. Он не поднимает глаз снова, но его плечи слегка сгибаются. Ему больно, ему, должно быть, так больно — так больно, он плакал, но не перед Марком, не из-за Марка. Марку Донхёк показывает только свои неровные края, гребни и заострённые когти. А теперь даже не это. Как будто он даже не стоит боя, будто не стоит ярости, ненависти или злости поля битвы. Как будто он недостоин. Но Марк никогда не был достойным в глазах Донхёка, не так ли? Независимо от того, что он делает, как сильно он любит или доверяет Донхёку, как бы он ни старался. Донхёк всегда делает всё возможное, чтобы напомнить Марку о зияющей пропасти между ними, это не любовь, это не любовь. И да, иногда кажется, что это может быть так, но Донхёк строит этот мост только для того, чтобы сжечь его, когда ему будет удобнее, когда ему нужно поставить Марка на место. Он говорит, что это не любовь. Он говорит, что он дурак. А может, Марк дурак. Его плечи дрожат под тяжестью всего, что он должен нести — потому что, как дурак, он сказал Донхёку, что тоже сможет любить его, но он этого не сделал, он был недостаточно силён, или, может быть, он просто не должен был. (И тем не менее отсутствие любви — это то, что Марк мог бы принять, если бы он мог просто иметь Донхёка, когда никто другой не мог. Даже если это была бы не любовь, даже если это было бы больно — даже если это всё ещё больно. Но зная, что Донхёк целовал чужие губы, держал чужие руки, получал отношения, когда у него всё это было от Марка, эта боль неумолима, методична и неизбежна. Она разъедает разум Марка, как древний голод, как безликое чудовище, которое питается его печенью, и Марк чувствует бешенство, он чувствует беспокойство, и связь смыкается вокруг его шеи, как петля. Марку нужно отступить, прежде чем она задушит его до смерти. Если это он или Донхёк, пусть Донхёк задохнётся своей ложью. Пусть она сожжёт ему нёбо. Марк может добиться этого. Он Альфа, не так ли?) На самом деле он не думает, просто полагается на элементарную, грубую потребность, когда его руки обвиваются вокруг плеча Донхёка и толкают его на кровать. Есть что-то освобождающее в том, чтобы позволить всему разрушиться — тому, что правильно, что хорошо, — и позволить инстинкту взять верх. Связь между ними ощетинилась, когда они падают вместе, и Донхёк визжит и корчится под весом Марка. Страх проникает сквозь его кожу в кожу Марка, и это не страх, который он испытывал к Джено, страх потерять кого-то, это страх Марка. — Что ты делаешь? — шипит он, пытаясь избавиться от Марка, но Марк царапает брачный укус на его плече, и Донхёк расслабляется, его биология берет верх, оставляя его, как пластилин в руках его Альфы. Рука Марка задерживается на укусе. Он с силой нажимает на него пальцами, почти упираясь в рваный край шрама, когда связь между ними утолщается, заставляя Донхёка извиваться в том месте, где он прижат к простыням весом Марка. — Что ты делаешь? — повторяет он испуганно. — Мне очень жаль, — говорит Марк. — Правда. Но мне нужно знать. Это не то, что я смогу отпустить. Ты был прав. В конце концов, ты всегда был прав. Я тебе не доверяю. Не думаю, что смогу, потому что ты никогда не давал мне повода для этого. Но это не только о нас, это никогда не было только о нас. Ты супруг будущего короля этой нации… И мне нужно это знать, хочешь ты мне рассказать или нет. Страх Донхёка острый, как одна нота, резонирующая в тишине, последняя нота в конце арфы. — Нет, — бормочет он, — ты не можешь, ты не можешь этого сделать. Он бьётся под хваткой Марка, пытаясь убрать его, но безуспешно. — Ты не можешь, — отчаянно повторяет он, — я никогда тебя не прощу, если ты это сделаешь. — Что ж, похоже, мы в довольно затруднительном положении, Донхёк. Не думаю, что когда-нибудь прощу тебя, если я не сделаю этого. — Я поклялся, — прямо сейчас Донхёк трясётся. — Я поклялся Джено, что никогда никому не скажу. Это не мой секрет. Пожалуйста, Марк, пожалуйста. Не заставляй меня это говорить. Марк шикает, положив руку ему на затылок. Он почти нежно царапает кожу Донхёка. — Ты трахался с Джено, Донхёк? — спрашивает Марк, и вес вопроса сокрушает Донхёка. Он всё ещё находится в возбуждённом состоянии, хотя он слаб, а Марк — его Альфа, и у него нет возможности вырваться из связи, прижатой к его коже, втекающей в каждую молекулу его тела. — Нет, — отвечает он на вдохе, и пальцы Марка обвивают его шею, упираясь в его горло. — Хороший мальчик. Тогда кто? — Марк, пожалуйста, пожалуйста. Я умоляю тебя, я обещал, я клялся, он мой лучший друг, и я обещал ему… — Ты тоже обещал мне, Донхёк. Я твой муж, и твой Альфа, и твой принц, и ты мне обещал свою верность. Ты поклялся перед Богиней. Это тоже было обещание. То, которое ты взял охотно. Кто спал с Джено? Это свидетельство сильной воли Донхёка, насколько он способен сопротивляться, даже несмотря на то, что его Альфа раскрывает ему всю свою власть. Тело Донхёка напрягается, когда он пытается драться. Он цепляется за простыню, тихо стонет. Марк позволяет ему бороться, пока он не устанет. Затем, самым тихим голосом, который Марк когда-либо слышал, Донхёк шепчет. — Принц Джемин из Империи На. Марк чувствует, как тело Донхёка оседает на простынях, как только он заканчивает говорить, раздавленный тяжестью того, что он сделал. — Джемин? Он бы не… — Да. Он. Ты знаешь, что я не могу лгать, не сейчас. — Донхёк подавляет рыдания и превращает их в грустный смех. — И что ты будешь делать с этой информацией, Марк? Если ты кому-нибудь расскажешь, Джено будет изгнан и с Островов. Он потеряет свой титул, свою землю, своего жениха. Он потеряет всё. Джено всегда рисковал всем из-за договорённости с принцем Джемином, и поэтому я поклялся защищать этот секрет своей жизнью. Благодаря тебе, теперь я лгун. — Донхёк фыркает, пряча лицо в подушке. — Ты получил что хотел, теперь позволь мне уйти. Марк колеблется. Донхёк трясётся под ним, как раненое животное, от боли. То, что сделал Марк, как Марк получил от него этот секрет, не могло быть оценено ни одним присяжным. Это не преступление между парой, когда Альфа заставляет свою Омегу что-то делать. И всё же это конец. Протрезвев, Марк осознает, что Донхёк не простит его. — Кто был твоей первой любовью? — спрашивает Марк, и тело Донхёка изгибается под ним. — Нет, у тебя есть ответ. Отпусти меня, Марк. — Я не могу. Ты мне никогда не расскажешь. Донхёк рыдает. — Это не в твоём праве знать. Это принадлежит мне, ты не можешь этого получить. Марк не ожидал внезапной волны гнева и боли, пробегающей по телу Донхёка. Он падает назад, едва избегая удара коленом по яйцам, и он так удивлён, что Донхёк почти выскальзывает из его захвата. Он снова прижимает его к кровати, и на этот раз Донхёк сопротивляется, извиваясь, дёргая, кусая и крича, и Марк почти отпускает его. Почти. — Скажи мне, — говорит он. — Ты всё равно будешь меня ненавидеть. По крайней мере, на этот раз у тебя будет веская причина для этого. — Я не могу, пожалуйста. Донхёк плачет. Он такой тёплый, такой отчаянный. Давай же, — думает Марк, наклоняясь, пока его губы не касаются брачной метки, что вызывает у Донхёка волнение. Скажи мне. Если я не могу любить тебя, по крайней мере дай мне кого-нибудь ненавидеть. — Кто твоя первая любовь, Донхёк с Южных островов? И Донхёк сжимается, его руки в кулаках, его лицо спрятано в подушку. Всхлип сотрясает его грудь, всё его тело прижимается к груди Марка, когда жар феромонов становится гуще, а сладость его запаха нарастает, приторный, почти ядовитый. Марк наклоняется, так что его губы щекочут щёку Донхёка, и связь между ними растягивается при его жесте, ещё сильнее, когда они приближаются, на грани того, чтобы сломаться безвозвратно. — Ты такой глупый, — говорит Донхёк, и его слова звучат мутно, тонут в слезах, катящихся по его горлу, по носу, по шее, как красивые бриллианты, Марк чувствует их на пальцах. — Я никогда никого не любил, кроме тебя.