honeymouthed and full of wildflowers

У любимых стрел Донхёка на хвосте красные и золотые перья. Это хитрое оружие, достаточно лёгкое, чтобы противостоять ветру, но немного упрямое. «С ними нужно быть осторожным», — говорил Донхёку учитель стрельбы из лука, позволяя ему стрелять. Если у вас нет сильной воли, они сделают выбор за вас, а хороший лучник никогда не позволяет стрелам выбирать. Донхёк — хороший лучник, но иногда ему нравится позволять стрелам выбирать. В конце концов, это его стрелы, он верит, что они сделают правильный выбор. Однако сегодня даже его стрелы издеваются над ним. Перья под его руками скользкие. Донхёк пробует их толщину на своей ладони и качает головой от этого ощущения. С ними всё в порядке, и всё же он чувствует себя странно, а это значит что со стрелами что-то не так. Он сгибает пальцы, наполовину пытаясь избавиться от пота. У хороших лучников руки не потеют, а Донхёк обычно очень хороший лучник. Но сегодня просто плохой день. Солнце слишком яркое, слишком горячее, неумолимо падает на лоб Донхёка. Он делает глубокий вдох, но дыхание застревает у него в горле. Ветра нет. Совсем не лучший день. Одна из новобранцев Королевских Лучников, невысокая девочка с мышиным лицом, бросает на него пытливый взгляд. Донхёк нанял её сам, потому что она может поразить летучую рыбу с фок-мачты своей рыбацкой лодки — очевидно, что она никогда не перестаёт напоминать другим стажерам — но иногда вызов в её глазах может быть довольно раздражающим. — Что сейчас? — спрашивает он со вздохом. — Просто интересно, когда вы выстрелите, Ваше Высочество. Нет ветра и хорошее освещение. Что вас сдерживает? Какая наглая девчонка — думает Донхёк. Вероятно, ему стоит преподать ей урок не потому, что он принц, а потому, что он лучший лучник на островах и на континенте, и она, может быть, тоже хороша, но она всё равно ни во что не может попасть, когда дует лёгкий ветер. Он посылает ей натянутую улыбку, но не направляет стрелу. — Даже при отсутствии ветра и хорошем освещении, если лучник беспокоен, стрельба не будет чистой. Я уверен, что вам тоже знакомо это чувство. А теперь, пожалуйста, простите, приехал мой жених. Янян действительно стоит на балконе, глядя на Донхёка с тщательно обученным скучающим выражением лица. Донхёк медленно присоединяется к нему, целует его руку, чтобы похвастаться перед новобранцами. Янян улыбается и тихо шипит, убирая руку, как только Донхёк отпускает её. — Могу я узнать причину твоего присутствия? — спрашивает Донхёк. — Что? Даже не скажешь спасибо за то, что я спас тебя от этой болтливой маленькой лучницы? Донхёк жестом отпускает охранников. Он не нуждается, чтобы они увидели ещё одну сцену. В этот момент, вместо того, чтобы скрывать это, он просто чувствует себя плохо из-за того, что заставляет их почти каждый день слушать один и тот же старый разговор. — Я действительно не хочу ссориться, Яни. Не сегодня. — Не называй меня так, ты вроде как потерял право. — Я действительно не хочу ссориться, лорд Лю. Глаза Яняна громыхают. — Ну, я действительно не хочу тебя видеть, но вот мы тут. Донхёк вздыхает и наклоняется, пока его локти не упираются в балюстраду. Янян бесчисленное количество раз ясно давал понять, как мало ему нравится быть обещанным мужем Донхёка. Донхёк сделал это ещё яснее. И всё же, если он отвергнет Яняна, его честь будет уничтожена. Никто не посмел бы жениться на мальчике, которого отверг наследный принц. По крайней мере, Донхёк обязан Яняну, несчастный, горький брак, который не сделает их счастливыми. — Тогда что ты здесь делаешь? — Твоя сестра заболела. Королева беспокоится. Донхёк щёлкает языком. Это не в первый раз, в последнее время Донсун только лежит в постели и жалуется, неудивительно, что королева беспокоится по этому поводу. — Я зайду к ней в комнату позже. Тебе ещё что-нибудь было поручено мне рассказать? — Иди нахуй. — После того, как я инициируюсь, дорогой, туда пойдешь ты. А до тех пор, позаботься о себе сам. Когда Джено нет рядом, всегда труднее. Это всегда резко, почти до крови на словах. Донхёк провёл первый месяц, просто принимая всё, что Янян бросал в него, надеясь, что в какой-то момент у него закончится яд. Только когда стало до боли ясно, что у Яняна хватит яда на всю их совместную жизнь, Донхёк нанёс ответный удар. Прошли месяцы. Дела не улучшились. Вероятно, они никогда не улучшатся. Но всё в порядке, правда? Донхёк устроил этот беспорядок, Донхёку придётся с этим смириться. Ни больше, ни меньше.

***

Воздух по-прежнему тих, что редко бывает на Коралине. Холодные штормы, дующие из Долины, сталкиваются с тёплыми ветрами Сожжённых Земель, оставляя Острова в ловушке вакуума, пока вокруг них надвигается шторм. Донхёк скучает по шуму ветра, по игривому бризу, дующему в его ушах, когда он наводит стрелы. Большинство лучников ветер отвлекает, но Донхёк родился на вершине одного из самых ветреных мест в мире, и он чувствует отсутствие движения вокруг себя как проклятие, а не как благословение, как предзнаменование чего-то тёмного. — Ваше Высочество, вам следует вернуться внутрь. Скоро начнётся шторм. Донхёк кивает, скорее по привычке, чем по убеждению. Остальные новобранцы уже разошлись по домам, оставив тренировочный двор пустым. В это время дня тени длинные и нежные, свет яркий, кроваво-красный и ярко-оранжевый, а воздух липкий и тёплый, как дыхание любовников. Донхёк достаёт из колчана красно-золотую стрелу, занимает позицию и натягивает лук. Стрела попадает в цель в мгновение ока, и Донхёк смотрит, как её хвост беззвучно трясётся, острие застревает в древесине. Она попадает в центр, но немного не так, как обычно стреляет Донхёк. Он хмурится, берет ещё одну стрелу. Он чувствует себя странно нервозным, почти дёргающимся, беспокойство в груди эхом отражается от его костей и останавливается на потных кончиках пальцев. Он заряжает слишком много энергии в следующем выстреле и на этот раз почти не попадает в центр, стрела останавливается в пределах линии, едва ли так. Он умудряется попасть в идеальное яблочко с третьего раза. Днём он отправился в гости к Донсун. Она лежала на кровати, как героиня императорской трагедии, откинув голову на подушки, обнажённые руки изящно обрамляли её грудь. Донхёк фыркнул, войдя в комнату. — Ходят слухи, что ты умираешь. — Если ты пришёл посмеяться надо мной, пока я лежу на смертном одре, я надеру тебе задницу, Хёки. Она подползла к стене, чтобы освободить ему место на кровати, и какое-то время они лежали в тишине, рядом друг с другом. — Я не совсем больна, просто немного… — вздохнула она. — Мы получили сообщение из Долины. Они обеспокоены тем, что я ещё не инициировалась, а имперские солдаты были замечены на границе. Похоже, они готовы заключить брак этим летом, независимо от того, инициирую я или нет. — Подожди, они же не могут. — Да, они не могут. И всё же они заключат брак, потому что Империя пугает их гораздо больше, чем нарушение традиций. Это пугает и наших родителей. — Удар тишины. Донсун всегда умела понимать вопросы Донхёка без слов. — Я не боюсь. Конечно, Донсун не боится. Стрелы Донхёка попадали в цель одна за другой, пока он мысленно воспроизводил слова сестры, которые чувствовала её рука, такая тёплая в его руке. Донсун и Донхёк, Донхёк и Донсун, золотые близнецы, принц и принцесса самого маленького королевства известных земель. Южные Острова — или, как их называют Шар, острова Шар — считались подарком Богини людям моря, безопасной гаванью для укрытия их кораблей от штормов Морского Короля. И они были убежищем, обнажёнными скалами, суровыми горами и рифами, убежищем, которым они были, и не более того. У них не было золота или драгоценных камней, ничего, что можно было бы добыть и продать. Земля была недостаточно велика, чтобы её можно было вспахивать и обрабатывать, а леса были густыми и негостеприимными. (Никто бы никогда не догадался, никто и представить себе не мог, что эти маленькие камешки земли станут такими могущественными.) Пираты успокоились, построили деревянные дома и шаткие доки, и они пытались выжить, питаясь рыбой, водорослями и молитвами, прежде чем они быстро поняли, что деревья слишком драгоценны, чтобы их можно было использовать для строительства домов и идолов, и действительно было бесполезно строить дома, если не было еды, чтобы заполнить новые рты, и что идолы работают только тогда, когда они сделаны из золота и бриллиантов, а не из зелёного дерева. Поэтому они строили всё больше кораблей, всё больше и больше, все корабли, которые они могли построить, не раздевая полностью свои леса, и снова рискнули пересечь Большое море, как они всегда делали в прошлом. Люди Шар были пиратами, мигрантами, не имевшими земли с незапамятных времён, но Богиня дала им землю, на которую они могли вернуться, и эта земля стала основой их нового королевства. Когда их ждали безопасные порты, они становились сильнее, храбрее и быстрее. Они нашли тропы через мистраль, куда никогда не ходил ни один корабль на континенте, земли, которые никто никогда не видел до них. Они плыли среди туманов долгой ночи, пока не достигли Сожжённых Земель, открыв Великую торговую линию между континентом и землями за морем. Тогда и только тогда началась слава Южных островов, поскольку они стали единственными хранителями секретных маршрутов, ведущих в Сожжённые Земли — и любой другой корабль, который осмеливался плыть сквозь долгую ночь, они безжалостно топили. Самое маленькое королевство из известных земель, королевство без ресурсов, построенное на торговле и крови, которое сначала боролось за своё право на признание, а затем за сохранение своей независимости среди гигантов континента. Донхёк знает, что на Островах нет ни гордых королевских традиций Долины, ни вечной истории Империи На. Острова сами по себе. Бесчисленное количество раз на них нападали другие королевства, считавшие их лёгкой мишенью, и бесчисленное количество раз они защищались. Древние короли построили свои крепости и замки на вершинах скал, слишком высоких для корабельных пушек, которые легко защищать, но трудно победить. Они сажали деревья, рубили их и ещё сажали, а когда леса не хватало, они покупали дерево в других странах, чтобы построить самый большой флот в мире. Южные острова горды и безжалостны, готовы защищаться золотыми когтями, опускать свои белые паруса и поднимать чёрный пиратский флаг в любое время, когда они сочтут это необходимым, готовые купить свою свободу за золото и сокровища. Возможно, они пираты, но богатые пираты, самые богатые пираты в мире. А Донхёк и Донсун — золотые брат и сестра этого королевства прославленного пиратства, оба выросли гордыми и бесстыдными одновременно, оба поднялись, готовые поклониться, если это то, что нужно для помощи их королевству. Конечно, Донсун не боится, — рассуждает Донхёк. Всю жизнь она ждала, чтобы выполнить свою роль, выйти замуж за Минхёна из Долины Гигантов, чтобы заключить союз, который спасёт Острова. — Ты любишь его? — Донхёк спросил свою сестру. — Я люблю тебя, — сказала она. — И маму, и папу, и Хёнджун, и Дохён, и Ёын, и Ынби, и всех здесь, на Островах. И мне нравятся Острова за то, как они появились из ниоткуда, высокие против штормов, тёплые под солнцем в летний день. Я люблю свой дом, Донхёк, и этого достаточно, тебе не кажется? Того, что я ухожу, чтобы вы все были счастливы. Мне нравится, что я делаю это, и поверь мне, брат, я не боюсь ни Долины, ни чего-либо ещё. Донхёк стреляет всеми своими стрелами, и когда он заканчивает, он достает ещё несколько, пока его колчан не станет тяжелее его сердца. Донсун может и не бояться, но Донхёк боится. Ветер меняется — он же лучник, он узнал. И Донхёк любит ветер, но он ненавидит перемены, и он глубоко в своих костях чувствует, что это изменение, как и ветер, невозможно остановить. Донсун уйдёт, его лучшая половина, его сестра-близнец, и она никогда не вернётся. Но ведь это наш долг, не так ли? Принц и принцесса Шар, золотые брат и сестра. Мы живём, чтобы служить Островам, и если Богиня позволит нам, мы будем жить так, чтобы Острова гордились. Донхёк натягивает стрелу и натягивает лук. Он закрывает глаза, когда с его губ срывается рыдание. Он знает, что промахнулся, он чувствует, как вздох скручивает его тело, заставляя его терять контроль над выстрелом. Когда он открывает глаза, он видит это. Он не попадает в центр впервые за более чем десять лет. Ночь потушила огонь в длинных лучах заката, света почти не осталось, и пальцы Донхёка дрожат, когда они сжимаются вокруг следующей стрелы. Это неправильно, всё не так. Пот стекает по ключицам, слёзы текут по щекам. Облака поют песню тишины, его резкое дыхание — единственный звук на поляне. Донхёк принимает позу, пытаясь вытянуть конечности, потому что кожа вокруг его тела слишком тугая, как броня на два размера меньше, он чувствует себя тесно в собственном теле. Он облизывает губы и находит их потрескавшимися. На другой стороне двора цель еле видна. Это самая близкая, первая, в которую Донхёк в жизни выстрелил, та, в которую он мог попасть из любой точки двора с закрытыми глазами. Огонь лижет его грудь, горячий прилив крови заставил бы его задыхаться, если бы он дышал. Но это не так. Он удерживает её, заставляя своё тело принять правильное положение — руки согнуты, ноги слегка расставлены, тетива целует его в щёку, как старый друг. Его ресницы цепляются друг за друга, влажно сливаясь, когда он зажмуривается и выпускает лук, когда в его животе вспыхивает жгучая боль. Когда он открывает глаза, все становится чёрным. (Его глаза на самом деле не открыты. Он в ловушке, его тело не отвечает, его сознание потеряно в лабиринте боли и влажного тепла. Он никогда не увидит этого, но он не только пропускает центр. Он полностью промахивается по цели.)

***

Первый запах, который слышит Донхёк, — это, конечно же, запах Донсун. Это запах лимона и мёда, травяного чая, который дворцовый лекарь заваривает для принцессы каждый раз, когда она простужается. (Донхёк ещё не знает, но он был первым, что она почувствовала — мёд, полевые цветы воспоминания о тёплых летних днях.) Донхёк пытается открыть глаза, но только когда он моргает один, два раза и ничего не происходит, он понимает, что дело не в том, что он не может открыть глаза, в комнате просто темно. Темно, но не тихо. Буря, которая накалялась и кипела вокруг Коралины последние три дня, кажется, наконец вырвалась из котла и теперь обрушивается на всю крепость, дождь хлестает по окнам и стенам с такой силой, что казалось, будто он пытается прорваться в замок. Вспышка белого проникает сквозь толстые шторы, зигзагообразно опускаясь к стене и открывая разноцветные гобелены комнаты Донхёка, прежде чем исчезнуть, и за ней быстро следует низкий грохот, от которого камень дрожит. Донхёк пытается перевернуться, но боль вспыхивает внизу живота, внезапная и острая, как приступ судороги. Он отступает, побеждённый. Маленький колокольчик на шнуре, который он мог использовать для вызова рыцарей или одной из служанок, лежит у стены, так близко и всё же едва вне досягаемости, что он даже не может встать. Донхёк закрывает глаза и пытается отдышаться, внутренне споря о нарушении этикета и крича о помощи. Сквозь щекотку дождя из-за закрытой двери доносятся шёпоты. Похоже, что начальник стражи разговаривает с королём за пределами его комнаты. Донхёк узнаёт голос молодого лорда Муна, сына королевского врача. О, и Янян тоже там, хотя ненадолго. Он испускает один из своих подлых холодных смехов и уходит, захлопнув дверь за спиной. Донхёк может чувствовать его уход дезориентирующим и сбивающим с толку образом. Он внезапно осознаёт, что это запах, Янян пахнет корицей и яблоком, как зимнее печенье, которое Донхёк никогда не любил. Его запах переплетается с вихрем других ароматов — мёда и лимона Донсун, затем розмарина, мяты, апельсина и вишни, дерева, меди и кожи, чего-то пряного, чего Донхёк не узнаёт, и цветов, так много цветов, свежеиспечённого хлеба, скошенная трава, старая бумага, морская соль, огонь — так много запахов, слишком много запахов и новых цветов, сияющих даже в темноте, и новые звуки, которые эхом разносятся внутри грудной клетки Донхёка, вибрируя глубоко в его костях. Всё слишком сыро, слишком рано, слишком много. Под натиском ощущений в голове Донхёка вспыхивает боль, и он вскрикивает, схватившись одной дрожащей рукой за голову, а другой за болезненно сжатый живот. Каждый звук прекращается, и через несколько мгновений дверь приоткрывается, достаточно, чтобы небольшое лезвие света рассекало тьму. Донхёк закрывает глаза, пытаясь отвернуться от оскорбительного света. Холодная влажная тряпка касается его лба, успокаивая боль в висках. Он наклоняется к прикосновению, позволяя облегчению прояснить его разум. — Что я сделал на этот раз? — он бормочет. Человек над ним хихикает, распространяя в воздухе прохладный аромат лаванды и розмарина. Донхёку не нужно открывать глаза, чтобы понять, что это Тэиль. Он впервые чувствует его запах, и всё же это настолько невероятно, естественно, что это Тэиль, и Донхёк не сомневается. — О, Ваше Высочество. На этот раз ты действительно превзошёл самого себя. И ты, и принцесса. — Тэиль садится рядом с Донхёком, стараясь не слишком сильно его толкнуть. — Двое настоящих детей Шар, вместе бросающие вызов судьбе. Не могу сказать, что удивлён, даже если ты устроил много хаоса. Донхёк моргает и открывает глаза. — Где Донсун? — он спрашивает. — Принцесса разговаривает с королевой. Они смогут навестить тебя, как только моя мама оценит твое состояние. — Донсун тоже инициировалась, не так ли? — Если да, то её отсутствие определённо имеет смысл. Должно быть, она на грани своей первой течки. — Итак, кто я? Тэиль колеблется. — Ты… наш принц, Хёки. Ты не должен сомневаться в этом. Конечно, Донхёк хочет ответить. Я знаю это, но кто я? Кто я такой, святая Богиня? Он пытается приподняться, ищет выражение лица Тэиля теперь, когда его глаза привыкли к темноте в комнате, но как только он садится на спинку кровати, весь мир кружится вокруг него, его живот болезненно сжимается, словно пытаясь порвать его. — Ваше высочество! Тэиль быстро наклоняется, обвивая рукой спину Донхёка, чтобы поддержать его, но в тот момент, когда они соприкасаются, что-то гремит глубоко внутри Донхёка. Это похоже на боль, на зуд, который нужно почесать, на корку, которую нужно зацепить, но глубоко внутри, где её невозможно подцепить. Донхёк стонет, тихо, сладко и совершенно неконтролируемо. Он прикрывает рот, когда понимает, что за звук только что издал, и в ужасе смотрит на Тэиля. Тэиль оглядывается, его глаза также широко распахнуты, глаза человека, прикоснувшегося к чему-то, чего ему не должно быть позволено. Он немедленно отпускает Донхёка, и отсутствие его прикосновений так же неприятно, как и его первое прикосновение. Донхёк скулит себе в горло и без поддержки Тэиля падает на подушки. Что происходит? он хочет спросить, но не может. Он может чувствовать, как его тело движется глубоко внутри, он может чувствовать, как медленно сжимается и разжимается, как плохо смазанный механизм, который не работал вечно. Он понимает, что это никогда не должно было начать работать. Потому что он не Омега. — Я не Омега, — бормочет он, глядя на Тэиля. — Что происходит? Почему я… Скользко. Он чувствует себя скользким, неприятно мокрым, но всё же недостаточно мокрым. Его тело снова сжимается, болезненно, сухо, внутренности метаются, как будто они пытаются уничтожить друг друга в ничто. — Ваше Высочество, — говорит Тэиль. Он звучит так сочувственно, так грустно. Он берёт с тумбочки чашу. — Ваше Высочество, пожалуйста. Вы должны пить это. Это поможет вам расслабиться. Прямо сейчас вы слишком запутались, ваше тело пытается инициировать, но что-то, кажется, идёт не так, как должно. Донхёк швыряет чашу в стену. Одно это, кажется, отнимает у него все силы. Его снова тошнит, но у него недостаточно сил даже для этого. Его тело снова судорожно спазмирует, это сильный болезненный приступ внутреннего трения, из-за которого он чувствует, что всё его тело задыхается. Ощущение, что он оказался в ловушке кожи на два размера меньше, возвращается, и Донхёк царапает свои предплечья, грудь, шею, пытаясь избавиться от стеснения, чтобы осознать энергию, бурлящую в его венах. Он протягивает руку к Тэилю, пытаясь заставить его подойти ближе, прикоснуться к нему, напомнить ему, что он всё ещё жив — прямо сейчас он чувствует больше падающей звезды, чем человека, простого контакта с воздухом кажется достаточно, чтобы заставить его гореть в бесчисленных маленьких искрах — но Тэиль качает головой. — Прошу прощения, Ваше Высочество. Я не могу. Я действительно не могу. Пожалуйста, прости меня. — Ты сделал достаточно, Тэиль, пожалуйста, уходи. Донхёк задыхается, когда воздух наполняется сладким запахом мёда и лимона. Тэиль тоже задыхается. — Ваша Светлость, вас не должно быть здесь. Донсун смотрит на них обоих, светлые локоны взъерошены и неопрятны, подбородок трясётся от чего-то похожего на отчаяние. — Убирайтесь, лорд Мун, это приказ вашей наследной принцессы. — Тэиль кланяется. — Не ходи и не говори моим родителям, своей матери или кому-либо ещё, что я здесь. Мне нужно поговорить с братом наедине. Тэиль колеблется у двери, вздыхает, смотрит вниз. — У вас пять минут. — Я позабочусь о том, чтобы этого было достаточно.

***

— Суни, — говорит Донхёк, и он понимает, что должен выглядеть ужасно, весь потный, грязный и отчаянный, со следами слёз на его щеках и формой его ногтей, отпечатанной на ладонях, когда он сжимал кулаки до крови. Но Донсун не выглядит лучше. Она опускает маску, как только дверь за Тэилем закрывается. У неё опухшие глаза и пятна на красивом носике, и когда она бросается к Донхёку и обнимает его, пахнет лимоном и мёдом, она первой начинает плакать. Её прикосновение успокаивает боль Донхёка, как всплеск пресной воды, и уже по одному этому Донхёку будет известно, что она действительно Альфа, какая чёртова ирония. Но там, где руки Тэиля обожгли его, подпитывая огонь, который течёт по его венам, как лихорадка, прикосновения Донсун кажутся знакомыми и успокаивающими. Донхёк обнимает её за спину, втягивает её лицо в изгиб своей шеи и держит ее дрожащую фигуру, пока она не перестаёт рыдать. — Что за черт, Донсуни, это то, как должна вести себя Альфа? — тихо напевает он, и она чуть ли не начинает снова плакать. — Это не должно было быть так, — бормочет она. — Почему всё так случилось? Донхёк качает головой. Как он может знать? — Я не знаю, я не… Я не ты, Хёк. Я должна была выйти замуж за своего глупого принца, подарить ему кучу глупых детей и сохранить союз, это был мой долг, это была моя цель. Ничего другого. Что, если Дохён и Хёнджун — Беты, Хёк? Что, если я единственная Альфа и мне нужно претендовать на трон? Я не могу драться, я не могу править, ты был самым умным. — Это очень спорно, принцесса, — Донхёк ропочет, со слабой улыбкой. — Нет, ты всегда был таким, а я была красивой девушкой, которой нужно было беспокоиться только о цветах, песнях и красивой одежде. Я не могу управлять королевством, Донхёк, я не могу. — Ты не можешь мне лгать, Суни. Когда ты когда-нибудь беспокоились о цветах, песнях и красивой одежде? Ты всегда делаешь то, что хочешь. Я с самого начала должен был знать, что ты Альфа. После этого она снова плачет и крепче держит Донхёка, сжимая его, как будто она упадёт, если она его отпустит. — Альянс рухнет из-за меня, потому что я не смогла инициировать как Омега или даже как Бета. Я всё испортила. — Нет-нет, Суни, как ты могла что-нибудь испортить? Ты только что инициировала… это… это не твоя вина. Если это чья-то вина, то, вероятно, Донхёка. Сколько раз он надеялся, что Минхён представится как Омега? Чтобы что-то случилось и помолвка стала недействительной? Это больная месть судьбы? Тэиль сказал, что он бросил вызов своей судьбе, но Донхёк просто чувствует, что судьба бросила ему вызов. — Всё будет хорошо, Суни. Мама и папа найдут решение, я в этом уверен. — Я боюсь. — Я тоже боюсь. Так не должно было случиться. Только тогда она, кажется, понимает, что сейчас Донхёк, вероятно, потерян даже больше, чем она. — Извини, — бормочет она, — ты тоже инициировал, и я здесь всё обо мне и… Её глаза расширяются и снова наполняются слезами, но Донхёк ловит её лицо руками, останавливая её рыдания. — Нет, ты должна меня послушать. Ты справишься, Донсун, и нет никого, кто мог бы сделать это лучше тебя. Разве ты этого не знаешь? Ты моя лучшая половина. Она кивает при каждом слове, позволяет Донхёку вести себя и улыбается сквозь слёзы, когда слышит последние слова. В детстве они всегда приставали к своим родителям, спрашивая, кто из них лучше. Конечно, их родители отказались давать им ответ. После ссоры они оказывались здесь, в постели Донхёка, прижимаясь друг к другу, отказываясь отпускать, даже когда они продолжали спорить о том, кто может быть лучшей половиной. Донхёк никогда не говорил ей, что думает, что это она, она никогда не говорила Донхёку, что думает, что это он. Руки Донсун накрывают его ладони, тянут их вниз, чтобы они могли переплести пальцы. Они соприкасаются лбами. Донхёк понимает, что это последний раз. Он не знает почему, он просто знает, что это последний раз, когда они собираются вместе, чтобы побыть детьми, золотыми детьми островов Шар. — Нет, Хёк, — бормочет она с закрытыми глазами. — Может быть, когда-то я была, но теперь нет. Ты слишком много значишь, чтобы быть лишь половиной меня. — Тогда давай с этого момента будем целыми людьми, даже если мы не те люди, о которых думали. По крайней мере, Богиня была добра и милосердна. Я мог и инициировать как Омега, но она сделала тебя Альфой, потому что знала, что я был бы слишком напуган, чтобы оставить королевство кому-либо ещё. В конце концов, я доверяю только тебе.

***

Леди Мун невысокая и мягкая, как и её сын, но Донхёк видел, как вывихнутые плечи возвращаются на место у мужчин, в три раза превышающих её размер. Прямо сейчас её нежное поведение ушло. Взгляд, который она бросает на Донсун, откровенно убийственный. — Вы вернётесь в свою комнату, Ваша Светлость. Немедленно. Мне нужно поговорить с принцем. — Я могу ему помочь! Он чувствует себя лучше, когда я с ним. — Он только сейчас чувствует себя лучше, но как только начнётся течка, что ты сможешь сделать? Вы больше не дети, держание его за руку и поцелуй в щёку не принесут ему необходимого физического облегчения. Нет никакого утешения, которое мог бы дать ему кто-то вроде вас, Ваше Высочество, и каждый момент, который вы заставляете меня терять, — это момент, который я могла бы использовать, чтобы подготовить вашего брата к самому травмирующему опыту в его жизни. Пожалуйста, оставьте нас. Донсун дрожит, готовая возразить, но Донхёк сжимает её руку. — Ты должна идти. Я выживу. Я достаточно силён, обещаю. Разве не ты сказала? Я слишком много значу, чтобы быть твоей половиной, даже если я был лучше. Донсун кивает и уходит, в последний раз целуя своего брата в лоб. Отсутствие её прикосновений причиняет боль, и ему приходится сдерживаться, чтобы снова дотянуться до неё. — Пожалуйста, будь сильным, это пройдёт, Хёки. Не теряйся в этом. Когда Донсун уходит, врач прочищает горло и закрывает дверь. Она подходит ближе, её мрачное выражение почти похоже на смертный приговор. — Я не буду ходить вокруг да около, Ваше Высочество. На этом этапе вы уже должны быть осведомлены об итогах своего инициирования. — Донхёк прикусывает нижнюю губу и смотрит вниз. Когда он ничего не говорит, она продолжает. — Ты Омега, нравится тебе это или нет, а это значит, что у тебя скоро начнётся течка, в любой момент. — Я не хочу. Ему снова больно, как и до прибытия Донсун. Может и хуже, но боль не отличается от боли, и он не знает, как её измерить. Раньше это было невыносимо, теперь также невыносимо. Леди Мун вздыхает, и Донхёк понимает, что она сдерживается только из уважения к нему, иначе она бы просто сказала ему, чтобы он перестал ныть, как ребёнок. Он ничего не может с собой поделать. Всё болит, и он никогда не должен был быть Омегой. — Я не могу это остановить, и как бы ты этого ни хотел, ты тоже не сможешь. Ваша сестра была готова провести первую течку в одиночестве, а вы — нет. У меня нет времени как-либо готовить вас, Ваше Высочество, нет лекарства, которое могло бы облегчить этот процесс, каким бы болезненным он ни был, и я не могу допустить сюда Альфу, даже если это определённо поможет. Ты по-прежнему принц этой страны и Омега. Ваш первый раз дороже, чем вы думаете. Донхёк сдерживает рыдания. Он мокрый и слова почти застревают в его горле. Больно даже дышать, но он обещал Донсун, не так ли? Что он будет сильным, что он будет здоровым. И всё же, всю смелость, которую он ей дал, она забрала с собой, когда ушла, оставив Донхёка слабым и уязвимым. — И что? Что мне делать? Что они ожидают от него? Как они ожидают, что он выживет не до завтрашнего дня, а в течение следующего часа, когда его тело горячее, тяжёлое и упрямое, отказывается расслабляться, вздымается и сжимается, выдыхает воздух из лёгких, выдавливает слизь из кишечника, боль настолько острая, что кажется, будто они заживо режут его. В голосе леди Мун нет злобы, и всё же он не дрожит, когда подписывает смертный приговор Донхёку. — Вы стерпите это, Ваше Высочество, как и любой другой Омега. Вы стерпите это.