honeymouthed and full of wildflowers

Солнце светит утром, когда они уезжают из Клеров. Лорд Гира приводит Донхёку лошадь, шубу из белого саблевидного меха, самый ценный подарок от Леди Гира, и Донхёк получает объятия от Джонни. Всё это кажется ему слишком огромным подарком, особенно объятия. Донхёк почти исчезает в медвежьих объятиях Джонни. При расставании они обмениваются парой слов, возможно, Донхёк улыбается. Марк пытается не смотреть в глаза, но когда Джонни оборачивается и ухмыляется, он понимает, что его поймали с поличным. Он смотрит вниз, внезапно очень заинтересовавшись золотой гривой горного коня, которого он позаимствовал у конюшни своего дяди. Его жеребцу придётся остаться в Гире до весны, когда будет легче вернуться в Долину без всякого снега. От своего двоюродного брата Марк получает не объятия, а удар кулаком по спине, улыбку и несколько слов шёпотом. — Мне нравится этот парень. Держи его подальше от своего отца. И отдай ему лук, который я подарил. Это спокойный отъезд, без гудков, без барабанов, потому что любой звук может спровоцировать новый снежный оползень. Здесь тихо, но ярко-белые горы отражают голубизну неба, и это делает их похожими на хрусталь, готовый разлететься на части с серебристым звоном. Разведчик идёт впереди небольшой группы, и Марк в последний раз поворачивается к Гиру: его глаза взбираются вверх по склону горы, пока не достигают вершины. Ему не нужно смотреть, чтобы знать, что Донхёк делает то же самое, бросая вызов вершине горы, двери в небеса, где ни один островитянин никогда не был. Марк хотел отвести его туда, подарить ему весь мир, насколько хватит его взора. Он может только надеяться, что появится ещё один шанс, что однажды они с Донхёком смогут вернуться на вершину мира, которой принадлежат короли и боги, которая принадлежит Донхёку. Солнечный свет обжигает глаза Марка, наказывая его за то, что он слишком долго смотрит на небо. Он моргает - разноцветные искры на его закрытых веках - и он поворачивается к Гиру спиной. Они едут весь день, пока не достигают одного из убежищ, затем ждут утра и на следующий день снова едут. Когда погода становится слишком плохой для продолжения пути, они разбивают лагерь и выжидают, понимая, что доберутся до следующего убежища только ночью. И все по-новой. На рассвете четвёртого дня они наконец-то видят далеко-далеко, в долине, толстые, громоздкие врата Робина. С их отъезда прошло почти четыре дня. Донхёк не сказал Марку ни слова за всё время путешествия.

***

Несмотря на худшие опасения Марка, Робин всё ещё стоит, и несколько рассеянных облаков в небе отбрасывают резкие тени на толстые башни и угловатые суровые выступы внешних стен. На вершине башни в порыве ветра развевается одинокий флаг. Марк с трудом различает его цвета: серебряная башня, стоящая между двумя зелёными горами, вестник королевской семьи Долины. Марк позволяет себе дышать. Крепость всё ещё некрасива, всё ещё разрушена, а теперь даже наполовину засыпана снегом, но пока ещё цела. А флаг означает только одно - все они вернулись. Об этом Марк попросил Хендери, руководившего группой охотников. «Если вы вернётесь, пожалуйста, поднимите флаг». И они это сделали. Они это сделали. Он спешит к замку, как раз тогда, когда за стенами раздаётся рожок, и им открывается дверь. Хендери оказывается на Марке в тот момент, когда он слезает с лошади, и Марк не знает, обнимает он его или пытается прижать к земле. — Ты засранец, — шепчет Хендери в шею Марка, достаточно тихо, чтобы никто другой не услышал, как он оскорбляет наследного принца. — Ты, тупой засранец, где ты, чёрт возьми, был? Прошли две грёбаные недели! — Разве ты не получил моё послание? — отвечает Марк, пытаясь вырваться из удушающей хватки своего заместителя. — Джонни сказал, что послал кого-то сказать вам, что мы были в безопасности. — Посланник прибыл сюда на прошлой неделе, — говорит Хонвон, выходя из холла, — но к тому времени я уже обыскал всю гору в поисках тебя. — Мы задержались, — объясняет Марк. По мере того как он говорит, появляется всё больше и больше людей. Некоторые жители деревни выглядывают из окон складских помещений во дворе, где они, вероятно, живут сейчас, потеряв свои дома. — Моя тётя хотела, чтобы мы остались на Самую Долгую ночь. — Ах, я должен был догадаться, — говорит Хендери, — Мы переживали до смерти, а вы там праздновали и наслаждались хорошей едой Клеров. Я понимаю, какого это. Марк издаёт звук протеста, готовый защищаться, но прежде чем он начинает говорить, мимо него пробегает маленькая тёмная вспышка с криком: «Милорд, вы живы!» Маленький охотник Джисон останавливается перед Донхёком и нерешительно смотрит вверх. Донхёк улыбается ему. — Конечно, я жив, за кого вы меня принимаете? — Вас укусил медведь! Донхёк усмехается. — Укус акулы был бы намного хуже. Постепенно другие охотники начинают заполнять поляну, нерешительно кланяясь Марку и ещё более нерешительно шаркая к Донхёку, чтобы спросить, как он себя чувствует. Он неловко пожимает плечами, сидя на лошади. Он определённо выглядит слишком маленьким как для лошади, так и для толстой шкуры, обволакивающей его, как кокон, но в свою защиту, Джонни — один из немногих людей, которые не выглядят карликами по сравнению с гигантскими лошадьми Клеров. — Как принц? — спрашивает Хонвон у Марка под его голос. — Ты следовал моим инструкциям? Марк кивает. — У него поднялась температура прямо перед тем, как нас нашёл Джонни. Его нога всё ещё болит, но инфекция прошла, и врач Гира сказал, что мы можем надеяться на полное выздоровление. Он осторожно оглядывается на конюшни, гадая, не вызвать ли ему конюха, чтобы тот помог Донхёку спуститься. Должно быть, ему плохо после трёх дней езды и сна в убежищах по дороге вниз с горы. — Шрам останется, — размышляет Хонвон, глядя на Донхёка. — Как жаль. Марк не отвечает. Хонвон никогда не видел Донхёка голым и никогда не увидит, но Марк видел, и он знает, что у Донхёка уже много шрамов, вероятно, намного больше, чем у любого другого Омеги Долины. Истории появлений некоторых из них он уже узнаёт: инцидент во время тренировки, когда Донхёк был сброшен с обрыва предательской волной; когда он был в пещерах с Донсун; и тот, который действительно был от укуса небольшой акулы, схватившей его. О других Марк не спрашивал, а Донхёк не рассказывал. (Есть три, глубоко врезанные в его грудь, о которых Донхёк никогда не говорит. Ни одного не видно, но Марк из них оставил как минимум два.) — Шрамы — это хорошо, — комментирует Хендери, обнимая Хонвона за спину. — Они свидетельствуют о мужестве своего владельца. — Для рыцарей, а не для Омеги. Хендери гладит Хонвона по спине, после отпуская его. — Что ж, тогда нам повезло, что наш наследный принц любит рыцарей так же сильно, как и Омег. И ему посчастливилось обзавестись партнёром, который является и тем и другим. Я уверен, что он не возражает насчёт шрама. Марк тупо кивает, но Донхёк выбирает этот момент, чтобы устать ждать, и решает самостоятельно слезть с лошади. Марк не мог не сделать несколько шагов к нему, протягивая руку — это всего лишь инстинктивный жест, его Омега ранен, и он должен ему помочь — но Донхёк игнорирует это и прыгает вниз. Он морщится, когда касается земли: боль взрывается в его ноге через связь, заставляя и Марка корчиться вместе с ним. Весь двор замолкает, когда Донхёк смотрит прямо перед собой, отказываясь встречаться взглядом с Марком, проходит мимо его всё ещё протянутой руки и хромает ко входу в замок. — Что ж, похоже, тебе есть о чём нам рассказать, — говорит Хендери. — Заходи, давай принесём тебе что-нибудь поесть, и тогда ты сможешь излить душу своим дорогим друзьям.

***

— Итак, любовь всей твоей жизни, единственный мужчина на континенте, которому когда-либо удавалось расшевелить твой бесполезный член и жалкое чувство гордости, предложил провести твой гон вместе с ним. И ты ему отказал. Почему, дорогая Богиня? Марк вздыхает и устало потирает виски. Путешествие истощило его и Донхёка. Он просто хочет умыться и поспать несколько дней, но у него ещё так много дел. Нужно проверить состояние основного строения крепости и посмотреть, не грозит ли им опасность обрушения потолка, а затем прочесть письма, полученные из Давида и Сайры, поговорить с кузнецом о будущем деревни, и, возможно, вызвать Убина и обсудить оставшиеся припасы и будущие охоты. О, и найти способ извиниться перед Донхёком. — Я и не ожидал, что ты поймёшь, — бормочет он, преследуя прибывающую мигрень в крошечном и очень болезненном уголке своего разума, потому что у него также нет времени на мигрень. Хендери качает головой. — Ты прав, я нет. Я действительно не понимаю. Мы можем попросить Юкхея приехать? Может ли кто-нибудь отправить посыльного в Давид за Юкхеем? Я не могу справиться с этим в одиночку. — Мы тоже здесь, если что, — мягко говорит Сяо. — Ну, ты не можешь помочь. Ты бета, а Хонвон девственник. — Хонвон даже не поднимает глаз от книги, но Марк видит, как краснеют кончики его ушей. — А ты Альфа, воспитанный восемью Омегами, Куньхан, — говорит Дэцзюнь, возможно, с ноткой мести в голосе, — Так что перестань вести себя так, будто ты знаешь больше нас. — Хорошо, милый, ты выиграл. Мы все одинаково неспособны справиться с глупостью Марка. Юкхей — единственный в мире, кто, вероятно, может. — Я не понимаю, — спрашивает Дэцзюнь Марка, прямо игнорируя Хендери и его напыщенную речь, — Почему он даже подумал о том, чтобы спросить тебя. Он уже несколько месяцев ненавидит тебя… — И это, кстати, напоминает мне о том, что ты до сих пор не рассказал нам, что произошло между вами двумя, — вмешивается Хендери, но Марк качает головой. — Мы не об этом говорим сейчас. Я говорил вам бесчисленное количество раз. Донхёк не хочет делиться этим, и я уважаю его решение. — Хорошо, тогда вычеркни это, — продолжает Дэцзюнь, — Но мы все знаем, что он давно злился на тебя. И насколько я помню из инцидента с лавиной, вы двое даже поссорились в пещере. Так зачем ему… — Мы вроде как поговорили, — отвечает Марк. — В Клерах. Мы вроде как поговорили, и всё было нормально. Знаешь, Самая Длинная Ночь и всё такое. Это действительно было хорошее время для важного разговора. Всё было прекрасно. — Так вы со всем разобрались? — спрашивает Сяо, и Марк кивает. — А потом он попросил тебя провести с ним следующий гон? — Марк снова кивает. — И ты сказал… нет? — Но почему? — вопит Хендери. — Я не понимаю тебя, я правда не понимаю, Марк. Марк прислоняется головой к столу. Хендери прав, они действительно могли бы попросить совета у Юкхея прямо сейчас. Каким-то образом он единственный, кто может пробиться сквозь затуманенную голову Марка и уловить мысли, прячущиеся в его беспорядке, как гром среди туч бури. — Я просто… у меня действительно нет того контроля, который я обычно имею над собой… Я не думаю таким же образом, я не веду себя также. Как будто я совсем другой человек. И я боюсь сделать что-то, что ему не нравится или… — Я думаю, что принц Донхёк более чем способен остановить тебя, если ему что-то не понравится, — мягко говорит Сяо. — И насколько я могу судить, он делает это довольно часто. — Но что, если я не остановлюсь? Что, если я слишком уйду, чтобы слушать? Ты не понимаешь, это как… с Донхёком это всегда похоже на хождение по канату над грёбаной пропастью во время сердечного приступа. С ним сложно найти общий язык, когда я — это я. Боюсь представить, что может случиться во время гона. После слов Марка следует несколько минут молчания. Удивительно, что следующим раздаётся голос не Сяо, лучше всех знающего Донхёка, а последние месяцы, с тех пор как они ушли в Робин, приходящегося ему охранником; не Хендери, являющегося самым самоуверенным из всех, а Хонвона, имеющего дар одновременно говорить очень мало и слишком много. — Он сказал, что хочет это сделать, — говорит Хонвон, глядя на Марка, — Не так ли? Марк колеблется, прежде чем ответить. — Он был тем, кто предложил. Так что, думаю, да. — И ты отвёрг его. Это был не самый правильный ответ для человека, который попросил доверия. — Я не доверяю себе, а не ему! — Но он тебе доверяет. Он доверил тебе свою течку. — Это не то же самое, — возражает Марк, — У него просто не было выбора. Хонвон сначала было открывает рот, но после закрывает и качает головой. Он смотрит на Хендери, молча прося о помощи. — Ты прав. У него, вероятно, не было выбора, — говорит Хендери, — Но он всё же решил тебе довериться. Он женился на тебе, и он позволил тебе помочь ему с течкой. И я не знаю, что произошло между вами двумя, но он пошёл с тобой в Робин, в самую ветхую кучу камней в Долине. Он оберегал тебя. Этот мальчик бесчисленное количество раз доказывал, что доверяет тебе. И он хочет провести с тобой твой гон, потому что хочет тебе помочь. — Но что, если всё не так? — Дорогая Богиня, Марк, он Омега, а не ребёнок. Он знает, что такое гон. Его растили альфой, не так ли? Он знает, что ты не контролируешь ситуацию. Он знает. И он всё равно сказал, что хочет это сделать. Марк откидывается на стул и жмурится. — Послушайте, Ваше Высочество, — говорит Хендери, называя Марка королевским титулом, но при этом это говоря так, словно пытаясь внушить здравый смысл плаксивому ребёнку. — Я понимаю, гон — это что-то грязное. У меня всегда возникает странная тяга во время него, и моему партнёру потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому… — Много времени, дорогая Богиня, — бормочет Сяо, и Хендери бросает на него преданный и оскорблённый взгляд, и Хонвон начинает кашлять. Марку требуется мгновение, чтобы понять. — Нам не нужно было знать подробности, но спасибо за ваш вклад. Хендери смотрит на Сяо и снова поворачивается к Марку. — Я пытаюсь сказать, что у тебя есть право чувствовать себя комфортно во время гона. И если ты не чувствуешь себя комфортно с Донхёком, потому что боишься потерять контроль, что ж, это очень даже справедливо. Но ты также должен помнить, что ты был первым человеком, с которым он провёл течку. Он был очень уязвим и не контролировал себя всё это время, а также, вероятно, был очень напуган, но он доверял тебе. И ты заботился о нём. Теперь он просит тебя довериться ему. Я думаю, тебе следует ему позволить. О, Марк хочет его. Провести свой гон в одиночестве — это кошмар, но причинить боль Донхёку? Он не знает, оправятся ли их отношения от этого; он не знает, оправятся ли они от этого. Когда он говорит об этом, Сяо качает головой. — Вашим отношениям вредит не отсутствие гона, а тот факт, что твой партнёр постоянно чувствует, что ты недостаточно доверяешь ему. Видишь ли, это нечестно по отношению к нему. Марк кивает. В этом есть смысл, даже если он не хочет этого признавать. Если это имеет смысл, ему придётся поговорить об этом с Донхёком и дать некоторые объяснения по поводу его собственных чувств. В чём Марк никогда не был хорош. — Чёрт, — бормочет он. — Мне действительно нужно поговорить с ним, не так ли? Хендери на мгновение перестаёт расхаживать по комнате, чтобы взглянуть на Марка долгим пытливым взглядом. — Подожди, ты ему всё это рассказал? — Что? — То, что ты сказал нам. Та часть, где ты признаешь, что беспокоишься о том, что причинишь ему боль, и чувствуешь дискомфорт из-за потери контроля… Ты сказал ему об этом? Или ты его без причины отверг? Есть несколько минут тишины, во время которых Марк физически чувствует, как сжимается. Хендери качает головой. — Богиня, дорогая, я бы убил тебя. Клянусь, твой муж — святой.

***

Больше всего во дворце кроме матери и лучшего друга Марку не хватает горячей воды. В Давиде вода нагревается в большой печи под дворцом и пускается по замку по сложной системе труб, которые проходят в стенах, как вены, через плоть. В Робине воду вешают над огнём в больших медных тазах, а затем используют непосредственно перед тем, как холод обрушится на пар, поднимающийся с поверхности. В королевских покоях только одна фарфоровая ванна, и Марк галантно позволил Донхёку принять её, учитывая его склонность к принятию длительных ванн. Он использует маленькую ванну, достаточно большую, чтобы стоять в ней, не создавая беспорядка, но недостаточно, чтобы лечь в неё и просто погрузиться в свои мысли. Это означает, что его собственное мытьё должно быть быстрым и эффективным, не более чем брызгами воды на голову, чтобы быстро смыть мыло с его волос и спины. Это также означает, что он не может сделать это самостоятельно и ему нужна помощь, о которой Марк никогда не хотел просить. Сегодня Сочжон, одна из бет-помощниц, которых они привезли из Давида, несёт чашу и медленно поливает на голову Марка воду. Она не в первый раз делает что-то подобное с тех пор, как Марк приехал в Робин, но неловкость между ними нисколько не уменьшилась. Ей никогда не приходилось делать это в Давиде — это часть обязанностей обслуживающего персонала, но Марк всегда был слишком чопорным, чтобы просить одну из девушек, которые на него работают, стоять там, пока он голый — и ей явно не нравится делать это сейчас. Марку тоже не нравится, когда ей приходится этим заниматься, но он устал и грязен, и всё, что он хочет, — это умыться, так что теперь она единственная, кто может ему помочь. Он не привёл с собой много слуг из Давида. Он тщательно отбирал тех, кто связан с его матерью и у которых будет малейший стимул шпионить за ним от имени короля. — Ты можешь идти, — говорит Марк девушке с протяжным вздохом, когда понимает, насколько ей некомфортно. — Я закончу сам. Сочжон замирает, но не уходит. Они с Марком почти ровесники. Они вроде как росли вместе, в одном дворце, всегда вокруг друг друга, но не вместе, никогда вместе. Она помогала ему последние три года, убирала его комнату, складывала одежду и приносила еду в его комнату под руководством главы персонала наследного принца, но они не были рядом. Однако сегодня она уже близко, достаточно близко, чтобы Марк мог почувствовать запах масла шиповника на её волосах, когда она наклоняется, чтобы в последний раз вылить воду ему на затылок. Она плещется по жёстким линиям его спины, стекая к пояснице. Он не видит её, но знает, что она ёрзает. — Что такое? — спрашивает он. — Ваше Высочество, я прошу прощения за то, что перешла границы. — Что случилось, Сочжон? Она колеблется. — Ваш гон приближается. Раньше, чем обычно. Мне подготовить вашу комнату? Ох. — Ты… ты чувствуешь запах? - спрашивает он. Марк даже не осознавал. Он думал, что будет больше времени. — Перед купальней пахло сильнее. Думаю, ещё, может быть, около недели, но… Обычно об этом заботится леди Чон, но её здесь нет, а я единственная, кто когда-либо помогала ей среди девушек. Но Суён всё равно лучше меня, поэтому мы не знаем, кого поставить за главного. Оцепенение Марка растворяется в насмешке, и это только начало смеха. Леди Чон — глава помощников наследного принца, но из-за преклонного возраста она осталась в Давиде, так что, конечно, теперь горничные должны бороться между собой за старшинство. Марк хочет биться головой об стену. Проблема. — Никто из вас не должен ничего делать. Мне всё ещё нужно поговорить с принцем-консортом о моём гоне. — Принц-консорт? — спрашивает она и прикрывает рот ладонью, удивляясь собственной напористости. — Да, Сочжон, мой муж. Я должен посоветоваться с ним и посмотреть, не хочет ли он по-прежнему провести гон со мной. Девушка делает резкий вдох, а Марк делает вид, что не замечает этого. Ни для кого не секрет, что они с Донхёком ни разу не провели вместе ни одного гона. — После этого я решу, что делать с комнатами. Я сообщу тебе, — он встает, и она быстро протягивает ему полотенце. — Теперь ты можешь идти, но, пожалуйста, скажи мне, если Суён приносит тебе неприятности, хорошо? Она быстро кивает и одаривает его улыбкой. — Да, Ваше Высочество, — она останавливается, как раз перед тем, как выйти из комнаты. — Не знаю, интересно ли вам, но принц-консорт в ванной. Джиён сказала мне, что он будет там некоторое время. — Ты можешь идти, Сочжон. — Удачи, Ваше Высочество! Я верю в вас! — говорит она перед тем, как уйти, хихикая, вероятно, убегая рассказать новости всем в замке. Марк качает головой. Поистине, в этом доме его никто не уважает.

***

Ванная в комнате принца-консорта — это не что иное, как большое каменное помещение, в котором большее место занимает камин, чем стены. Марк видит, как свет огня облизывает пол за пределами комнаты, движется назад и отбрасывает тени. В воздухе пахнет жасмином, розой и лавандой — всеми этими маслами, которые так любит Донхек. — Ваше Высочество. Джиён стоит у двери, дежурит, хотя они оба знают, что Донхёк её никогда не позовет. На Островах у них нет купальщиков, и хотя Донхёк любит носить откровенную одежду, он даже больше, чем Марк, ведёт себя скромно, если его видят обнажённым. Марку это в нём и нравится. — Как долго он там? — спрашивает Марк. — Достаточно долго. Вода, должно быть, остыла, Ваше Высочество. Я уже дважды звала его, но он не слушается. Марк кивает и протягивает руку, забирая у неё полотенце. — Думаю, вы можете пойти и посмотреть, не нужна ли помощь на кухне. Если нет, съешьте что-нибудь и отдохните. Завтра будет напряжённый день. — Но принц… — Я останусь с принцем. Она кивает и уходит. Марк идёт к открытой двери и задерживается у входа. В комнате пусто, за исключением большого окна и камина, окруженного горшками и тазами с тёплой водой. В центре комнаты Донхёк купается в фарфоровой ванне: его голова запрокинута, а глаза прикрыты; вода прилипает к его ресницам и превращает их в тёмные комочки, отбрасывающие длинные лиловые тени на его скулы. Он не замечает Марка и не открывает глаза, поэтому у Марка есть время, чтобы медленно войти, повесить полотенце на вешалку у двери и молча обойти ванну, обращая внимание на мелкие детали. Колени Донхёка показываются из пузырящейся воды, одна из рук случайно перекидывается через край ванны, а единственная влажная прядь волос прилипает к его виску. — Разве для тебя вода не слишком холодная? Это не дворец. Донхёк качает головой, и одинокая капля, подобно слезе, падает с его подбородка прямиком в воду. — Джиён подогрела её для меня, — отвечает он, пожимая плечами, и свет падает на кончики его волос, прямо там, где они украшают его мокрые плечи. — Мне не холодно. «Но если ты останешься в воде», — думает Марк, — «Она будет постепенно остывать. Процесс будет настолько медленным, что твоё тело привыкнет, и ты не сможешь почувствовать, не сразу, пока внезапно ты не перестанешь выдерживать температуру. Она ударит внезапно, сразу. Ведь так наступает холод - внезапно и неожиданно». Как появление чувств, — нет, как их отсутствие. Марк затопил любовь Донхёка, держал её под водой и смотрел, как она борется, а она выжила. Она всё ещё жива: она пиналась и царапалась, сопротивлялась, и вышла победителем, — она жива. Но он задаётся вопросом, ему правда интересно, можно ли бороться с холодом. Постепенно вы привыкаете к разочарованию, пока разочарование не станет единственным, что вы знаете; единственным, что вы можете почувствовать, - и однажды вы поймёте, что больше не за что бороться, нет тепла. Всегда было холодно, просто холод ждал, когда вы поймёте. — Ты лежишь уже долго, я не хочу, чтобы ты простудился, — говорит Марк. Донхёк усмехается. — Всё в порядке, я же сказал тебе. Не холодно. Марк мычит. Он берёт одну из тряпок перед камином, оборачивает ею пальцы и идёт к тазу. — Что ты делаешь? — спрашивает Донхёк, но его вопрос прерывается небольшим водопадом, который Марк льёт на его голову. Горячая вода стекает по его волосам и плечам, заставляя его шипеть от разницы температур. — Жарко? — спрашивает Марк. Донхёк смотрит вверх и злится, напоминая промокшего котёнка. — Нет. Но ты мог предупредить меня. Видимо, было немного жарковато, рассуждает Марк, подмечая порозовевшие лицо и шею Донхёка. Однако когда он опускает руку в воду, то обнаруживает, что она чуть теплая; подходящая температура для принятия ванны ещё на пару минут. — Теперь ты можешь остаться ещё ненадолго, — говорит Марк. — Когда выйдешь, я хочу поговорить. Я буду ждать тебя в твоей комнате. Он поворачивается, чтобы уйти, но Донхёк зовёт его. — Подожди! Ты не поможешь мне? Где моё полотенце? — Ты ненавидишь, когда за тобой ухаживают во время принятия ванны, Донхёк. — Потому что это то, чем занимаются партнёры. Не слуги. Если ты это делаешь, я готов принять это, просто это пошло. — Хочешь, чтобы я сделал что-то пошлое? — спрашивает Марк, но уже идёт обратно к ванне, расстелив большое полотенце в руках. Донхёк медленно встаёт, голый и мокрый. Марк вздыхает и укутывает его полотенцем, протирая затылок, где капает вода. Донхёк почти исчезает в белых складках ткани, когда Марк вытирает воду с его рук и шеи. — Кто из твоих друзей разговаривал с тобой? — спрашивает Донхёк. Его голос приглушается хлопком. — О чём ты? — Это был Хендери? Сяо слишком боится тебя, чтобы указывать на то, насколько ты тупой. И я сомневаюсь, что Хонвон может сказать больше трёх слов за неделю. — Их было трое. Совместными усилиями. — Надеюсь, ты не гордишься этим. — Тем, что мне нужны трое моих друзей, чтобы понять, что я сделал не так, или что вообще есть что-то, что я сделал не так? — Марк поддразнивает, а Донхёк готов к этому. (Марк должен был этого ожидать, Донхёк почти голый, и чем он уязвимее, тем опаснее становится.) — Ты позволишь мне провести с тобой гон или у тебя есть только объяснение, почему ты не позволишь мне этого сделать? Тёмные глаза, которые даже сейчас бросают вызов Марку; губы в форме сердца. Под мягким ароматом цветочных масел он пахнет так же, как и всегда, летними приключениями, свободой и запретным мёдом. Самый жаркий час дня. Разорение. Марк погубит его. — Ты не представляешь, во что ввязываешься, цветочек, — бормочет он, и Донхёк ухмыляется, позволяя полотенцу упасть на пол, чтобы вернуться в свою комнату. Глаза Марка прослеживают его изгибы, беззастенчивую красоту его кожи, мили золота на краю радуги и глаза, похожие на горящие угли, глаза лисы. — Тогда, может быть, тебе стоит показать мне. И Марк ему покажет: он покажет ему всё, что Донхёк хочет, если он будет продолжать так улыбаться.