honeymouthed and full of wildflowers

Связь не рвётся, но тянется, как резинка, возвращающаяся на место, ударяя Марка, когда он отпускает Донхёка. Она проникает глубоко в его грудь, минуя кожу, плоть и кровь, касаясь чего-то внутри Марка, что не должно иметь твёрдой формы, чего-то, к чему нельзя прикасаться, и вызывает физическую боль. Будто что-то проткнуло его, острая, резкая боль в середине груди Марка, серебристо-белая и трескающая, как гром при сумерках. Марк отшатывается, рухнув на кровать рядом с Донхёком, одной рукой сжимая его грудь, а другой сжимая простыни, словно боясь, что они исчезнут под ним, как будто было куда глубже падать. Он слышит, как Донхёк задыхается от паники, изо всех сил пытается дышать и трясётся, не в силах удержаться, поскольку игра с применением превосходства Марка закончилась, резко оборвавшись. В этот момент они просто лежат и не могут дышать. И в этот момент быть живым больно. Марк может чувствовать боль Донхёка, а Донхёк может чувствовать его боль, зеркало в зеркале. Их чувства отражаются друг на друге, подпрыгивая между ними всё сильнее и сильнее, создавая бесконечные коридоры призраков агонии, скрывая выход из созданного ими лабиринта боли. И всё же зеркала не всегда врут. Они тоже могут быть откровенными, и реальность внезапно доходит до Марка, который смотрит на него через зеркало чувств Донхёка. Он закрывает глаза, пытаясь стереть его изображение, но, как свет, он проникает сквозь его веки и ресницы. Он бледный, холодный и зловещий, как зимний солнечный свет, пробивающийся сквозь утренний туман его ярости. (И его гнев всё ещё мог бы быть сильным, но эта боль, боль Донхёка, переплетённая с его собственной, сильнее, достаточно сильна, чтобы прояснить его разум. Из-за неё трудно дышать, но легче думать, и всё же Марк ненавидит её, потому что он трезв. Это означает, что ему придётся столкнуться с тем, что он сделал, с позором от своего поступка.) Донхёк всё ещё плачет так, как никогда не плакал при Марке. Ты хотел, чтобы он достаточно тебе доверял, чтобы плакать при тебе, но теперь он просто плачет из-за тебя. Ты доволен? О, Марк больше не уверен, что знает, что такое счастье. Как будто он тоже нарушил слово, когда сломал Донхёка. Марк хочет прикоснуться к нему, утешить его — развеять его страхи, собрать слёзы одну за другой, нежно, мягко поцеловать его лоб, поцелуй, как полёт голубя. Донхёк — Омега Марка, и инстинкт подсказывает Марку защищать его, но инстинкт также подсказывал Марку причинять ему боль, давить его, пока он не сломается, а затем переделать его заново, как Марк и хотел. (И, как не глупо, Марк не хотел его переделывать, Марк просто хотел его.) Тем не менее он пытается протянуть руку, но останавливается на полпути, когда чувствует отталкивание Донхёка, как он кричит через связь, когда Марк прижимается к нему, бессознательно пытаясь отползти от этого жеста, даже не видя его. Марк резко вдыхает и смотрит в сторону. Впервые с тех пор, как они стали парой, Донхёк отвергает его прикосновения. Даже в самом начале, когда они ненавидели друг друга, когда Донхёк просил об этом, он не боялся прикосновения Марка. Это не незаслуженно, но, тем не менее, это ранит Марка. Он всхлипывает, и по его шее стекает влага. Он резко вытирает лицо — он не имеет права плакать, не он, не он — только для того, чтобы обнаружить, что то, что он считал слезами, на самом деле является кровью, свободно текущей из его носа, вниз по его челюсти, ключицам и груди. Он не знает, произошло ли это во время его драки с Донхёком или это просто следствие того, что он проявил свою власть над своей парой таким жестоким и постыдным образом. Он слишком много чувствует, чтобы определить источник боли. Он должен встать и умыться, — рассуждает он. Он должен что-то сделать, что угодно, даже если он не знает, что делать. Но в тот момент, когда он пытается встать и отойти от Донхёка, мальчик издаёт болезненный писк, его дыхание учащается и становится более паническим. Он слепо ищет тело Марка и снова начинает нормально дышать, только когда Марк возвращается, чтобы сесть рядом с ним. Даже сейчас, понимает Марк, даже сейчас биология Донхёка выдает его. Он ненавидит Марка, он, должно быть, так сильно ненавидит Марка за то, что он с ним сделал — и Марк только начинает осознавать, проникая в него через их связь, безмерность боли, которую он причинил Донхёку. Это всё равно, что пытаться пить море из рюмки маленькими глотками, пока ты не наполнишься и не поймешь, что даже не начал — океан бесконечен, достаточно, чтобы утонуть в нём. Если бы был способ измерить, насколько Донхёк должен ненавидеть Марка, возможно, моря было бы достаточно. И всё же, поскольку Омега всё ещё охвачен течкой, даже в последние дни этой проклятой течки, он жаждет присутствия своего Альфы. Он не хочет, чтобы Марк был тут, он, вероятно, совсем не хочет Марка, но, по иронии судьбы, если Марк уйдёт, ему будет больнее. Это Донхёк, наконец, находит руку Марка и сжимает её, подносит к своему сердцу, и физический контакт снова открывает связь между ними, слишком рано, слишком быстро, когда она всё ещё кровоточит, зазубрена и содрана, как будто кто-то воткнул палец в открытую рану. Рана Донхёка до сих пор остаётся в памяти Марка. Марк чуть не закричал от этого, но не осмелился отдёрнуть руку. Он позволяет Донхёку хоть немного успокоиться, даже если это происходит ценой того, что ему приходится чувствовать всё, что чувствует Донхёк. (Вся эта неприкрытая боль, весь этот неприкрытый стыд, всё это обнажённое отчаяние. Марк принимает их все вместе с чувством вины за то, что был тем, кто их вызвал.) Донхёк просто держит его за руку, не отпускает. Ветер носится по улицам, поднимая облака пыли, бросая сухие листья на каменные стены дворца, как будто он хочет, чтобы они рухнули, и проклинает их, когда они этого не делают, а хриплое дыхание Донхёка успокаивается, пока не слышен единственный звук. Шелест простыней, когда он дрожит, и тихий голос, которым он рассказывал Марку всё, что он хотел знать. — Отпусти меня домой, — говорит он, — пожалуйста. Слова исчезают в тишине, но негативное из них остаётся в голове Марка, словно призрак того, как они звучали. Марк закрывает глаза, сжимает их так сильно, что становится больно, как и всему остальному. Кровь попала ему в рот. На вкус странно, металлически. — Меня не волнует, если тебе придётся винить в этом меня, — продолжает Донхёк. Он умоляет. Он кажется побеждённым. — Меня не волнует, что моя честь будет уничтожена, я больше не могу так. Я хочу домой. У Марка нет для него ответа. Однажды он пообещал, что отпустит Донхёка, если всё станет слишком невыносимо. Это уже слишком, но Донхёк не может уйти. Зима уже на подходе, и последний корабль к островам отплывёт через несколько часов. Он доставит Джено домой. Но Донхёку не разрешают вернуться домой, ни сейчас, ни когда-либо, если они хотят, чтобы альянс выжил. (Марк сказал бы ему, но Донхёк уже знает. Он знает, что Марк не может его отпустить, и это только заставляет его плакать ещё сильнее). Марк высвобождает пальцы Донхёка, смотрит, как он трясётся, и прячет лицо на подушке. На улице ещё тёмно. Ночь без звёзд, ночь без света. Бесконечная ночь, растягивающая время в злой попытке отложить рассвет. Но время не остановить. И у них так мало его осталось. На этот раз Донхёк не паникует, когда Марк уходит. Он просто молча смотрит, его выражение лица настолько грубое, что невозможно прочесть. Это ярость, это стыд, это печаль? Марк не может сказать. Он не может остаться, чтобы узнать. У Марка остановилось кровотечение, поэтому он просто подбирает рубашку с пола и вытирает ею лицо, убирая последние следы засохшей крови на коже. Он механически и эффективно одевается в чистую одежду, которая пахнет сладостью Донхёка, и это проникает во все щели жизни Марка. У двери Марк в последний раз смотрит на Донхёка. Небольшой комок боли свернулся на кровати, его руки обвились вокруг торса, он обнимает себя — бесполезный, детский жест самоуспокоения. Он застывает, когда его взгляд встречается с Марком, и быстро отворачивается, но кроме этого не проявляет никакой другой реакции. Марк проявляет. — Я поговорю с отцом, — бормочет Марк. — Я скажу охране отвести тебя к Джено, если хочешь. До рассвета ещё больше часа. Донхёк не отвечает, но они оба знают, что он уйдёт, как только Марк уйдёт. И Марк должен уйти. Он действительно должен уйти. — Ты сказал, что любил меня, — говорит он. Донхёк даже не смотрит. — Любил.

***

Король всё ещё сидит в кресле, где он и сидел, когда Марк ушёл. Он смотрит в окно, на каменную дорожку, ведущую от главных ворот замка к Давиду — по той же дороге, по которой Джено покинет замок и навсегда покинет Долину. На маленьком столике листы бумаги остались там, где их оставил Марк. Он видит складки, оставленные его пальцами, когда бумага крошилась под его руками. Было ли это всего несколько часов назад? Может, меньше. Если бы не боль, которая всё ещё пронизывает зрение Марка, как тёмная полупрозрачная вуаль, из-за которой каждый цвет выглядит приглушённым, это могло бы быть так, как будто последнего часа никогда не было, как будто Марк никогда не обнимал пальцами красивое сердце Донхёка и не чувствовал, как оно пульсирует под его ладонью. (Марк мог быть нежным, уговаривая его открыть сердце, как распускающийся цветок. Но он не был нежным — он не был.) Бутылка ликёра сейчас пуста, но Марк не надеется, что она ему поможет. Алкоголь обычно не делает его отца слабее, а просто делает его неприятнее. Король коротко кивает своему сыну, подтверждая его присутствие, но ничего не говорит. Он ждёт, пока Марк заговорит первым. Вместо этого Марк идёт к столу, разложив бумаги по дереву, чтобы разглядеть их всех. Он знает, что было только одно письмо, которое Джено никогда не собирался отправлять, единственное, в котором он осмелился открыто выразить свои чувства. Он должен был сжечь его, а он этого не сделал, и теперь всё рушится, как плитки в игре в домино, только потому, что одинокий мальчик испытывал какие-то чувства. Марк замечает, что в камине потрескивает огонь. Это весело. Примечания не актуальны. Ни имён, ни дат, ни конкретных мест. Их мог написать кто угодно. Их мог получить любой. Их никогда не сочли бы доказательством чего-либо, но письмо… О, Марк сожалеет, но не слишком. В любом случае Джемин никогда бы не прочёл. — Это всё, что вы нашли в комнате Джено? — спрашивает Марк, и тут его даже не может удивить то, как звучит его голос. Холодный и безличный, тот же голос, которым он говорил с Донхёком несколько часов назад. Король смотрит вверх. — Маленькая птичка сказала тебе, что есть что-то ещё? О, птичка мне много чего рассказала. Не всё по собственному желанию. Марк не отвечает. Он не поднимает глаз, не кланяется, не ждёт, пока отец сделает свой ход. Король может быть хитрым, он может быть бдительным. Подобно змее, он может предугадывать ходы противника и действовать заранее. Но король думает, что победил. Когда Джено сослан, а Марк достаточно разъярён, единственное, что осталось сделать, — это решить, какое наказание подойдёт непослушному принцу-консорту, маленькой птичке, которая слишком много поёт и имеет скрытые когти, которые нужно подпиливать, пока они не станут слишком тупыми, чтобы пролить кровь. И это то, что наконец приносит облегчение на лице короля, мысль о том, что он сможет наказать Донхёка, как давно он хотел сделать это, чтобы восстановить равновесие, которое Донхёк нечаянно нарушил, даже не пытаясь, когда он вошёл во дворец. О, теперь Марк может видеть общую картину. В конце концов, не имеет значения, что Донхёк не хотел проявить неуважение к королю, потому что, если он может нанести такой большой урон непреднамеренно, что он мог бы сделать специально? Остановить или, по крайней мере, сдержать имеет смысл в своём собственном порочном смысле, за исключением того, что Донхёк оказался непреодолимой силой природы. Единственный, кто мог его остановить, был его Альфа. И Марк в конце концов сделал это, не так ли? Как верная пешка, он играл в игру своего отца. Он взял чёрного ферзя, это мат. (За исключением того, что Донхёк никогда не называл Марка пешкой. Он называл его своим королём.) — Итак, ты решил, что будешь делать со своим мальчиком? Супружеская измена — это не лёгкое преступление в Долине, особенно если оно исходит от Омеги, который ещё даже не родил наследника. На официальном, современном судебном процессе это было бы смертным приговором, но в старые времена, если Омега был слишком ценным, чтобы его можно было убить, было достаточно десяти ударов плетью, чтобы донести суть дела, не испортив их симпатичные лица. Марк не реагирует на отца, но огонь заглядывает ему в глаза, шепчет свидетелям его ярости, и они танцуют, почти возбуждённые, отражая смятение, которое они видят в нём. — Я думал, что чтобы не разорвать союз, нужно держать всё в секрете, — коротко отвечает Марк. Письмо в руке лёгкое, почти непоследовательное. — Сохранение альянса, конечно, является нашим приоритетом, но это не значит, что твой мальчик не совершил преступления. Это не значит, что ему не нужно за это платить. Огонь так близко. И он тёплый. Марк чувствует, как он лижет кончики его пальцев. Он делает последний шаг вперёд, его брови нахмурены, выражение его лица сосредоточено. Он поворачивается, чтобы посмотреть в глаза своему отцу — он хочет видеть его лицо, когда он это сделает. Он бормочет: — Какое преступление? — и бросает письмо в камин. Действительно, очень приятно наблюдать, как удивление превращается в страх, страх в гнев, гнев превращается в неверие, чтобы снова вернуться в гнев. — Что ты сделал? — кричит король. Он встаёт, отталкивая сына, чтобы забрать письмо, но бумага горит так быстро, что Марк едва видит огонь, который вспыхивает. Всего один миг, одна золотая вспышка, и письмо исчезло навсегда. В любом случае это не предназначалось для чтения Джемину, и даже если бы это было так, Джемин бы всё понял. С письмом нет возможности доказать, что что-либо произошло. (Конечно, есть слово короля, но есть ещё слово наследного принца.) — Зачем ты это сделал, сынок? Марк слишком устал, чтобы трястись под обвиняющим взглядом отца. — Нет, зачем тебе это, отец? Почему ты намеренно натравляешь меня на мою половинку? Доставляет ли тебе радость мысль о том, что я поставлю Донхёка на колени и буду бить его плетью перед всем судом? — Нет, не радость. Но это принесло бы мне облегчение, потому что, по крайней мере, это доказало бы, что ты не выглядишь полным дураком! Твой муж раздвигал ноги перед другим мужчиной! Неуважение к тебе и ко мне в нашем доме! О, теперь это наш дом, — думает Марк. Теперь я не просто коротышка вашей дикой принцессы из окраин, которая так и не смогла дать тебе наследника, которого ты хотел, сильного, безжалостного, верного сына, в котором ты нуждался. Только когда ты хочешь, чтобы я разозлился, только когда ты хочешь, чтобы меня было легко контролировать, только когда ты хочешь, чтобы я был слабым, это наш дом и наша семья. — Какое жалкое оправдание Альфы — человек, который не только не может контролировать свою собственную Омегу, но даже не наказывает его, когда он проявляет неуважение! Если ты не хочешь надеть на собаку поводок, это сделаю я! Я донесу это до Совета, если это то, что тебе нужно, чтобы перестать есть из проклятых рук этого мальчика! — Ты ничего не сделаешь, отец. Донхёк — не тот королевский лорд, о котором говорил Джено, и было бы разумнее, если бы никто из нас больше не говорил об этом, особенно перед Советом. — Это то, что он тебе сказал? Это ложь, которой ты по глупости решил поверить? Кто тогда везунчик, а? Ах, Марк ожидал этого вопроса. Он уже видит, как в голове его отца крутятся колёса. Король даже не подвергает сомнению слова Марка, потому что он видел его злым, настолько злым, насколько он мог бы быть, всего несколько часов назад, и он знает, что Марк всё ещё был бы в ярости, если бы Донхёк действительно изменил ему. Тогда кто, должно быть, это интересно. Конечно, есть Джемин, и эта информация может оказаться опасной для короля. Но есть ещё Сонмин, и это действительно рассердит короля — и, хотя стоило бы назвать его имя, чтобы увидеть реакцию короля, Марк никогда не смог бы использовать его таким образом. Но во дворце также много мелких дворян. Последствия брака только внутри аристократии долины заключаются в том, что на данный момент почти все связаны с королевской семьёй. Есть Тэён, единственный сын сестры короля, есть несколько двоюродных братьев, которые происходили из кадетской ветви дедушкиной линии, есть много вариантов. А потом… — Что, если бы это был я? Король останавливается, сузив глаза. — Ты? Ты считаешь меня дураком, сынок? — О нет, отец, напротив, я научился бояться твоей мудрости. Но скажи мне, кто остановит меня от признания моих ошибок перед Советом, истинны они или нет, если ты действительно попытаешься поднять этот вопрос перед Лордами? Прелюбодеяние не подлежит столь суровому наказанию, если оно совершено Альфой, но я уверен, что его нужно будет наказать принятым образом, если оно будет совершено наследным принцем, чей брак скрепил союз. И как королевская семья, наша семья, выдержит этот удар по своему престижу? — Ты бы не посмел… — Ты не представляешь, что я сделал сегодня, к чему меня привели твои махинации. Ты не представляешь, что я сделаю, чтобы всё исправить. Кроме того, у тебя пока нет другого наследника. Ты не можешь от меня избавиться, поэтому я предлагаю тебе сесть и внимательно послушать то, что я пришёл сказать. — Ты… ты пришёл сюда… чтобы угрожать мне? Как будто он не может поверить в то, что слышит, король откидывается назад. Он смотрит на Марка так, будто не узнаёт его. По правде говоря, Марк с трудом узнаёт себя. Он не хочет трястись. Он не хочет колебаться. Он не может показать слабости, потому что его отец говорит только на языке власти. Что ж, Марк наконец-то знает, что он может сделать со всей силой, которой он обладает. — Я пришёл сюда просить твоего разрешения. И я ожидаю только этого от тебя.