honeymouthed and full of wildflowers

Принц Долины прислоняется к балюстраде, чувствуя на лице первые порывы ночного бриза. Порывы нежные, тихие. На улице будет долгая ночь. Тихая ночь. Внутри замка будет ночь света, ночь танцев и смеха, ночь надежды. Это самая длинная ночь в году, и слуги зажигают свечи в большом зале замка — их так много, что хватит на Самую Длинную Ночь. Со своего места на нижней террасе Марк может смотреть вверх и видеть, как окна горят золотом, ярче, чем усталый свет заходящего солнца. Под его глазами снег отдает белый цвет быстро приближающейся тьме. Склоны и скалы, окружающие город, становятся оттенка индиго, бледно-синие цвета становятся все темнее и глубже, переходя в облака. Это даже приятно, умиротворённо, и все же Марк не чувствует ничего, кроме беспокойства. Стражник в бело-синем цвете Клер уже пришёл, чтобы забрать Донхёка и проводить его внутрь. Они собираются нарядить его на сегодняшний вечер, причесать непослушные кудри и укутать в бархат и шёлк для бала Самой Длинной Ночи. Марк заберет его из комнаты до того, как начнется бал. Сегодняшний зимний бал станет первым для Донхёка, и в каком-то смысле первым для Марка, потому что он впервые проведёт Самую Длинную Ночь в Клерах с семьёй своей матери. Как принц Долины, его место всегда было в Давиде, рядом с королём, особенно во время празднования Нового года. — Вот почему тебе следует остаться, — сказала Леди Гира Марку на следующий день после того, как они с Донхёком прибыли в Клеры. — У тебя может не быть другого шанса. Марк колебался. У него было слишком много дел в Робине. Он беспокоился за состояние крепости, за жителей деревни и за охотников, которых он оставил на попечение своим рыцарям, хоть он уже получил известие, что все вернулись в целости и сохранности. — Они ведь не празднуют Самую Длинную Ночь на Островах? — настаивала его тетя. После его кивка она продолжила. — Тогда ты не можешь уйти. Какой мы были бы семьёй, если бы лишили твоего бедного мальчика возможности провести её с нами? Марк вздохнул и надулся, но он действительно не хотел, чтобы Донхёк провел Самую Длинную Ночь под ветром и снегом на обратном пути в Робин. — Самая Длинная Ночь — это ночь начинаний, — сказала позже за чаем Леди Гира Донхёку. — Ночь открытых дверей. Ровно в полночь двери будут открыты, чтобы проводить старый год и встретить новый. Это довольно красивое зрелище. Тебе понравится, поверь мне. Празднование конца года в Клерах менее пышное, чем в Долине. Хозяин замка устраивает в своём доме банкет и бал, чтобы отпраздновать открытие дверей, приглашая все высшие точки города. Не все могут принять участие, но всем, кто живет в Гире, подадут горячую пищу: суп, мясо диких животных и сладкое печенье, приготовленное дворцовыми женщинами в виде хищных птиц, соколов и орлов, духов-покровителей. Клеры — и все деревни в горах также получат небольшую дань зерном, знак доверия, который будет разделён между простыми людьми от имени лорда замка. Если бы они были в Давиде, не было бы никаких открытых дверей, только огромный бал во дворце, хрустальные огни и пир, достойный короля. Марк думает, что Донхёк надел бы золото. В Робине он бы надел чёрное, единственный церемониальный наряд, который ему поспешно удалось упаковать, когда они покидали Давид посреди ночи — быстро, незаметно, прежде чем король смог бы передумать и загнать их обратно в холодную погоду, в каменные залы его дворца. Марк не знает, что будет носить Донхёк здесь. Он обдумывает эту мысль несколько мгновений, а когда поднимает взгляд, встречает неодобрительный взгляд Джонни. — Ты не услышал ни единого слова, которое я только что сказал, не так ли? Марк пожимает плечами. — Как ты думаешь, что Донхёк наденет сегодня вечером? — невинно спрашивает он. Его кузен хмурится ещё больше. — Заходи, дурак, ты простудишься. И тебе стоит беспокоиться о своей одежде, а не его. — Я беспокоюсь об обоих, — парирует Марк. — Нам нужно соответствовать. Джонни смущённо моргает, пока Марк не объясняет. — Что, если он не подойдет мне, но кому-то другому? Джонни на мгновение смотрит на него, а затем смеется прямо в лицо, не дразня, а искренне. — Боги и богини, ты такой старомодный. Теперь я понимаю, почему Донхёк не хочет иметь с тобой дело. Ты пещерный человек. Марк фыркает и ловит одежду, которую бросает в него кузен. — Носи вещи аккуратно. Они были предназначены для знакомства Тэёна с моими родителями. Марк смотрит на свёрток синей ткани, тяжёлая парча в его руках. Кажется, что каждая нить врезается в его кожу. — Я не могу это надеть, — пытается сказать он, но Джонни качает головой. — Когда я женюсь на Тэёне, а однажды это случится, ты подаришь мне один из своих симпатичных жилетов принца. Марк улыбается. Он позволяет своему двоюродному брату помочь застегнуть костюм. В Долине это обычно делает обслуживающий персонал, но в Клерах это делает семья или чья-то супруга. На Островах… он не знает и делает мысленную пометку, чтобы спросить в следующий раз, но Донхёк иногда помогал ему, когда они жили в Давиде. Джонни дёргает за шнурки, чтобы затянуть пиджак вокруг туловища Марка. Он слегка прикусывает нижнюю губу, проверяя результат. — Он отлично подходит, — комментирует он. — К счастью, мама укоротила его для твоих крошечных ножек. Он уклоняется, чтобы избежать удара Марка. — Будет ли Донхёк в синем? — спрашивает Марк, и его взгляд скользит в сторону, где находится окно. Небо тёмное, пора уходить. — Я не знаю. Я никогда не видел одежды, сшитой для Тэёна. Это должно было быть сюрпризом. Думаю, теперь это будет сюрпризом для тебя. Марк игнорирует задумчивый тон и отходит в сторону, чтобы помочь Джонни одеться. Его отец захлебнулся бы собственной кровью, если бы увидел его, наследного принца Долины, обслуживающего одного из его вассалов. Он похлопывает Джонни по бокам, чтобы тот мог немного пригнуться, а Марк разгладить складку на воротнике его рубашки. Их взгляды встречаются. — Ты подумал, что делать с Донхёком? — спрашивает Джонни, и, когда Марк вздыхает, его голос становится жёстким, как обычно, раздражённым тоном «старшего и более опытного кузена». — Тебе нужно поговорить с ним, Марк. Это не шутка. Ты не сможешь сохранить связь без последствий в таком случае. — Я хочу, — отвечает Марк. — Я собирался, но потом он заболел. А сейчас все слишком странно. У нас никогда не бывает момента для себя, и я не хочу превращать это в ещё одно шоу. Мы провели месяцы в Долине, на нас все смотрели, нам всё время говорили, что делать. Я не мог даже смотреть на него, пока кто-нибудь не высказал мне своё мнение о том, для чего нужны такие Омеги, как он. — Ты принц, Марк. Раньше ты никогда не беспокоился о том, что о тебе все говорят. — Меня не беспокоит, когда я в центре внимания, но меня беспокоит, когда он. И его это тоже беспокоит. Это одна из причин, по которой я отвёз его сюда. Вот почему я не хочу с ним сейчас разговаривать. Я бы предпочёл не объявлять о том, что случилось между нами на все королевство, если уже известно, что мы работаем над некоторыми проблемами. — Это преуменьшение. То, что сделал Донхёк… не стоит воспринимать так легко. Если бы об этом все узнали… — Вот почему я сказал только тебе, — заключает за него Марк. — Поверь мне, я знаю. Я знаю. Это Донхёк не знает. То, что он сделал… Он, похоже, не совсем осознавал последствия в тот момент. Он вспоминает Донхёка, лихорадочного и взволнованного в той холодной пещере, которая пахла его кровью, Донхёка и его слова, которые звучали как пророчество или заклинание, магия, которая не оставила следов, а лишь слегка потеплела в руках Марка. Тогда он задавался вопросом, кто мог ему рассказать, потому что Донхёк никогда не обучался вопросам Омеги, и, насколько Марк знает, Испытание Связи — это то, что принадлежит традициям Долины. Кто-то, должно быть, сказал ему, но это не объясняет, как он внезапно научился это делать. (Возможно, случайность, но случайность, которая пульсировала в руке Марка, раздутая магией.) — Вот почему тебе нужно с ним поговорить. Если бы он не был уверен в этом, возможно, он сделал бы это неправильно. Кто знает, какое колдовство он с тобой сотворил. Джонни снова начинает болтать о Марке и о том, что он так влюблён в своего мужа, что даже не спрашивает его о вещах и безрассудстве, собственности и традициях. По правде говоря, Марку всё равно. В конце концов Джено был прав. Донхёк ничего не просит, но на этот раз… на этот раз Донхёк что-то попросил у него. И Марк… он не так хорош в угадывании вещей — по крайней мере, этих вещей — но он неплохо выполняет инструкции. Может быть, поэтому вначале они изо всех сил пытались учиться. С Донхёком всегда приходилось гадать, шарить в темноте, спотыкаться снова и снова, бегать кругами, чтобы оказаться в его руках, но сейчас все ясно. Это то, чего хочет Донхёк. Это довольно большая просьба, но, какой бы ослепляющей она ни была, это свет в темноте. Такой мужчина нравится Донхёку, — думает Марк. Умный, храбрый, мудрый и сильный. Он задаётся вопросом. Он задаётся вопросом, потому что Донхёк отказался рассказывать ему что-либо после той разрушительной ночи в Давиде, последней ночи его течки. В ту ночь Донхёк действительно сказал Марку, что любит его — любил его. (И Марк не понимает, потому что он ещё не был умным, храбрым, мудрым и сильным, он не был королём. Так как же Донхёку понравился такой человек, как он? Почему? Что он увидел в нём? И есть так много вопросов, на которые не хватает ответов. Испытание Связи, тем не менее, это ответ. Загадочный, противоречивый и неясный, но это ответ, и Марк цепляется за него. Он отказывается сдаваться.) Во дворце уже воцарилась тьма. Джонни вытаскивает Марка на улицу, засовывает лепестки горного цветка в карман, чтобы они распространяли свежий аромат. — Давай. Давай проведём тебя в твою старую комнату, чтобы ты смог соблазнить своего принца-ведьму сказать тебе правду, — шепчет он. — Для того, кто так много говорит о колдовстве, — говорит ему Марк, пока они идут по коридору, — ты затыкаешься довольно быстро, как только он на тебя смотрит. Кончики ушей Джонни розовеют, когда он громко смеётся, пытаясь скрыть смущение. — Он милый, это правда. И умный. И в последний раз, когда я видел его, он унизил меня честно, так что я мог быть немного напуган. Но не волнуйся, кузен, если он заставит тебя страдать, я все равно вызову его на первую кровавую дуэль. — Только первая кровь? — Марк скулит, глаза светятся миртом. — Неужели я так мало стою? — Дело не в том, что ты ничего не стоишь, просто если я когда-нибудь пролью больше крови, чем первая, мне тоже придётся драться с тобой, потому что ты бросишься защищать его, не так ли? Марк громко смеётся над этим, безудержно и свободно, и так, что стражник у двери улыбается ему в ответ, как если бы он услышал их общую шутку. — О, Джонни, если честно, единственная причина для меня встать между вами двумя — это защитить тебя от него. — Он так хорош? — Невероятно. — Я не думаю, что он так хорош. Я думаю, ты просто поражен, — говорит Джонни. Он останавливается перед лестницей. На темный камень расстелен синий ковер. Свечи светят на перилах, ведущие в комнату, которая принадлежала матери Марка, а затем — к Марку, а теперь это комната Донхёка. Марк делает первые три шага, прежде чем повернуться назад. — Наверное, да. И, вероятно, нет. Тем не менее, он победит. Вот что делает Донхёк. Он побеждает. Джонни кланяется ему. — Я думаю, что на этот раз вы выиграете, Ваше Высочество. Давай, получи свой приз.

***

Марк стучит дважды, его руки влажные, а грудь напрягается, потому что он знает, каким красивым может быть Донхёк, когда он этого хочет. Глаза Донхёка светятся. Кто-то это сделал. Донхёку не разрешается носить сильный макияж в Долине — он женат, — но кто-то посмотрел на его лицо и подумал, что он недостаточно ярок, как обычно. Куртка из бархата, простёганная хрустальными бусинами, тёмно-синего цвета, точно так же, как лента, которая связывает вьющиеся волосы у него на затылке. Остальное белое: белая рубашка, белые брюки и длинная белая накидка с вышитыми изображениями богинь ветра, дующих своим ледяным дыханием в горы. И это не часть оригинального наряда, это одежда, которую Марк унаследовал от своей матери, одежду, которую должна была носить его тетя. Она хранила её для него, распаковала только для того, чтобы Донхёк мог её носить. Белый для снега, синий для бескрайнего неба, цвета Клеров. Те же цвета, в которые одет Марк. Марк предлагает Донхёку руку. У него перехватывает дыхание. Он помнит ещё один бал, другой город, ещё одну толпу, которую нужно очаровать. Прямо перед уходом Марка, прямо перед течкой Донхёка, прежде чем всё изменилось. Он помнит, как легко Донхёк покорил толпу, а также Марка. Он уверен, что сегодня он сделает то же самое. На Донхёке нет перчаток, и его рука теплая в руке Марка. Он кажется далеким, как будто не важно, насколько близко он к Марку, он все ещё в тысяче миль, и Марк сжимает его руку, пытаясь притянуть ближе. Он понимает, по тому, как пальцы Донхёка инстинктивно сжимаются вокруг его собственных, что, несмотря на внешность, Донхёк чувствует себя довольно застенчиво. — Я не смогу танцевать, — бормочет Донхёк. — Моя нога все ещё… — Всё нормально. Для меня нормально. Это не Долина, тебе не нужно… тебе не нужно ничего делать или кого-то впечатлять. Нам даже не нужно оставаться на всё это время, если ты почувствуешь усталость. Просто будь собой и получай удовольствие. Моя тётя не обрадуется, если ты не повеселишься. Донхёк почти улыбается. — Тебе легко сказать. Они уже любят тебя. — Он глубоко вздыхает. — Они довольно устрашающие, ваши горцы. — Я чувствую, что ты их ещё больше пугаешь. После сегодняшнего вечера о тебе могут написать баллады. Донхёк бросает на него неубедительный взгляд, как бы спрашивая, такой ли я особенный? — Ты потрясающий, — отвечает Марк, и этого кажется достаточно, чтобы развеять беспокойство Донхёка. — Тогда вперёд, Принц Клеров, — говорит он, используя титул, которым люди с презрением называли Марка, когда он был ребёнком. Принц Клеров. Это звучит как комплимент, исходящий из уст Донхёка; слова такие же золотые, как он сам, бесконечно слаще, чем то, как он когда-либо называл Марка Принцем Долины.

***

Когда они входят, нет никого, кто бы не смотрел на принца Островов, на этого мальчика, который прибыл с другой стороны света. Все смотрят на Донхёка, кроме Марка, который может только смотреть вперёд, осторожно ведя своего мужа вниз по лестнице, где они кланяются перед хозяевами. Когда он, наконец, осмеливается повернуться и снова взглянуть на своего мужа, это не в лицо Донхёка, а в его грудь. Лента спереди его рубашки немного изогнута, а пиджак слишком свободно ложится на плечи. «Донхёк должен его закрепить» — думает Марк. «Тогда он идеально подошел бы» — и его руки дёргались от необходимости сделать это самостоятельно. — Я принесу тебе что-нибудь выпить, — бормочет он, когда потребность прикоснуться к Донхёку угрожает разрушить его решимость, и он ускользает, прежде чем успевает сделать что-то жалкое, например начать заикаться. Пальцы Донхёка не сжимаются вокруг его, чтобы удержать, но они следят за рукой Марка, пока им не придется расстаться с ней. Он не смотрит на Марка, и, может быть, это к лучшему. (Марк не уверен, как он хочет, чтобы Донхёк смотрел на него сегодня вечером. Ценно то, что Донхёк здесь, в доме его семьи, в доме, где родилась его мать, где она выросла — среди этих залов, этих холодных коридоров, заполненных сквозняком, льдом и любовью. Это драгоценно и опасно. Это как обнажить свою душу и воспоминания, показать Донхёку всё, что дорого ему. Всё это доверие делает Донхёка настороженным и нерешительным). Марк идет к столу в дальнем конце комнаты, прямо под одним из больших окон. Он наливает себе вина, дышит. С этого места он прекрасно видит, как его муж поворачивается, чтобы поприветствовать одного из генералов, дислоцированных на Клерах. Белая накидка кружится вокруг Донхёка, следуя по его стопам, как фата. В мягком, приглушенном свете бального зала в крепости Гир он выглядит так, будто только что вышел из книги сказок. — У него внешность принца, — сказал отец Джонни Марку всего несколько дней назад. — Может быть, даже взгляд короля. — Это хорошо или плохо? — спросил Марк. — Зависит от того, — лорд Гира окинул Марка глубоким расчётливым взглядом, — Идёт он позади вас или впереди. Что, если он пойдёт рядом со мной? — задается вопросом Марк. Он заставит меня выглядеть хуже? Кто-то такой блестящий, рождённый, чтобы править, благословлённый богами, достаточно ли я хорош, чтобы идти рядом с этим мальчиком? В конце концов, все влюбляются в Донхёка с Южных островов. Марк думает о Чону, который был готов быть изгнанным из-за Донхёка. Он думает о Джонни и о том, как он был мгновенно очарован всего несколькими словами и улыбкой. Он думает о себе: о себе, который всегда слушал, всегда подчинялся, никогда не задавал вопросов, впервые выступил против своего отца, кажется, навсегда, не потому, что Донхёк спросил его, а потому, что Донхёк этого заслужил — он заслуживает того, кто готов встать за него. Все сводится к этому. У Донхёка есть сила двигать людьми, и он не использует её, чтобы маневрировать ими, как пешками, он даёт людям выбор. Это тонкость, может быть, своего рода деликатная тонкость, не сила, которую нужно поддерживать тяжёлой сталью оружия или еще более тяжёлым золотом короны. Он светлый и воздушный, сплошной гордости, праведностью и бесстыдной красотой. Это так, как Донхёк сейчас смотрит вверх и встречает взгляд Марка с другого конца комнаты, заставляя музыку останавливаться, а свет вокруг них смягчиться, так что остальной мир уносится прочь. И он поднимает голову вверх, грациозный, величественный, выглядит потусторонним и бессмертным, как будто ему достаточно моргнуть, чтобы иметь возможность читать мысли Марка — сквозь все его неуверенные недостатки, сквозь тьму, которая гноится и углубляется, становится кислой и ревнивой от яркого света Донхёка. Донхёк смотрит на него так, будто он может увидеть его всего одним взглядом, как будто он может удержать всю сущность Марка в своих руках, если бы захотел. И вместо того, чтобы использовать эту силу, чтобы сбить Марка, Донхёк поднимает его вверх, вверх, вверх, пока они не будут на одной высоте. Пока он не сможет взглянуть Марку в глаза и сказать ему: «Хватит себя унижать. Если ты думаешь, что мне тебя мало, то будь лучше. Будь лучше». Это то, что он сделал в пещере, когда потребовал Марка стать лучше с помощью собственного жадного, необоснованного Испытания Связи. И Джонни прав, они должны об этом поговорить, но каждый инстинкт Марка подсказывает ему, что он держит в руках что-то хрупкое, что-то, что сломается, если он слишком сильно, неосторожно встряхнет. Он такой хрупкий, такой драгоценный, такой острый, все ещё сделанный из стекла, этот королевский муж Марка. — Разве вы не собираетесь танцевать, Ваше Высочество? Марк отгоняет свои предательские мысли. Девушка, которая только что заговорила, — молодая женщина Омега, дочь важного мастера Гильдии Торговцев. Этот человек не принадлежит к королевской семье, и его дочь не должна даже разговаривать с наследным принцем, но королевская семья никогда не имела значения для Клеров, и она достаточно храбра, чтобы спросить об этом. У неё, вероятно, есть мужчина в толпе, она хочет вызвать ревность, танцуя с принцем. Она кокетливо, но честно хлопает своими ресницами, и Марк почти соглашается. Но его взгляд внезапно падает на подол плаща Донхёка, на то, как бисер улавливает свет свечей и отражает его в радужных каплях по комнате. — Извини, мой муж сегодня не танцует, — отвечает он в конце, — и мой первый танец может быть только с ним. Девушка надувается, и Марк встречает взгляд Донхёка с другого конца комнаты. Он выглядит немного потерянным в одиночестве. Минутку, я иду, — пытается передать он. — Как жаль, что принц-консорт плохо себя чувствует. Я надеялась станцевать сегодня с двумя принцами, а у меня нет ни одного. Какая бессовестная дама. — Не грустите, миледи. Даже если бы принц-консорт чувствовал себя хорошо, — отвечает он, стараясь сохранить серьёзный вид и не смеяться ей в лицо, — Я бы, наверное, просто танцевал с ним всю ночь. Тут она понимает, что её дразнят, и уходит, быстро поклонившись. Марк решает вернуться с обещанным элем, но другая девушка загоняет его в угол, прося станцевать. А потом ещё и ещё. Он болтает с некоторыми из девочек и их матерями, любезно отклоняя их приглашения и умоляюще глядя на тётю, пока она мягко не отправит их куда-нибудь ещё. Именно тогда глава одного из местных племён приближается к нему, обмениваясь любезностями и расспрашивая о короле и просьбах о провизии приграничных земель. Затем за ним идёт капитан армии, богатый мелкий лорд, менестрель, просящий у князя благословения. — Извините, мне нужно найти мужа, если вы можете меня извинить. Марк вежливо пытается их обвести, но начало бала заглушает любой другой шум. Его глаза осматривают комнату в поисках Донхёка и его золотых кудрей, сужаясь и хмурясь, когда они, наконец, находят его. Донхек больше не одинок. Он стоит в стороне и разговаривает с Джонни. Он наклоняется немного ближе, чтобы услышать что-то, что Джонни говорит ему мягким приглушённым тоном. Его глаза внезапно встречаются с Марком, в них вспыхивает беспокойство, и Марк чувствует, как в его груди закипает гнев, потому что он сказал Джонни, что может справиться с этим сам, не так ли? Последнее, что ему нужно, — это властный родственник, тыкающий в гнездо их проблем. Джонни хочет сказать, что всё в порядке, но если Марк чему-то научился в Давиде, то ничего хорошего не выйдет, если кто-то встанет между ним и Донхёком. Поэтому он шагает через бальный зал, почти наезжая на кружащуюся пару, и хватает Донхёка за руку, уводя его прочь. — Эй, мы ещё не закончили, — пытается сказать Джонни, но Марк игнорирует его и смотрит на Донхёка. — Потанцуй со мной, — шепчет он своему мужу, и Донхёк позволяет себя потянуть, легко следуя за Марком, приподняв бровь в ответ на предложение. — Ты знаешь, я не могу танцевать. Моя нога болит. — Как бы то ни было, тогда сядь со мной и послушай музыку. Не разговаривай с моим кузеном. Больше никогда не разговаривай с ним. Он не имеет права так вмешиваться. Донхёк немного покачивается, и Марк понимает, что у него, должно быть, болит нога, и заставляет его сесть на один из мягких диванов под одним из окон. Он до сих пор не отпускает руки и не планирует этого. Это всё равно что держать в руках небольшую певчую птичку. Пульс Донхёка под его пальцами нервно трепещет. — Не сердись на Джонни, — говорит Донхёк. — Он не угрожал мне или что-то в этом роде, у него были только несколько вопросов о брачных обычаях на Островах. Он хочет убедиться, что я обращаюсь с тобой правильно. — Это не его дело — спрашивать, когда я просил не делать этого. Ни во время бала, ни сейчас. — Ни когда так много людей вокруг. Ни тогда, когда это должны решать только Марк и Марк. — Он просто очень заботится о тебе. Он боится, что я разобью твоё мягкое сердечко. Марк усмехается. — Довольно поздно. Разве ты уже не сделал этого? Интенсивность и тон голоса Донхёка не меняются, но почему-то его ответ звучит резче в ушах Марка. — Я делал. И довольно часто. Хотя ты не выглядишь слишком убитым горем. — Как я могу, если ты всегда собираешь его обратно? Он не хотел этого говорить, но он сказал, и теперь он не может забрать слова обратно. Донхёк смотрит вверх, но они слишком близко. Его нос упирается в нос Марка. Вокруг кто-то смеётся, кто-то аплодирует, кто-то играет на скрипке в каменном зале Крепости Гир. Кто-то, вероятно, смотрит на них, и Марк хочет поцеловать Донхёка настолько сильно, чтобы эти бесстыдные люди почувствовали, что они вторгаются — они всегда так делают. Он хочет поцеловать Донхёка так, чтобы люди говорили об этом в рыночный день, о ценах на лук и картофель, а молодые девушки вздыхали, падали в обморок и раскачивали свои корзины по дороге домой, гадая, когда они тоже найдут кого-то, кто будет их так целовать. — Ты помнишь, что означает Самая Длинная Ночь? — спрашивает он себе под нос, почти на губах Донхёка. Брови Донхёка слегка хмурятся, а затем расслабляются. — Начинания, — отвечает он. — Возрождение. Надежда. Прощение. Глаза Донхёка сужаются, но он не отступает. Он никогда не отступает. — Я рад, что мы здесь, — продолжает Марк. — Я рад, что ты здесь, со мной. Колокол скоро прозвенит полночь, и большие ворота зала уже широко распахиваются, чтобы время ускользнуло, чтобы Самая Длинная Ночь пришла и ушла, чтобы зима посетила залы, как желанный гость, чтобы она могла закончить свое путешествие и оставить дверь открытой для весны. «Новое начало», — думает Марк, и его взгляд не может оторваться от губ Донхёка. Его взгляд достаточно тяжёл, чтобы заставить Донхёка покраснеть. Румянец слабый, почти незаметный на его коже. Марк видит, как он глотает, он видит, как он моргает. У Донхёка короткие ресницы, густые и тёмные, темнее, чем его волосы, и его губы дрожат, и его рука касается Марка, не задерживаясь. Вот тогда музыка резко останавливается, и каждая пара на полу расстается с поклоном. Донхёк тоже дёргается, момент между ними испорчен и потерян, как раз в тот момент, когда звон бронзового колокола за пределами замка начинает звучать в конце года. Десять, одиннадцать, двенадцать звонков, и как только все начинают аплодировать и праздновать, Донхёк поднимает глаза и говорит только для того, чтобы Марк слушал. — Я думаю, — говорит он шёпотом, — Думаю, я должен тебе кое-что объяснить.