honeymouthed and full of wildflowers

— Где Донхёк? Джено даже не поднимает взгляда от большого открытого сундука, стоящего посреди комнаты. Небольшая сумка уже упакована и лежит закрытой на неубранной кровати, но он оставляет почти все свои вещи во дворце, чтобы ему отправили их весной, когда снова откроется морской путь. Обычно они следовали бы за ним в порт, прошли длинный путь на колесницах и повозках, путешествующих три дня кропотливого и медленного пути, отделяющего Давид от Далии, но на это нет времени. Последний корабль отправится сегодня вечером, и Джено придётся проехать это расстояние на одном из быстрых коней дворца, если он хочет добраться туда вовремя. — Я думал, он всё ещё здесь с тобой. Джено решительно закрывает багаж и смотрит на Марка, нахмурив брови при его словах. Его глаза немного опухли. — Он уже ушёл, — бормочет он. Он фыркает, почти пытаясь прогнать последние следы непролитых слёз. — Он не любит прощаться. Слова были сказаны не обвиняющим тоном, но они всё равно жгут. И всё же Марк мало что может сделать с уходом Джено на данный момент. — Я сжёг твоё письмо, — вместо этого говорит он. — Мне жаль. Он не говорит, о чём сожалеет — о уничтожении письма Джено, или о желании избивать его, пока его красивое лицо не станет едва узнаваемым, или о невозможности помешать отцу отослать его, или о причинение вреда Донхёку, — но Джено, похоже, это не заботит. Его глаза расширяются, когда Марк упоминает письмо, но он снова быстро смотрит вниз. — Донхёк прав, ты раздражаешь. Я хотел бы продолжать злиться на тебя, потому что ты этого заслуживаешь, но теперь мне, возможно, придётся поблагодарить тебя за то, что сжёг это дурацкое письмо. — Это было действительно хорошее письмо, — добавляет Марк, пытаясь утешить. Джено вздыхает. — Это было глупое письмо, и мне очень жаль, что я его написал. Это всё усложнило. — Ты не должен был писать его или должен был уничтожить сам, но это не твоя вина. Мой отец нашел бы другой способ подставить тебя и сослать. Он давно хотел это сделать. Больно признавать это. Марк любит своего отца и уважает своего короля, и всю свою жизнь он доверял им обоим. Однако сегодня вечером он чувствует, что он перешёл черту, которую невозможно пересечь. Он не уверен, что когда-нибудь сможет взглянуть на своего отца, на своего короля и снова увидеть их обоих, а не одинокого человека, стареющего, упрямого и ревнивого. — Он хотел, чтобы Донхёк был здесь один, — продолжает он. Он не только хотел, чтобы Джено ушел, он хотел, чтобы Марк разозлился. Он хотел, чтобы они оба злились друг на друга, причиняя боль, которую невозможно было исправить. Ох. В конце концов, он получил то, что хотел. — Он не одинок, не так ли? У него есть ты. Марк смотрит вниз и усмехается. Похоже, Донхёк не рассказал Джено, что произошло между ними. Если бы он это сделал, Марк уверен, что Джено сейчас бы схватил его за горло. Закон Долины всегда может стоять на стороне Альфы, но на Островах неуважение к своему спутнику жизни считается оскорблением брачных клятв, произнесённых от имени богини, и, следовательно, оскорблением самой богини. Из-за этого Донхёк может расторгнуть их брак, если захочет. Наверное, он хочет, но не сделает. Глупый Донхёк и его глупая гордость, и глупый Марк, который не знает, как сделать его счастливым. — Честно говоря, я не был бы рад своей компании. Я не могу помочь Донхёку так, как он того заслуживает. Я не могу быть тем мужем, который ему нужен. — Думаешь, Донхёк знает, что ему нужно? Он даже не знает, чего хочет. Марк качает головой. — Ты видел, как я остро отреагировал. Я не думаю, что смогу… Я вообще не понимаю Донхёка, и каждый раз, когда мне кажется, что я его усмиряю, он ускользает. — Ну, может тебе не стоит его усмирять. Джено вздыхает и садится на закрытый багаж. Снаружи небо загорается от чёрного до тёмно-серого. Солнце встаёт за густой пеленой облаков, считая моменты, оставшиеся до того, как Джено должен уйти. — Послушай, Хёк — не самый простой человек, — говорит Джено, тщательно взвешивая каждое слово. — Он слишком много думает, он боится, и ему нелегко доверять. Он не позволит тебе помочь ему, потому что слишком горд, но он поможет тебе, если ты попросишь. — Он бы не стал... — Ты когда-нибудь просил помощи? Марк теребит подол рукава. Он никогда этого не делал, на самом деле. На данный момент это не имеет значения. Марк потерял право просить о чем-то у Донхёка. — Я просто… Джено прерывает его. Нет времени, нет времени. — Он тебе нравится, не так ли? О, нравится ли Марку Донхёк? Да, даже до того, как он сломал его, чтобы увидеть, как он работает, чтобы порезаться острыми осколками. (Он вспоминает, что давным-давно, кажется, прошли столетия, но прошло всего несколько недель, когда он думал, что Донхёк сделан из дутого стекла, красивого, блестящего и такого хрупкого, улавливающего свет и превращающегося в золото, готовое разбиться.) — Я так сильно люблю его, что мне больно, — отвечает Марк. Ему больно. Донхёку тоже больно, и Джено тихонько вздыхает, когда на его лице проблескивает горечь, и Марк едва видит её. — Ты действительно раздражаешь. Даже когда ты засранец, ты такой милый, что тебя трудно ненавидеть. Он, должно быть, знает, понимает Марк, он знает, что Донхёк любил Марка. Он должен знать, и он не расскажет об этом Марку — Марк не уверен, что когда-либо заслужит знать правду — и он, должно быть, думает, что Марк дурак, и, возможно, Донхёк тоже. Глупцы, они оба, скучали друг по другу снова и снова, любили друг друга однобоко, бесполезно. Раздаётся звонок, и мягкий голос одной из горничных зовёт Джено из-за закрытой двери. — Мой господин? Время пришло. Джено встаёт и трёт руки, пытаясь согреть их. Марк подумал, что он нервничает, когда вошёл сюда, но это не так. Даже если он хорошо это скрывает, Джено скорбит. Если бы там был Донхёк, возможно, они оба всё ещё плакали бы. — Похоже, мне придётся оставить своего лучшего друга в твоих руках, даже если ты чувствуешь, что не заслуживаешь этого. Он надевает плащ самостоятельно, накидывая его на плечо и застёгивая спереди золотой булавкой в ​​форме его фамильного герба. Он гримасничает, вздыхает и смотрит прямо на Марка. — Я не знаю, что ты сделал с ним, из-за чего он так сильно плакал, но тебе нужно найти способ исправить это. — Я не знаю, как это сделать. — Ты должен, теперь ты единственный, кто может. Но помни, если ты снова заставишь его плакать, клянусь, я вернусь в эту страну и заставлю тебя заплатить за это.

***

— Донхёк тут? Джэхён встает с дивана, с ужасным видом. Если бы он был на дежурстве, он никогда бы не осмелился войти в апартаменты наследного принца, не говоря уже о том, чтобы сидеть на королевском диване, но он не на дежурстве. Похоже, он ждал Марка. — Донёна сослали, — говорит он, игнорируя вопрос Марка. — Я заметил, — единственный ответ Марка. На самом деле он не думал, что Донён будет сослан так скоро — он думал, что королю потребуется несколько дней, чтобы решить, куда его отправить. Тем не менее, в конце концов, Донён покинул дворец вместе с Джено и Чону, чтобы сесть на последний корабль, направлявшийся на Южные Острова. Марк прощался с ними всего несколько минут назад, наблюдая, как они уезжают из выступов стен замка. Беглый взгляд в спальню показывает, что Донхёка там тоже нет, и тогда Марк начинает волноваться. Рыцарь, который должен был охранять его, оставил Донхёка в комнате Джено, но его там тоже не было. — Ты знал, что ему придётся уйти с лордом Джено? Голос Джэхёна прерывистый, но Марка в данный момент не волнуют чувства Джэхёна. Он хмурится, пытаясь представить, куда мог пойти Донхёк. Времени осталось не так много. — Ты знал, Марк? Джэхён сжимает в кулак накидку Марка, что может стоить ему его положения и значительной части его чести, но Марк просто отталкивает его, раздражённо отходя. — Я не знал. Но держу пари, что он рассматривал возможность быть изгнанным, точно так же, как Чону, когда вчера они решили поговорить с Донхёком за моей спиной. Джэхён скривился при упоминании имени Чону. Они хорошие друзья, двое из них, мальчики с юга, которые пришли с моря и связаны воспоминаниями о соли и песке. Джэхён был тем, кто убедил Чону присоединиться к Королевской гвардии много лет назад, и Марк знает, что одна из причин, по которой Джэхён так зол на Марка из-за Донхёка, — это из-за наказания, которое Чону получил в ответ, когда Донхёк был найден на тренировочных полях. И теперь Чону сослан, наказанный за помощь Донхёку, так же как Донён наказан за помощь Марку. Шпионы короля такие умелые, такие быстрые. И они везде. Донён, который разговаривал с Марком. Чону, который разговаривал с Донхёком. И всё же это уже не только о Донхёке, но и о Марке. О потере его союзников во дворце. — Надеюсь, ты счастлив, — выплёвывает Джэхён. — В конце концов, твой дорогой муж останется нетронутым, в то время как другие люди примут на себя ответственность за него. Марк поворачивается с бесстрастным лицом. — Если ты так думаешь, неудивительно, что Донён захотел уйти. Его слова ударяют Джэхёна как пощёчина, но Марк на этом не останавливается. — Чону пошёл на это охотно. Я поговорил с ним прямо перед их отъездом, и он сказал, что пообещал Донхёку присмотреть за Джено. Чону много чего сказал. Извинился, что он навещал Донхёка, когда у него была течка, извинился, что сообщил Донхёку, что Джено арестован. Но он сказал, что не жалеет об этом. Он сказал, что Марку не следует о нём беспокоиться. (Марк всё равно будет волноваться.) — Они стали друзьями. Ты знаешь, что случается, когда тебе кто-то нравится, и ты готов что-то для него сделать. Чону знал, что он будет наказан, но всё же пошел к Донхёку, потому что они были друзьями. Донён тоже делал то, что делал, потому что он мой друг. Губы Джэхёна подёргиваются, и он нервно трёт глаза, пытаясь сдержать разочарование. — Я пытался сказать тебе, — бормочет он. — В тот день, когда мы должны были обыскать комнату лорда Джено, я пытался тебе сказать. Ты мне не позволил. — Может, тебе стоило постараться. — Я думал, что поступаю правильно для тебя! — Джэхён сейчас кричит, а Джэхён никогда не кричит. Его обучили сдерживать свои эмоции, позволяя своему Альфе склоняться перед другими. Он второй сын, он генерал, он влюблён в бету, которая ему отказывает. В конце концов, Джэхён привык быть человеком, который подчиняется приказам и не жалуется, даже когда считает их несправедливыми. Но теперь он трескается, как тонкий голубой фарфор, и Марк думает, что пришло время посмотреть, что он скрывает внутри. — Я стоял рядом с Донхёком каждый божий день, и я видел, как он ведёт себя с лордом Джено, все это видели. И это было неуместно. Ты мой принц и когда-нибудь станешь моим королём, но ты также мой друг, и я не хотел, чтобы тебя так не уважали! Марк резко вдыхает, на мгновение утопая в ревности, которую он чувствовал всего несколько часов назад. Да, Донхёк смеялся вместе с Джено, он улыбался Джено, держался за руки, прячась в личном пространстве своего лучшего друга, как будто это было единственное место во всём дворце, где он мог чувствовать себя в безопасности. Наверное, это и было тем местом. — Между Донхёком и Джено ничего не было, — наконец отвечает Марк. — Он мой муж. Если бы что-то было, я бы почувствовал это на нём. Но ты пришёл не ко мне, ты пошёл к моему отцу. А мой отец делал то, что ему лучше всего известно. Забирал и властвовал. Он забрал Джено от Донхёка, и Чону, а также меня, чтобы Донхёк был одиноким, слабым и его было легче контролировать. А потом он забрал Донёна от меня, потому что Богиня не разрешила мне иметь в этом дворце друга, который более предан мне, чем ему. Он забрал лорда Джонни из Клер от моего кузена, потому что считал их союз слишком сильным. Он забрал Донёна от тебя, потому что ему нужен был козырь, чтобы ты всегда выполнял его приказы. — Нет, это не… — Ты собирался пожаловаться ему после разговора со мной? Попросить его поехать на Острова вместо Чону? — Джэхён не отвечает, но его тело напрягается, всё равно давая ответ Марку. — Он не позволит тебе этого сделать. Ты слишком важен здесь, где он может тебя контролировать. Он скажет тебе, что если ты будешь вести себя хорошо, он позволит Донёну вернуться. Ты можешь делать то, что он говорит, но в конце концов, даже если ты будешь играть по правилам моего отца, ты не сможешь вернуть его. — Почему? — Потому что Донён уже решил, что не будет играть по правилам короля. Быть преданным не значит, что ты должен молчать, Юно. Подумай об этом.

***

— Я ищу своего мужа. Женщина, сидящая у окна, ставит на стол крохотную фарфоровую чашку, выкрашенную золотом и расписанную цветами розовых роз. Она облизывает губы. Шерстяная шаль, которую она носит, грозит соскользнуть с её плеча на ночную жилетку, которую она носит, но она ловит её и снова натягивает на место, когда её глаза встречаются с Марком. — Ну, я не ищу своего. Похоже, он в очень плохом настроении. — Он приходил сюда жаловаться на меня? — спрашивает Марк, и королева слегка кивает. — Назвал тебя разочарованием и сказал, что ты действительно мой сын. Я никогда не была так горда. Марк хихикает. Королева улыбается в ответ и жестом показывает двум служанкам, сидящим на софе, уйти. — Сядь, сын мой. Твой отец, вероятно, прямо сейчас требует ответы от твоего брата. Если нам повезёт, Сонмин сможет его успокоить. Итак, почему ты ищешь своего мужа здесь из всех мест? Марк пожимает плечами, но не садится. У него мало времени. — Его нет в наших комнатах, и его лучший друг только что ушёл. Он, должно быть, в стрессе. Ты тоже Омега, и я знаю, что он тебя уважает, поэтому я подумал, что он мог прийти сюда. Королева качает головой. Прядь тёмных волос сползает с её плеча с распущенной косы. Она рассеянно заглаживает её назад и заколачивает за ухом. — Ты его пара, не так ли? Почему ты не используешь связь, чтобы найти его? Марк колеблется. Мысль о том, чтобы сделать это, пришла ему в голову, но он слишком боится боли, которую может испытать, когда он восстановит свою связь с Донхёком. Связь тяжело сидит в его разуме, дремлет, но даже прикосновение к ней своими мыслями вызывает холодную боль в груди. — Наша связь… не в лучшей форме. Я сделал ему больно вчера вечером. Королева не требует от него дополнительных подробностей, но Марк всё равно находит, что слова срываются с его губ. Он не вдаётся в подробности, но видит, как её ноздри раздуваются, когда он упоминает, как он заставил Донхёка сказать ему правду. — У меня нет слов для тебя, сын мой, и никому никогда не удавалось так лишить меня дара речи, даже твоему отцу, — говорит она, когда он заканчивает. — У меня тоже нет совета, потому что я никогда не имела удовольствия познать, как это, когда кто-то любит тебя так, как ты любишь этого мальчика. Святые Боги, наш придворный шут справился бы лучше, чем ты. В следующий раз, когда твой отец придёт жаловаться на тебя, я скажу ему, что ты его сын больше, чем он думает. Марк низко склоняет голову. Его мать не злится, но разочарована. Марк не может её винить. — Я действительно не знаю, что делать, — бормочет он, и она притягивает его к себе, проводит пальцами по его волосам в успокаивающем жесте, когда понимает, как он расстроен. — Тише, милый ребёнок. Я не могу сказать тебе, что делать, ведь это то, что ты должен решить сам. Что я могу тебе сказать, так это перестань бояться. Что делать, если связь болит? Ты заставил её болеть, поэтому ты должен взять на себя ответственность и улучшить ситуацию. Противостоять отцу бесполезно, если ты сначала не решишь проблему с мужем. Она жестом показывает ему подойти ближе, и он наклоняется вперёд, чтобы поцеловать её в щёку. Она снова говорит прямо перед тем, как он уходит, её слова тёплые и сладкие, как медовое молоко, которое она пила. — С самого начала это был брак по расчёту, но судьба могла непреднамеренно выбрать для тебя подходящего спутника жизни, когда она привела Донхёка с Южных Островов к нашему порогу. Воистину, этот мальчик такой же дурак, как и ты.

***

На Донхёке тогда было золото — смутно вспоминает Марк. На его коже была тонкая туника, полупрозрачная под солнцем, переплетённая золотыми нитками, пересекающая его запястья, бёдра, лодыжки, сияющая на шее единой цепочкой с медальоном без ключа. Золото на его скулах и на луке Купидона, как капля солнечного света, влажно сияла на его губах. Золото на его волосах, золотые цветы, и если Марк закроет глаза, он почти сможет вспомнить их аромат: жасмин, лимонный цветок и фрезия. Жимолость. Даже маслом и пигментом, аккуратно нанесённым на белый холст и повешенным на стене в тёмной галерее дворца, даже в нарисованной имитации раннего летнего сна, которым он был в день их свадьбы, Донхёк сияет ярко, как что-то, что не предназначено для непосредственного просмотра. Как солнце. Как слава. Как руины. Но лето утихло медленно, и осень тоже ушла, и волосы Донхёка не золотые, как пшеница, а сгоревшие, пепельные, как нечто драгоценное, оставленное так долго зарытым под землёй, скрытое, ржавое. (Марк хочет стряхнуть с него пыль, показать сияние под ней.) Связь поёт песню боли, сломанную, расстроенную, достаточно острую, чтобы разрезать стекло, достаточно острую, чтобы разрезать сердце Марка. И острый меч в руках Донхёка, это самый острый клинок, который каждый день затачивает самый верный оруженосец Марка, чтобы убивать и производить впечатление. Изящная рукоять, сплошь покрытая платиновыми завитками, кажется почти хрупкой в ​​мозолистых руках Донхёка. Донхёк поднимает меч так, что лезвие оказывается перед его глазами, параллельно его телу, разрезая его лицо надвое — лезвие света, улавливающее случайное отражение, исходящее из окна. Он закрывает глаза, затем открывает, затем, внезапно, долго смотрит на Марка, его глаза сделаны из коричневого золота. А потом он кружится, грациозный, невесомый, как танцор, и Марк желает, он желает, чтобы он танцевал с ним в день их свадьбы. Ему хотелось бы увидеть этот золотой вихрь, как шёлк гулял бы по его телу, словно пелена жидкого света. Донхёк кружится на цыпочках, танцуя под песню своей боли посреди портретной комнаты — и зима, возможно, потускнела, но он всё ещё ярче, чем картина за спиной, картина дня его свадьбы. Острие меча целует кожу Марка и останавливается, задерживаясь у его горла. Это меч Марка, но это не мешает ему пролить кровь Марка. Глаза Донхёка красные, опухшие и болезненно сухие. Теперь, когда его течка прошла, теперь, когда все слёзы пролиты, осталась только боль. Резкость. Меч, который он прижимает к пульсу Марка. Марк выдыхает, и его дыхание затуманивает блестящее отполированное лезвие меча. Свет, падающий из окна, падает на подбородок и рот Донхёка, оставляя остальную часть его лица скрытой в полутени. Его нижняя губа дрожит. — Как ты мог? — спрашивает он, и Марк пытается на мгновение двинуться вперёд, прежде чем лезвие, его собственное лезвие, сильнее вонзится в его горло. — Как ты мог так поступить со мной? После всего, что ты сказал, всего, что ты сделал… как ты мог даже… — Донхёк, пожалуйста, — шепчет Марк, отчаянно подыскивая слова, хотя они спрятаны. — Пожалуйста, послушай меня. Мне жаль. Прости меня. Я сделаю всё, чтобы добиться твоего прощения. И даже если ты не… То, что я сделал… Я не смогу простить себя до самой смерти, но… На мгновение меч трясётся, но Донхёк выпрямляет спину и крепче сжимает меч, пока тот не перестаёт двигаться. Ему даже не следовало держать меч в руках, Омега угрожает Альфе его же мечом, какая шутка, король устроил бы экскурсию поглядеть на это. Взгляд Марка устремляется к двери, чтобы убедиться, что там никого нет, но этот момент отвлечения делает Донхёка ещё более злым. — Тогда может тебе стоит просто умереть, — ядовито шепчет он. Только годы тренировок, тщательно отточенные инстинкты и эмоции, пронизывающие связь, заставили Марка сделать шаг влево и уклониться от лезвия, когда Донхёк подбирается ещё ближе, нападая на него. Меч задевает предплечье Марка, но он не чувствует укола. Донхёк быстр, так быстр и так зол, и Марк делает шаг назад, уклоняется ещё на шаг влево, едва уворачиваясь от выпадов Донхёка в вальсе без музыки, их шаги бесшумны по чёрно-белой клетчатой ​​плитке. — Донхёк, тебе нужно остановиться сейчас же, — пытается он, но Донхёк смеётся почти истерически, высоко в горле, и на этот раз Марк не может отступить, потому что ему некуда идти. Его спина ударяется о стеклянную панель окна, и Донхёк кружится, его ноги лёгкие, а рука быстрая, и Марк знает, что меч вот-вот прорежет его грудь, в пустом пространстве между рёбрами, прямо в сердце. Он не знает, остановится ли Донхёк вовремя, он не знает, сможет ли Донхёк остановиться вовремя, не тогда, когда он ещё более эмоциональный. Он даже не думает, что заслуживает того, чтобы Донхёк вовремя остановился. И всё же, блефует он или нет, Донхёка нужно остановить. Так что, Марк останавливает его. Колокола Храма Давида звонят в первый раз после рассвета, призывая последователей к первой молитве дня. Под окном, греясь в холодном свете, Донхёк выглядит потерянным. Его глаза больше не сухие. Они ещё не мокрые. Это тёмные, глубокие и отчаянные глаза человека, который скорбит и не знает, по чему он скорбит. Его руки не дрожат, но рот дрожит. Кровь Марка капает на пол между ними, стекает по его ладони и запястью, из того места, где лезвие крепко сжимается в его руке. Донхёк пытается сдвинуть меч — чтобы убрать его или вонзить глубже, Марк не знает. Неважно, толчок это или тяга, Марк просто держится крепче, сжимая кулаком лезвие и сжимая его так сильно, что даже последний укол боли и холод металла исчезают, и единственное, что он чувствует, это то, как Донхёк дрожит с другой стороны меча, когда кровь, стекающая по клинку, достигает рукояти и смачивает ладонь Донхёка. — Разве ты не говорил, что готов на всё? — спрашивает Донхёк резким, острым, задыхающимся голосом. — Что, если я попрошу тебя умереть? О, Марк умер бы. Если бы он мог, он бы это сделал. Но он не может. — Я не могу, — говорит он. — Я бы сделал это. Для тебя. Если бы ты позволил мне умереть от твоей руки, я принял бы это как союзник по оружию или как враг. Но ты мой муж, Донхёк. Если я умру — если ты убьёшь меня… — Вот союз, и вот война. И всё же Марку всё равно. Он может думать только о Донхёке, брошенном в темницу, в холодную грязную камеру. Донхёк один, без своего мужа. Донхёк сожалеет о том, что сделал, или, может быть, совсем не сожалеет, но всё равно страдает. Донхёку больно. — Если ты убьёшь меня, я не смогу защитить тебя. Никто не сможет. Так что я не могу позволить тебе убить меня, извини. Даже если я этого заслуживаю. Донхёк испускает болезненный восторг от его слов. Он пытается вытащить меч, но Марк движется быстрее. Он подходит ближе — меч между ними, всё ещё крепко зажатый в его левой руке, разрезает кожу — и свободной рукой хватает Донхёка за запястье. Донхёк пытается оставить какое-то пространство между ними, но не может, пока он всё ещё держит меч — и Марк не отпускает другой конец меча. Марк держит его запястье, но из-за шока от того, что их тела находятся так близко, Донхёк отпускает меч, как и Марк тоже. Он приземляется между ними на красные брызги крови на чёрно-белом мраморе, и громкий лязг раздаётся в пустой галерее, поражая Донхёка. Это начало, которого ждал Марк. Он ловит обе руки Донхёка, не давая ему убежать или снова поднять меч, и прижимает к груди. Это больше рукопашный бой, чем объятия, но Марк не отпускает его, даже когда Донхек пытается вырваться из его хватки. — Пожалуйста, послушай меня, — умоляет он, и Донхёк скалит зубы, как загнанное в угол животное. — Что ещё тебе нужно от меня? — Я хочу исправить всё! — И как ты планируешь это сделать? — он кричит, пинает и тянет, а затем внезапно останавливается, когда Марк говорит, так тихо, что в этот момент это скорее связь, чем голос. — Я верну тебя домой.

***

Марк ожидает многого, но он не готов к холодным, подавленным эмоциям, которые просачиваются через связь. Как будто Донхёк душит их связь, отчаянно пытаясь не подпустить Марка. Но есть вещи, которые он не может контролировать. То, как его запах киснет, как искажается выражение его лица — он выглядит точно так же, как вчера вечером, когда Марк пробивался сквозь его разум и волю. Это предательство, холодное и глубокое, как ночное море, и это в его глазах. — Ты отсылаешь меня? — спрашивает Донхёк себе под нос. И это не только просьба о помощи, но и обвинение. Марк медленно выдыхает. Он может это сделать. Он должен это сделать. — Если ты уйдёшь сейчас, ты сможешь добраться до Далии до того, как уплывёт последний корабль, — бормочет он, пытаясь сохранить спокойный голос, потому что, если он дрогнет сейчас, он никогда не сможет отпустить Донхёка. — Если ты поплывёшь на этом корабле, ты будешь свободен. Ни одно другое судно не сможет добраться до Островов до конца зимы. И даже если бы они это могли, это всё было бы бесполезно. Донхёку здесь не нравится, и все это видят. В тот момент, когда Марк отпустит его, когда он вернётся домой, он уйдёт навсегда. Его семья никогда не позволит ему вернуться в Давид, в эту жизнь унижений и страданий. Ни он, ни их драгоценный принц, их любимый золотой принц. Донхёк моргает, теряет дар речи, гримасничает и снова смотрит на Марка. — Это то, о чем тебе нужно было поговорить с отцом? Вот почему ты оставил меня… Ты… Ты оставил меня одного, после того, что ты сделал со мной, чтобы пойти и найти способ избавиться от меня? — Нет, Донхёк, нет. Я от тебя не избавлюсь. Я даю тебе выбор. Ты же сказал, что хочешь уйти, не так ли? Донхёк хихикает, будто честно говоря, не может поверить словам Марка. — О, теперь ты слушаешь, что я говорю? Теперь, когда это удобно? Теперь, когда ты облажался, и ты не знаешь, что делать, и меня просто проще выгнать? Он не кричит, потому что его голос слишком хриплый, но он всё равно пытается кричать, и его голос звучит как сердитый визг. — Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал? — парирует Марк, его голос прерывается на последнем слове. — Ты хочешь остаться здесь, убить меня и казнить за это? Я не могу этого допустить, я никогда этого не допущу. Я лучше отправлю тебя обратно! — Я бы не убил тебя, я не хочу, чтобы ты умер! Я злюсь, я просто чертовски зол, ладно? Ты понимаешь, ты хоть представляешь, что со мной сделал? Марк хватает его за плечо и одновременно открывает связь между ними, позволяя на мгновение их чувствам переплыть между ними, настолько сильными, громкими и глубокими, что они оба почти тонут в них. Гнев Донхёка, его боль, его боль переплетаются с чувством вины Марка, цепь хаоса смыкается вокруг их шеи, угрожая задушить их обоих. Он внезапно отпускает, и они оба спотыкаются, когда натиск эмоций исчезает. — Да, я представляю, — говорит Марк, затаив дыхание. — Я знаю, что я сделал с тобой, и я даже не знаю, как я смогу прожить с собой всю оставшуюся жизнь, зная, что я сделал что-то настолько ужасное по отношению к человеку, которого люблю. Донхёк трясётся от своих слов, наполненный чувством, настолько большим, что Марк ощущает это через связь, несмотря на нежелание Донхёка показывать все чувства. — Тогда зачем ты меня прогоняешь? — Я уже сказал! Я пытаюсь всё исправить, я пытаюсь сделать тебя счастливым. — Это не сделает меня счастливым! — Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал? — Я хочу, чтобы ты всё исправил! — Донхёк кричит, толкая его. — Перестань убегать от проблемы и, блять, исправь её! Он выдергивает руки из хватки Марка. Марк инстинктивно пытается схватить его, чтобы не дать ему уйти, но Донхёк не уходит. Он подходит ближе, входит в личное пространство Марка, его руки скользят под подбородок Марка, растопыренные пальцы на его челюсти, глаза закрываются в утреннем свете, когда он врезается губами в губы Марка. (И Марка никогда так не целовали. Донхёк никогда не целовал его так. Он много раз целовал Донхёка, и Донхёк целовал его в ответ, но не так, никогда так. Обхватив лицо ладонями, удерживая его там, и язык, и зубы, и настойчивость, и отказ, как будто Донхёк действительно этого хочет, как будто единственный воздух, которым он может дышать, — это тот воздух, который они разделяют, когда их губы открываются. Как долго, задаётся вопросом Марк, как долго Донхёк хотел его так поцеловать? Он сказал, что никогда никого не любил, кроме Марка, так что, должно быть, он хотел этого в тишине, в уединении собственного разума, он, должно быть, мечтал об этом долгими летними ночами на Островах, он, должно быть, мечтал об этом. Деля тепло с Марком, теребя его за волосы, чтобы лучше наклонить лицо, испорченное и требовательное, посасывая верхнюю губу, затем нижнюю, открывая губы, приветствуя язык Марка, пробуя его на вкус. Донхёк целует Марка, как будто он всё ещё любит его, и это последний шанс, который у него есть, чтобы показать это. Как долго Донхёк мог это скрывать, если бы Марк не вырвал это из его мягких теплых губ?) Донхёк в последний раз облизывает губы Марка, прежде чем успокоиться, а затем отодвигается, его ресницы трепещут. Он задыхается, и Марк тоже задыхается. Он всё ещё выглядит рассерженным. Он по-прежнему выглядит красиво. — Я ненавижу тебя, — бормочет он. — Я так сильно тебя ненавижу. Почему ты сделал это? — Потому что мне было страшно. И я был зол. И я ревновал. И я никогда в своей жизни не ревновал никого, кроме тебя, и даже это не может сравниться с тем, что я почувствовал, когда узнал, что ты покинул наше место, Донхёк. У тебя была течка, ты был уязвимый, тёплый и нуждающийся, и ты был с другим мужчиной. Это заставило меня почувствовать себя никчёмным. Донхёк при этом закрывает глаза и резко их сжимает. — Я говорил, что сделаю тебе больно, — бормочет он. — Ты также сказал мне, что я тоже сделаю тебе больно. Марк смотрит на Донхёка, его плечи сгорбились и он выглядит таким крошечным. Борьба полностью утихла, любые аргументы бессмысленны после сегодняшнего утра. Всё кончено, и никто не выиграл. Они оба проиграли. — Я не могу простить тебя сейчас, — отвечает Донхёк. — Ты заставил меня чувствовать себя никчёмным тоже. Марк не может не притянуть его снова, осмеливаясь обнять его за спину. Связь между ними расширяется неуверенно, нерешительно, так же неуверенно и нерешительно, как Донхёк позволяет себе упасть в объятия Марка, опираясь лбом на плечо Марка. Его боль наводняет связь между ними, и Марк тихо морщится, но не отпускает. Это то, что ты хотел? – Марк думает – Ты хотел утешения? Ты хотел, чтобы тебя удержали? Или ты просто хотел причинить мне боль, как я сделал тебе больно? Неважно. Вместо того, чтобы отпускать тебя, я хочу, чтобы ты причинил мне боль тоже. Лицо Донхёка спрятано в рубашке Марка, и Марк хочет поднять его, удерживая в руках, как если бы он взял птичку зимой, чтобы забрать домой, но его левая рука всё ещё сильно кровоточит. Он пытается пошевелить пальцами, и вспышка боли заставляет его резко вдохнуть. Донхёк слышит звук, его глаза расширяются, когда он видит кровь, стекающую по рукаву Марка. — У тебя кровотечение, — бормочет он медленно, как будто только что осознал — как будто это не он пытался пронзить Марка всего несколько минут назад. — Твоя рука… Нам нужен врач! Её нужно промыть, перевязать и… — Донхёк. — Богиня, ты мог задеть нерв, нам нужно проверить и… — Донхёк. — Почему ты остановил меч своей рукой, ты неосторожный… Я бы не причинил тебе вреда, я просто… я был зол, но я бы не стал, я бы вовремя остановил себя, я… Марк сдаётся и кладёт левую руку на плечо Донхёка, капая красным по всему белому шёлку. Какая жалость, это была красивая рубашка. Он тянет его вниз, пока они оба не встают на колени. — Донхёк, дыши. Марк смотрит на Донхёка, на то, как его грудь вздымается и опускается, на мгновение он стоит, окаменев, а затем дыхание срывается с его рта. — Вот так, медленно. — Твоя рука… — Будет в порядке. Порез не глубокий, — лжёт он и заглушает тихий протестующий шум Донхёка. — Если мы сейчас пойдём к врачу, нам придётся объяснять, что случилось. Ты же знаешь, что не должен держать меч в руках? Донхёк вздыхает и отстраняется, и Марк пытается вцепиться в него, думая, что он уходит, но Донхёк просто расстёгивает пояс, завязанный вокруг его талии. — Твоя рука, — спрашивает он. Когда Марк вытягивает её, он осторожно оборачивает рану лентой и туго затягивает, заставляя Марка вздрагивать. Он тщательно проверяет узел, выглядя так сосредоточенно и нереально, стоя на коленях в крови Марка посреди галереи, с кровавыми отпечатками пальцев Марка на белом шёлке его рубашки, как призрак в иллюстрированной книге. Он смотрит вверх, прикусывает нижнюю губу так, как он кусал Марка, когда они целовались. — Мне очень жаль, — говорит он. — Нет, всё в порядке, — отвечает Марк, сгибая пальцы. — Это не слишком больно. Донхёк качает головой. — Нет, мне очень жаль, что я пошёл к Джено. И мне очень жаль, что я не сказал правду, когда ты спросил меня. Я не думал о том, что ты при этом почувствуешь. Думаю, я… я никогда не задумывался о том, что будут означать мои действия в плане Омеги. — Он делает паузу, его руки теребят ленту поверх импровизированной повязки. — Я не глупый. Я знаю, что комнату Джено обыскивали, потому что мы с ним всегда были слишком близко, игнорируя этикет, но я просто… Всё было так по-другому, когда люди думали, что я стану Альфой. Я мог делать всё, не беспокоясь. Теперь мне кажется, что даже когда я дышу, я делаю что-то не так. Руки Донхёка слишком нежно обнимают ладонь Марка, нервно потирая кожу. Он пытался убить Марка этими же руками. Марк не хочет, чтобы ему снова было так больно. Он поднимает вторую руку, захватывая руки Донхёка своими, растирая их, чтобы согреться. — Мне тоже жаль. Я сделал с тобой что-то ужасное, и я пойму, если ты никогда не простишь меня, но я не отсылаю тебя из-за этого. Я не хочу от тебя избавляться. Я хочу держать тебя здесь всегда, даже если ты не сможешь меня простить, даже если ты меня ненавидишь, я всё равно хочу тебя для себя, потому что я такой эгоист. И я боюсь, я так боюсь, что если я позволю тебе уйти сейчас, ты больше никогда не вернёшься ко мне. — Тогда почему ты меня отпускаешь? — спрашивает Донхёк, и Марк устало смеётся. — Я не отпускаю тебя, я даю тебе выбор. — Марк смотрит вниз на их сцепленные руки. Он старается не показывать, насколько он нервничает, но знает, что Донхёк чувствует это через связь. Как весело. То, что он сделал, вместо того, чтобы разорвать их связь, похоже, сделало их ещё более чувствительными. — Кажется, я не умею принимать решения, особенно под давлением. Я не могу поверить в то, что поступаю правильно, а ты не заслуживаешь ничего, кроме правильного. — Означает ли это, что ты доверяешь выбор мне? Марк пытается улыбнуться, подносит руки Донхёка ко рту и целует его пальцы. — Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор, — говорит он, не сводя глаз с Донхёка. — Что будет, если я уйду? — Я приплыву к тебе в начале весны. А потом, если ты захочешь вернуться со мной, я отвезу тебя домой. Глаза Донхёка сужаются. — А что будет, если я останусь? — Подойди ближе, и я тебе скажу. Марк наклоняется, пока его рот не оказывается рядом с ушами Донхёка, шепча свой ответ, как будто скрывая этот секрет от ушей всех портретов галереи. Закончив, он наклоняется, упираясь лбом в плечо Донхёка. — Я знаю, тебе понадобится время, чтобы простить меня. Я знаю, ты можешь меня совсем не простить. Я знаю, что люблю тебя, — и вот оно снова, это тёплое чувство, сияющее сквозь узы, как золотой драгоценный камень, потерянный на дне пруда, вне досягаемости, но всё ещё такой красивый, — но я также знаю, что моей любви недостаточно. Я не думаю, что достоин тебя прямо сейчас, так что с этого момента я перестану говорить бессмысленные слова. Я не буду повторять их снова, пока не заслужу. Но я покажу тебе, если ты позволишь. Я стану тем, кто сделает тебя счастливым. Так что, уйдёшь ты или останешься, пожалуйста, дай мне ещё один шанс. Донхёк закрывает глаза, трётся носами с Марком. Завтра он может улететь, как снежная птица, на юг, спасаясь от суровой зимы. Или он всё ещё может быть здесь, привязанный к этим холодным стенам своей честью и обещанием, которое он не может выполнить, ненавидя свою жизнь, ненавидя свою половинку, неспособный уйти. Но завтра прозрачно-белое, а сегодня сияет золотом, поэтому, даже если это последнее — потому что оно последнее — за долгое-долгое время, Марк снова целует Донхёка. — Итак, что ты выберешь? Снаружи, на небе белее белого, в воздухе вальсирует лента льдов. Первый снег в году накрывает ответ Донхёка пеленой.