honeymouthed and full of wildflowers

Когда Донхёк просыпается, огонь поёт песню для бури. Марк видит, как это происходит — он ждал этого два долгих изнурительных дня, не смея уйти без убеждения, что Донхёк вне опасности. Нижняя губа Донхёка дрожит, его морщины танцуют на бровях, наполовину прикрытыми связкой мехов, которые Марк сделал для него в качестве подушки, он коротко вздыхает и через мгновение поднимается и ищет свой меч только в инстинкте выживания. Но рядом с ним нет меча, и он даже не принимает сидячее положение. Он стонет от боли в ноге и падает назад. Марк мгновенно оказывается рядом с ним, подтягивая его и позволяя опереться на грудь для поддержки. — Эй, успокойся, спокойно. Полегче. Донхёк моргает. Незнакомый потолок отражается в его глазах, едва освещённый огнём. — Где мы? — спрашивает он хриплым голосом до такой степени, что говорить должно быть больно, и Марк успокаивает его. — Пей, — бормочет он. Донхёк, на этот раз, делает, как ему сказали. Он позволяет Марку поднести ко рту фляжку и до последней капли выпивает тёплую воду, облизывая губы. — Ещё, — умоляет он, и Марк подчиняется, удерживая его голову. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Марк. — Дерьмово. Всё болит. — Донхёк чешет шею, и его глаза расширяются, когда рука задевает край нижнего белья. — Где моя одежда? Он вытягивает шею, чтобы посмотреть на Марка, но Марк смотрит на огонь и отказывается краснеть. — Она была мокрая, — говорит он. — Я ее постирал, но теперь она должна высохнуть. Тебе дать одежду? Он видит, как Донхёк вздрагивает и смущённо зажмуривается. — Как давно это было? — Он снова оглядывается, на его лице появляется тревога. — Где мы? А где остальные? Ты ведь не раздевал меня на глазах у остальных? Приятно, что он беспокоится о состоянии Марка, следившего за выживанием Донхёка. Почему-то всё кажется незначительным, как будто он не провёл два дня, горящий, как маленькая красная звезда, в руках Марка. — Раздевал, но потом мне пришлось убить их всех, потому что они увидели слишком много. Донхёк издаёт странный сдавленный звук и пытается ударить Марка по ноге, но у него не хватает сил, чтобы нанести удар, и его рука просто устало падает на бедро Марка. — Не делай этого, — предупреждает его Марк. — Твоё тело всё ещё слишком слабо. — Тогда не шути. Он выглядит раздражённым, поэтому Марк проводит рукой по волосам, тщательно причёсывая непослушные пряди. Цвет матовый и лишённый обычного блеска, но в свете огня всё ещё светится довольно медным оттенком. Ресницы Донхёка на мгновение смыкаются от прикосновения Марка. Он вздыхает. — Ты был в отключке два дня, у тебя была лихорадка, — объясняет Марк, когда его пальцы опускаются ниже, потирая затылок Донхёка, пока всё напряжение не исчезнет из него, оставив его бескостным и гибким, прилипшим к боку Марка. — Ты волновался? — мягко спрашивает Донхёк. — Я должен? Ты слишком силён, чтобы быть атакованным лихорадкой. Донхёк усмехается. — Лжец. Ты волновался. Марк не говорит ему, что последние два дня он провёл без сна, охраняя его бессознательное тело, как ястреб. Он действительно раздевал Донхёка и старался снизить температуру, проводя влажной тряпкой по лицу и груди каждые несколько часов. Он поил его водой, когда он был достаточно ясным, чтобы пить. Он прижимал его к себе и рассказывал сказки, потому что в своём бреду Донхёк грустил без него, только успокаиваясь при звуке его голоса. Связь покалывала каждый раз, когда Марку приходилось покидать дом, призывая его как можно скорее вернуться к Донхёку. — Пойдём, надо поесть. В хижине есть еда, орехи, хлопья и те сухие лепёшки, которые охотники берут с собой в горы, а также мёд и варенье — всё, что Джонни, должно быть, привёз из собственного дома. Марку придётся поблагодарить его, а затем извиниться, опустив голову в землю, за то, что он ворвался в его домик и съел его еду. Снега всё ещё слишком много для охоты. Марк попытался выйти из дома, но животные, должно быть, всё ещё прятались от бури в своих гнёздах. Он кормит Донхёка хлебом, мёдом и грецкими орехами, убеждая его съесть ещё немного, прежде чем он снова заснёт. Донхёк ест, но подозрительно оглядывается, пытаясь получше рассмотреть окружающее. Прежде чем он успевает задать какие-либо неподходящие вопросы — Марк действительно не может позволить себе расстраивать его сейчас, не когда ему следует отдыхать вместо того, чтобы ссориться с Марком, — он решает сменить тему. — Поскольку ты спросил о других… Прямо сейчас они должны были добраться до Сайры. — Ты позволил им уйти в одиночку? — С ними Хендери и Хонвон. И Убин тоже. С ними всё будет хорошо. Донхёк мычит. — Что это за место? — Он пытается снова встать, чтобы разглядеть дом, но Марк толкает его. Чем позже Донхёк поймёт, где они на самом деле, тем позже он разозлится на Марка. — Ага, вставать могут только здоровые люди. Донхёк надувается, но он не может даже уснуть без поддержки Марка, поэтому он просто вздыхает и ложится, как того хочет Марк. — Мы в Клерах, — в конце говорит ему Марк. Не правда, но и не ложь. — Мой двоюродный брат показал мне этот домик во время охоты несколько лет назад. Я предположил, что тут будет еда и достаточно дров, чтобы разжечь огонь. Кроме того, довольно близко к тем пещерам, поэтому в итоге я привёл тебя сюда, вместо того, чтобы попытать счастья с другими. — И Хендери отпустил тебя? Разве он не злится на тебя? Марк издаёт неодобрительный звук в ответ на грубые выражения, и Донхёк слабо смеётся над ним. — Ты включил своего супер Альфу, чтобы он тебя послушался? Жалко, что я не проснулся для этого. — Действительно жаль. Марк наклоняется, рука, нежно расчёсываюшая волосы Донхёка, падает ему на лицо. Он всё ещё такой тёплый. Марк издаёт глубокий рёв в горле, и Донхёк снова открывает глаза. — Всё так плохо? Он пытается сказать это лёгким тоном, но каждое слово задыхается, такое тёплое, болезненно тёплое. Марк подавляет желание поцеловать костяшки пальцев и встаёт. Перед огнём, в деревянном ведре, снег, который он принёс снаружи, наполовину растаял в лужу с тёплой водой. Он мочит в нём ткань и возвращается к Донхёку, подперев голову бедром. — Закрой глаза, — говорит он, прежде чем провести влажной тканью по лбу Донхёка, вызывая у него тихое шипение. Вода не была ледяной, но всё же она должна была казаться прохладной на горячей коже Донхёка. Марк медленно проводит тканью по щекам Донхёка, по линии его челюстей, вниз по шее и к груди, расстегивая подол нижнего белья, чтобы дотянуться до пупка, а затем снова вверх. Донхёк вздрагивает, когда ткань касается его сосков. Он прижимается к руке Марка и издаёт низкий хриплый звук, который напоминает Марку мурлыканье. — Приятно? Донхёк кивает, его глаза всё ещё закрыты, он бессознательно сжимает пальцы в мехах, когда Марк в последний раз проводит влажной тканью по ключицам. Он только недовольно бормочет, когда Марк застёгивает нижнее белье и снова заправляет шкуры ему на грудь. Он выглядит слишком мягким, слишком безобидным. Марк может сосчитать, сколько раз видел, как Донхёк выглядел таким расслабленным, будто умиротворённым, на кончиках пальцев. В первую ночь, когда у них был секс, когда он заснул на руках Марка, немного застенчивый. Утром перед отъездом Марка в Клеры, бледно-розовый свет целовал его лоб, волосы были взлохмачены. Первые ночи его течки, сладкие, пьянящие и тяжёлые, отпускающие после борьбы с собственными нервами, позволяя Марку трахнуть его. Он знает, что Донхёк хотел бы быть всегда сильным, всегда кусающимся, но он тоже человек. А человеческие жизни такие хрупкие. Каким бы храбрым, золотым и сильным ни был Донхёк, даже если он прыгнет прямо перед опасностью, как будто ничто не может причинить ему вред, он всё ещё человек. Ему больно, он заболевает. Ему нужен кто-то, кто о нём позаботится. — Не смей позволить мне умереть, — сказал Донхёк. Как будто Марк когда-нибудь смог бы. Он глубоко вздыхает и встаёт, желая снова положить влажную ткань в ведро, но Донхёк подпрыгивает, просыпаясь от этого движения. Его рука выскальзывает из кокона шкур, в который его завернул Марк, и лениво бьёт Марка по ноге. Когда Марк ловит его предплечье и пытается втянуть его обратно, он обвивает пальцами лодыжку Марка, хватаясь за его штаны, чтобы не дать ему уйти. — Что такое? — спрашивает Марк. — Останься. — Я вернусь через минуту. Я просто отложу это и принесу тебе ещё воды, на случай, если ты снова захочешь пить. Если хочешь поправиться, тебе следует пить больше. Донхёк качает головой. — Я собираюсь снова заснуть. Останься, пока я не засну. Как избалованный ребёнок, он дёргает Марка за одежду. Марк вздыхает и снова становится рядом с ним на колени. — Ведёшь себя как маленькая милая любовница. Надуваешься и зовёшь меня. Продолжай, и я поверю, что ты на самом деле не слишком меня ненавидишь. Донхёк хмурится, закрыв глаза. — Кому ты нравишься? Просто тут холодно и больше никого нет. Так что останься здесь ненадолго. Он тянет Марка под шкуры, и Марк тоже перестаёт сбрасывать одежду. Коврики, которые он вытащил из сундука в углу, никак не смягчают резкость дерева под ними. И всё же Донхёк мягкий и тёплый от лихорадки, хотя заметно меньше, чем раньше, намного меньше, чем вчера, и он притягивает Марка ближе, только вздохнув, прижимаясь к груди Марка. — Ты совсем не спал, когда присматривал за мной, не так ли? Марк издаёт мягкий гул. — Какой идиот. Ты тоже хочешь заболеть? Кто тогда обо мне позаботится? Я, хочет сказать Марк, и, может быть, он это делает, может, он просто мечтает об этом. Неважно. Донхёк, кажется, наконец-то вне опасности. Марк может закрыть глаза, сжать руки вокруг тела мужа и, наконец, заснуть.

***

— Марк! Марк канючит. Он пытается спрятаться под подушкой, но по какой-то причине ему это не удаётся. Его ноги такие тяжёлые, что кажется, будто они прикованы к кровати. — Минхён! Марк! Куда, чёрт возьми, ты меня привёл? Глаза Марка открываются. Вот блять. Нет кровати, нет подушки, нет сна. Донхёк сидит прямо на бёдрах Марка и сердито хмурится, глядя на комнату. Он оглядывается на Марка, обнаруживает, что тот проснулся, и умудряется, если возможно, выглядеть ещё более сердитым, но милым, растрёпанным. Маленький сердитый перепел. Марк почти улыбается. Затем Донхёк бьёт его в грудь. — Где мы? — Дом Джонни. — Почему повсюду пахнет сексом? О, в конце концов он заметил. Должно быть, он был слишком измучен, чтобы что-нибудь почувствовать, когда просыпался в последний раз. Марк вздыхает. — Видишь ли, Донхёк, когда два человека нравятся друг другу… Донхёк снова пытается ударить его, но на этот раз Марку удаётся поймать его кулак. Дело не в том, что это больно — Донхёк слишком слаб, чтобы нанести реальный урон, — но это действительно раздражает. — Перестань шутить, нас здесь не должно быть! Разве ты не говорил, что это дом твоего кузена? Почему здесь пахнет Омегой, гнездящейся здесь несколько месяцев? — Потому что здесь месяцами гнездился Омега? Подожди, не бей меня снова. Я не знал, для чего мой двоюродный брат использовал этот дом, хорошо? Мне просто нужно было где-то остановиться, и это было самое близкое место, которое я знал. Ты умирал. — Бровь Донхёка подёргивается при этом, и Марк крепче сжимает кулак на тот случай, если Донхёк решит взорваться на нём. — Ты умирал, Донхёк. Ты потерял сознание, пока мы были в пещерах, тебе было так тепло тут. Я действительно не знал, что мой двоюродный брат и его Омега использовали это место как… своё любовное гнездышко, я даже не знал, что у моего кузена есть Омега, только несколько недель назад узнал. Но потом мы были здесь, и шторм усилился, а тебе всё ещё нужно было где-то остановиться. Так что мы остались. Донхёк хмурится. Наконец он перестаёт сопротивляться Марку, и Марк отпускает его руку. — Это потому мы не спим на кровати? — спрашивает он, массируя запястье. Марк с гримасой закусил губу. — Ты даже не представляешь, как пахнет эта кровать. Я даже близко не могу к ней подойти. Я бы лучше поджёг весь дом, чем позволил тебе прикоснуться к этой кровати. — Ну, судя по запаху, они делали это на всех возможных поверхностях. Не могу поверить, что ты провёл здесь два дня и не сошёл с ума. Марк не уточняет. Ему было тяжело. Во многих смыслах. Проникновение в гнездо не только крайне невежливо, граничащее с неприличным, но и он может чувствовать запах своих кузенов, занимающихся сексом вокруг него, что неловко и неуместно. — Зачем им вообще сюда приходить? — спрашивает Донхёк. — Кто хочет провести свой гон или течку в домике в глуши? Разве у них нет дома? — Всё сложно. — Джонни как бы просил его сохранить секрет, но после того, как он разозлился на Донхёка за то, что у него было слишком много секретов, Марк не мог отрицать правду. Кроме того, если есть кто-то, кто не скажет королю, то это Донхёк. — Слезь, и я тебе скажу? Холодно. Донхёк, наконец, понимает, что на нём нет ничего, кроме тонкого шёлкового комбинезона, и снова опускается на грудь Марка, натягивая мех на плечи, чтобы прикрыть их обоих. Марк вздыхает с облегчением, когда они вместе находятся в коконе, но он быстро переходит в ужас, когда он понимает, что Донхёк бесстыдно, настойчиво упирается в его бедро. Он смотрит вверх, на незнакомый потолок чужого секс-домика, и задаётся вопросом, как быстро оба его любимых кузена убьют его, если он в конечном итоге трахнет своего мужа в их доме. Наверное, очень. Не помогает и то, что он сам несколько дней был полувозбуждённым, а тот самый муж, который неделями отказывался прикасаться к нему, теперь сердито двигается у него на коленях. — Ты же знаешь, что мы не можем, не так ли? — шепчет он, и он слышит, как Донхёк скрипит зубами, пряча лицо в изгибе шеи Марка, стараясь не спуститься вниз. Он должен чувствовать, что Марк тоже твёрдый. — Я знаю, чёрт возьми, знаю. Я даже не хочу… Я не виноват, что феромоны повсюду. На мгновение Марк думает, что Джонни и Тэён снимут с него шкуру заживо, и это звучит неплохо. Это было бы легко, он мог бы просто изменить их позицию и дернуть Донхёка за ногу. Каким-то образом Донхёк читает его мысли и щиплет его за бок. Больно. — Мы этого не сделаем. Уже неуважительно, что мы здесь, и мы не будем заниматься сексом в грёбаном гнезде твоего кузена. — Тогда перестань это делать, — умоляет Марк и стонет, когда Донхёк слегка прижимается к нему. — Я стараюсь! Я просто злюсь из-за того, что хочу заняться с тобой сексом, но я всё ещё зол. Я не хочу ничего с тобой делать! Донхёк не отвечает, даже когда Марк мягко называет его имя. Если бы не лёгкое чувство беспокойства, усиливающее связь, можно было бы подумать, что он уже заснул. Лжец, — думает Марк. Маленький лицемерный лжец. Марк чувствует, как он тянется к ноге. Донхёк глубоко вздыхает. — Давай просто поговорим о другом, хорошо? Расскажи мне о своём кузене, который владеет секс-домиком в лесу. — Про какого из них? — Марк позволяет себе ускользнуть, а Донхёк возмущённо вскрикивает и отступает назад, постанывая, когда его член касается кожи Марка. Снаружи небо наконец начинает проясняться.

***

В доме особо нечего делать, поэтому они разговаривают приглушённым тоном, пока костёр потрескивает на заднем плане. Марк рассказывает Донхёку о Джонни, которого Донхёк смутно помнит по тому соревнованию по стрельбе из лука в Коралине, когда Донхёк занял первое место, а затем бросил вызов Марку за руку его сестры. Он рассказывает Донхёку о Тэёне, которого Донхёк никогда не встречал, но всегда так много слышал. (Тэён, которого воспитывали, чтобы он стал рыцарем, который был умным и быстрым с мечом — Тэён, который боролся, боролся и боролся с ожиданиями своей матери, Тэён, которого никогда не хватало и в то же время было слишком много. Он был следующий в очереди за наследным принцем, если и Сонмин, и Марк не представились как Альфы, за исключением того, что в конце концов именно он представился как Омега. И в течение многих лет Тэён был самым драгоценным Омегой Долины — по крайней мере, до Донхёка, пахнущего мёдом и полевыми цветами.) — Почему они ещё не женаты? Им по двадцать три года. У них уже могла быть семья. — Браки между основными семьями должны быть санкционированы Королевским домом, — объясняет Марк. — Тэён — сын самого могущественного лорда Долины, а его мать — сестра короля. Даже если он не сможет побороться за титул наследного принца, его возможный Альфа-сын сможет, особенно если отец происходит из другой могущественной семьи. Мой отец уговаривал принцессу Сайры, свою сестру, заставить его уйти в монастырь. Вот только тётя рассмеялась ему в лицо, а сейчас они даже не общаются. Донхёк мычит. — Твоя семья — отстой. А что насчёт Джонни? — Ну, так как он единственный сын лорда Гира, об отказе в разрешении ему жениться не может быть и речи. Но отец надеялся, что Джонни найдёт жену-южанку, последнюю дочь человека, у которого может быть слишком много дочерей, с небольшим приданым и ещё меньшим политическим влиянием. — И вместо этого он решил ухаживать за Тэёном. Твои кузены действительно любят лезть на рожон. Марк вздыхает. — Я не знаю, что случилось. Когда они были моложе, они действительно ненавидели друг друга, но потом инициировался Тэён, и… ну, очевидно, Джонни не мог ему противиться. Тело Донхёка рядом с ним на мгновение напрягается. — Что такое? — спрашивает Марк. — Ничего. Просто… всё сводится к этому. Он инициировался, и вдруг они полюбили друг друга. Понравился бы он ему также, если бы он не инициировался как Омега? Марк на мгновение молчит. В комнате вокруг них пахнет не только сексом, но и интимностью, тихим смехом и нежными руками. Она говорит о любви таким образом, что Марку стыдно находиться здесь. — Кто я такой, чтобы что-то говорить? Я очень близок с ними обоими, но ничего об этом не знал, пока не приехал к ним прошлой осенью. Но, насколько я могу судить, Джонни его действительно любит. Он мог бы жениться на ком-нибудь ещё, он всё ещё мог бы это сделать, но он отказывается. Либо Тэён из Сайры, либо ничего, и король дал ему ничего. И теперь у моего отца возникли разногласия с двумя своими самыми могущественными вассалами. — И ты прямо посередине, — заключает Донхёк. — Как и всегда. Донхёк мычит и переворачивается к Марку спиной. Он делает вид, что с ним всё в порядке, даже зевает и немного потягивается, но связь между ними всё ещё неудобно крутится, и этого едва хватает, чтобы Марк заметил. Но он обращает внимание, потому что с Донхёком нужно заботиться о деталях, мелочах, которые он пропускает, когда думает, что Марк слишком отвлечён, чтобы заметить. — Ты всё ещё думаешь о Тэёне, не так ли? — спрашивает он, и Донхёк пожимает плечами. — Он немного похож на меня, понимаешь? Интересно, как он к этому отнёсся, — бормочет Донхёк. — Я имею в виду, к инициации. Марк не видит его лица, но он звучит так, будто хмурится, как будто надувается, когда что-то не понимает. — Тэён… он был хорош во всём. Он мог сражаться, он был хорошим политиком, он был идеальным сыном Альфой, которого могла когда-либо желать его мать. А из-за того, что Сонмин Бета, мой отец очень беспокоился за него. Но, Тэён, он всегда выглядел… — Усталым, как будто он нёс слишком тяжёлый для него груз. Иногда он ложился на траву сада королевы с Марком, прячась от остального мира, и часами ничего не говорил. Я перезаряжаюсь, — говорил он Марку. — Я знаю, что он не хотел быть наследным принцем. Я знаю, что ему не нравились правила в Давиде, и я знаю, что он не любил сражаться. — Ему определённо не нравилось драться с Джонни, хотя они делали это довольно часто, как сыновья двух соседних лордов, которые не очень любили друг друга, и Тэён мог победить Джонни, когда хотел. — Когда он инициировался Омегой, он выглядел в основном… облегчённым. Как будто он наконец-то может быть самим собой, понимаешь? Донхёк не отвечает, даже когда Марк мягко зовёт его имя. Если бы не лёгкое чувство беспокойства, усиливающее связь, можно было бы подумать, что он уже заснул.

***

Огонь почти угас, когда Марк возвращается из леса той ночью. — Вокруг почти никого не было, — объявляет он, поднимая пару куропаток, которых держит за когти, — но я поймал нам несколько птиц. Донхёк помогает их очистить, хихикая, когда Марк явно не знает, куда девать руки. Он всё ещё хромает, но может держать равновесие достаточно, чтобы пройти по кухне и помочь Марку с едой. Он говорит Марку, что они раньше ходили в походы на Звёздной точке, одном из последних островов архипелага, Донхёк, Джено и… «И господин этого острова. Мы были друзьями.» Марк моргает, пытаясь вспомнить, кто был хозяином этого острова. Когда он это делает, он молчит. Он не хочет спрашивать о Яняне, когда Донхёк делает горькое, грустное лицо всякий раз, когда упоминается его бывший жених. Он просто призывает Донхёка съесть ещё немного, бросает ещё одно полено в огонь, проверяет температуру Донхёка, положив руку ему на лоб. — Как ты себя чувствуешь? — он спрашивает. — Немного лучше. — Хорошо, — он снова толкает Донхёка, проскальзывая вместе с ним под мехом. — У тебя температура спала, и буря закончилась. Завтра утром мы уезжаем. Донхёк мягко одобрительно бормочет, прежде чем снова повернуться. Его дыхание ровное, его тело тёплое, излишне близкое, убаюкивает Марка. Марк уже проникает в это безграничное пространство между бодрствованием и сном, когда Донхёк говорит. — Спасибо. За заботу обо мне. Ты спас мою жизнь. Марк моргает, слишком сонный и удивлённый, чтобы ответить, но прежде, чем он успевает выговорить несколько слов, Донхёк уже произносит, каждое слово твёрдо, взвешенно. — Мне очень жаль. За то, что случилось в пещере. Джисон умер бы без меня, но я думаю, было несправедливо заставлять тебя пройти через это, чувствуя мою боль через связь. И мне очень жаль, что я жаловался на это место. Я был бы мёртв без тебя… — Тебе не нужно благодарить меня, Донхёк. Это мой… Долг, — почти отвечает Марк, но вовремя останавливается. Некоторые слова сложно сказать в присутствии Донхёка. А вот Донхёк догадывается, потому что смеётся без всякого веселья. — Я знаю, что ты делаешь это только потому, что мы женаты, и это твой долг, но ты всё равно спас меня и… Марк слепо протягивает руку. Его пальцы цепляются за край рубашки Донхёка, пока не обвиваются вокруг его талии. Донхёк пытается сопротивляться, но нет места, они слишком туго запутаны в мехах, чтобы он мог избежать того, как руки Марка обвивают его грудь, губы Марка мягко касаются ткани, покрывающей его плечо. — Я знаю, что тебе не нравится, когда я это говорю, — шепчет Марк, — но ты продолжаешь сомневаться во мне и моих намерениях. Ты мне нравишься, Донхёк. Я действительно очень люблю тебя, даже когда началась эта буря, они были вынуждены остановить меня, иначе я бы попытался взобраться на гору самостоятельно, несмотря на снег, ветер и гнев богов, просто чтобы быть уверенным, что ты в порядке. Я пришёл спасти тебя и подвергал опасности других людей, и ты знаешь, о чем я думал? Что я бы не знал, что делать, если бы с тобой что-то случилось. Что ещё мне нужно сделать, чтобы ты подумал, что я искренне, от всего сердца забочусь о тебе? — Дело не в том, что я тебе не верю, — шепчет Донхёк, и его рука накрывает руку Марка, лежащую на его груди, и он понижает голос, как если бы он пересказывал секрет, — просто я не понимаю. — Тогда я объясню. — Кого ты вообще видишь во мне? Ты ненавидел меня, когда мы были моложе, ты ненавидел меня до такой степени, что отказывал мне в дружбе, даже когда я просил об этом. — В мою защиту, ты был засранцем. — Я был для тебя таким, даже после того, как мы поженились! Марк прикусывает язык. Он был. — В конце концов, — продолжает Донхёк, — всё сводится к следующему. Я инициировался Омегой, и ты внезапно нашёл меня желанным, но разве это не значит, что я тебе нравлюсь только за то, что я Омега? Он бессознательно цепляется за руки Марка, лежащие на его бедре, и Марк решает, что это не тот разговор, который он может вести со спиной Донхёка, некоторые вещи лучше говорить только ему в лицо. Он толкается, пока Донхёк не ложится на спину, и Марк садится на него верхом. — Это то, что было вчера? — он спрашивает. — С твоей стороны совершенно несправедливо думать, что Джонни влюбился в Тэёна только потому, что он был Омегой. Совершенно несправедливо с твоей стороны думать, что ты мне тоже нужен именно из-за этого. — Тогда кого ты видишь во мне? Если я тебе не нравлюсь даже за то, что я Омега, разве это не значит, что я тебе совсем не нравлюсь? Потому что я не твой кузен, Марк. Я не ждал возможности инициировать и сбежать из моей жизни в Альфа обличии, должен сказать, что я очень любил свою жизнь! И я ненавижу быть Омегой. Ненавижу течку. Я ненавижу то, как люди смотрят на меня — с жалостью или отвратительно непристойно, как будто я всего лишь кусок мяса, обёрнутый красивой лентой. Ненавижу, что все вдруг думают, что я сделан из стекла. Я ненавижу правила, что я должен принять это условие и просто довольствоваться тем, чтобы оставаться на шаг позади того тупого Альфы, который находится в одной комнате со мной, я ненавижу это делать. Я действительно не хочу этого делать! Марк слегка трясёт его. — Ты меня слышишь? — спрашивает он, отпуская, когда Донхёк наконец прекращает разглагольствовать и смотреть на него снизу вверх, в его глазах одновременно убийство и вызов. (Марк больше не хочет его целовать.) — Мне нравится, когда ты нарушаешь правила, — говорит он на одном выдохе и видит, как глаза Донхёка расширяются. — Ты мне нравишься всегда, но больше всего ты мне нравишься на рассвете, с мечом в руках. Ты мне нравишься, когда поёшь, нравишься, когда тренируешься в стрельбе из лука. Ты мне нравишься, когда ты уставший и засыпаешь перед огнём, рассказывая мне о своём доме. Нравишься, когда умничаешь, ты понятия не имеешь, насколько ты сексуален, когда ты умничаешь, смело и дерзко, мне ничего не хочется, кроме как заткнуть тебя поцелуем. Нравишься, когда шутишь надо мной, потому что ты никогда не шутил надо мной, когда мы были детьми. Ты всегда бил меня, ругал и унижал перед моим отцом, и, да, Донхёк, ты мне не нравился, совсем нет, но те части тебя, которые мне нравятся больше всего сейчас, являются частями тебя, я был самым ревностным, когда мы были детьми. Донхёк давно перестал сопротивляться. Его лицо становится багровым, румянец исчезает из-под подола сорочки, чтобы согреть его грудь, и он тяжело дышит, его тело вздымается и опускается. На этот раз он не протестует, когда Марк запутывает им пальцы. Другую он кладёт Донхёку на грудь, прямо над его сердцем, и чувствует, как оно дрожит под кожей, певчая птица в грудной клетке из костей и невысказанных слов. — Ты не идеальный Омега, — продолжает он, даже если трепещет, потому что Донхёк выглядит слишком парализованным своим удивлением, чтобы спорить. — Ты отвечаешь, сопротивляешься, тебе на всё всё равно. И ты выглядишь так красиво, завернувшись в свои шёлковые одежды, в нашем каменном дворце, ожидая, когда я вернусь домой, но мне не нужен муж, который ждёт меня дома. Я хочу, чтобы ты был здесь, рядом со мной. Я хочу… Я хочу воина, политика и сумасшедшего мальчика, который бросил бы мне вызов перед всей своей страной, просто чтобы доказать свою точку зрения. Я хочу золотого принца Южных островов, потому что я собираюсь стать королём, а сильный король заслуживает сильной пары, а ты самый сильный человек, которого я знаю, и я хочу тебя. Донхёк, кажется, просыпается от этого. Он тихонько всхлипывает и отворачивается, закрывая глаза, чтобы не смотреть на Марка, но Марк не может этого допустить, не сейчас, не сейчас, когда он голый. Донхёку нужно видеть, даже если он боится. — Посмотри на меня, — приказывает он, и в его словах нет никакой силы, кроме отчаяния быть увиденным, быть понятым, чтобы ему поверили, доверяли и любили в ответ — но Донхёк уже должен знать, что спрятаться некуда, некуда бежать. Как бы он ни был напуган, как бы Марк его не пугал. В словах Марка нет силы, потому что Марк уже однажды совершил эту ошибку и поклялся себе, что никогда больше не заставит Донхёка что-либо делать. На этот раз Донхёк подчиняется только потому, что хочет. — Я действительно хочу тебя, Донхёк, даже если в этом нет смысла, и я хочу узнать тебя получше, и я хочу… Громкий хлопок прерывает речь Марка. Кажется, что вся комната трясётся один, два, три раза. Марк замирает и смотрит вверх на вход в дом, когда снаружи доносится чей-то сдавленный голос… — Откройте эту дверь или, клянусь древними богами, я сожгу весь дом вместе с вами!