honeymouthed and full of wildflowers

Запах жасминового масла витает в воздухе, обвиваясь на запястьях Донхёка и его шее, как невидимая цепь. Марк осознает, что здесь пахнет домом, как и в комнате, в которой Донхёк и Марк жили во дворце в Давиде. Марк не осознает, что скучает — он не думал, что может скучать по чему-то из их жизни в Давиде — пока не входит в комнату Донхёка впервые с тех пор, как они приехали в Робин, и он чувствует это так глубоко, что у него кружится голова. Дом пахнет Донхёком, или Донхёк пахнет домом, Марк просто не знает. Обычно именно Донхёк вторгался в комнаты Марка, чтобы свернуться на его кровати и почитать книги перед камином, но из уважения или, может быть, даже из страха, Марк никогда не осмеливался сделать то же самое. До сегодняшнего дня. Донхёк оставляет на полу мокрые следы. Его волосы влажные, кудри мокрые, капли всё ещё капают несмотря на то, что Марк немного вытер их полотенцем перед тем, как они вышли из ванной. Огонь в камине придаёт им алый оттенок. Только Марк собирается сказать, что он может простудиться, как Донхёк поворачивается и смотрит на него свирепым взглядом. — Ты просто будешь там стоять? — спрашивает Донхёк. Он стягивает шёлковый халат с кресла и накидывает на плечи, направляясь к одному из шкафов. — Проходи. Чувствуй себя как дома. «Ну, это и так мой дом», — хочет ответить Марк. Это его дом, но он всё ещё осторожно идёт на цыпочках. Донхёк достаёт из одного ящика бутылку с золотой жидкостью. Одно из тех островных вин, которые он так любит. Марк не эксперт, но на вкус они всегда сладкие и слишком крепкие. Он молчаливо смотрит, как Донхёк наливает себе половину чаши, окатывает её в стакане, чтобы увидеть, как цвет кружится в свете огня и луны. Халат расстёгивается на его груди и ногах, оставляя его беззастенчиво обнажённым, и Марк изо всех сил старается не смотреть слишком долго. Однако чем больше усилий он прилагает, тем больше Донхёк, кажется, выставляет напоказ своё тело перед ним. Нет ничего случайного в том, как он подносит чашу к губам и делает глоток. Его горло шевелится — серебристая дрожь. Марк видит, как по его коже бегут мурашки. После этого Донхёк облизывает губы и предлагает ту же чашу Марку. Марк без раздумий принимает его. Оно сладкое, как он и ожидал, но цветочный вкус не может скрыть, насколько напиток крепкий. Он гоняет его по губам, чувствуя взгляд Донхёка на каждом своём движении. Он просит вернуть чашу назад, но Марк из злости игнорирует его и допивает все сам. Брови Донхёка вздымаются. — Ищешь смелость на дне? Он почти улыбается, когда Марк морщится от вкуса. Это слишком крепко. Он качает головой. Кажется, что весь мир трясется. Вау. — Что вы туда добавляете? — спрашивает он, и в ушах начинает звенеть. — Яд. — Что? Ноги Марка подгибаются без всякого предупреждения. Он бы упал, если бы Донхёка не было рядом. Его голова продолжает кружиться, когда Донхёк обвивает одну руку вокруг его торса, а другую кладёт в ладонь Марка, ведя его к кровати и немного покачиваясь на больной ноге. — Ты только что отравил меня? — спрашивает Марк, чувствуя, как слова тянутся у него во рту. Донхёк в ответ хихикает, толкая его назад, пока он не падает мягким отскоком на матрас. — Лишь малость. Цветы, которые мы добавляем в спирт, действительно ядовиты, и их можно использовать для дистилляции сыворотки, которая может парализовать человека за четыре минуты. — Марк нервно сглатывает. Он не может пошевелить пальцами. — Но, конечно, мы не добавляем достаточно, чтобы добиться такого эффекта. Тем не менее, этот конкретный напиток известен тем, что заставляет ваши ноги дрожать, если вы выпьете больше одного глотка. Не волнуйся, эффект исчезнет буквально через несколько секунд. Марк пытается покачать головой, но останавливается, слишком боясь, что она скатится и с лязгом упадёт на пол. — Иногда я действительно боюсь тебя, Донхёк. Руки Донхёка касаются пуговиц на рубашке Марка. Он расстёгивает первые две, после чего садится к нему на колени, кожа на коже, губы в форме сердца и озорные глаза. — О, ты должен бояться меня, — говорит он, — Всегда. Он шире улыбается, расстёгивая остальные пуговицы. Одежда Марка слишком тонкая, чтобы защитить его от обжигающего жара обнажённой кожи Донхёка или его веса, безвольно покоившегося на бедре Марка. Он находит утешение в быстром прикосновении ладоней Донхёка к своей груди, когда она обнажается. Когда Донхёк заканчивает снимать с себя край халата, Марк обнаруживает, что снова может двигать конечностями. Он мог бы легко изменить их положение и прижать Донхёка к себе — может, они могли бы немного побороться на чистых простынях, пахнущих Донхёком и домом — но он просто позволяет Донхёку раздевать себя в своём собственном темпе, только помогая ему, двигая бёдрами так, чтобы Донхёк смог спустить с него штаны. — Ты обьяснишься? — говорит Донхёк. — Или ты пришел сюда просто побаловать себя? — Я пришел, потому что ты бросил мне вызов. — Я бросил тебе вызов, потому что иногда это единственный язык, на котором ты можешь разговаривать. Марк смеётся. — Ну, разве это не иронично? Ты из всего делаешь войну, не так ли, Донхёк? Даже тем, кто тебе помогает. А когда начнётся война, ты должен её выиграть, не так ли? Донхёк останавливается, чтобы хлопнуть Марка по бедру. — Если ты не собираешься ни извиняться, ни объяснять мне что-либо, ты можешь уйти голым, мне всё равно. Марк закатывает глаза. — Давай. Холодно. Мы можем поговорить в постели. Говорить в постели опасно. Марк в курсе. Донхёк тоже должен знать, потому что он не согласен, но всё ещё прижимается к Марку, его кожа инстинктивно ищет тепла. Когда он весь в коконе объятий Марка под одеялом, он издаёт легкий хриплый звук удовлетворения, который заставляет Марка слегка улыбнуться. — Ты скучал по этому? — спрашивает он, не глядя в потолок. Донхёк мычит. — После трёх дней езды? Любая кровать была бы благословением. — Ты бы скучал по мне, если бы я сейчас ушёл к себе? — спрашивает Марк. Донхёку требуется время, чтобы ответить. Марк ждёт. Кровать тёплая, потрескивание огня не даёт ему уснуть. — Я действительно хочу выгнать тебя, чтобы ты спал в своей комнате, — бормочет в конце концов Донхёк. — Я не думаю, что ты заслуживаешь быть здесь. Но спать одному слишком холодно, и ты сказал, что хочешь мне что-то обьяснить. Итак, заслужи себе место в моей постели, Марк из Долины Гигантов. Марк фыркает и крепче обнимает Донхёка. Это Донхёк, мягкий и сонный, который слишком близко, чтобы обнажить меч, не поранив их обоих, самый опасный. (Марк знает, что он вытащил бы свой меч ценой причинения вреда им обоим, если бы ему это понадобилось.) — Дело не в том, что я не хочу проводить с тобой свой гон, — медленно и осторожно начинает он, потому что Донхёк сказал, что хочет объяснений, а Марк не знает, с чего начать, поэтому начинает с правды. — Ты мой партнёр. Проводить мой гон вдали от тебя ужасно больно, хотя я не думаю, что мне это причиняет столько же боли, сколько твоя течка без меня. — Это почему? — спрашивает Донхёк. — Я провёл большую часть своих гонов в одиночестве до того, как у нас случился первый раз. И даже после того, как мы поженились, мне так и не удалось провести гон с тобой. В каком-то смысле сложно упустить то, чего ты никогда не испытывал. Так что да, это больно, но я к этому привык. Я справлюсь. Думаю, для тебя всё по-другому. Когда мы вместе проводили течку, ты выглядел… Напуганным. Он не хочет говорить это из страха расстроить Донхёка, который так горд собой. Но Донхёк выглядит напуганным — нет, Донхёк напуган. Чертовски напуган. — Мне не нравится, когда всё не под контролем, — категорично говорит Донхёк. — Я уверен, ты понимаешь почему. У меня отняли контроль. Всё это. Не только в отношениях, у меня был отнят контроль в любом долбаном аспекте моей жизни. Так что извините, если мне не нравится мысль о том, что я теряю контроль во время течки. — Тогда ты тоже поймёшь меня. Я не люблю терять контроль. И, поверь мне, Донхёк, во время моего гона я не контролирую ситуацию. Я провёл много гонов в одиночестве, задаваясь вопросом, что бы я делал, если бы со мной был кто-то другой. Особенно после того, как ты заявил о себе, я думал о том, что бы я сделал с тобой во время моего гона. — И что ты со мной сделаешь? — спрашивает Донхёк. Марк закрывает глаза, и потолок исчезает из его поля зрения, оставляя лишь смутное впечатление лунного света между его ресницами. — Не мог бы ты… Не мог бы ты… Мне нужно, чтобы между нами было расстояние, если мы хотим поговорить об этом серьёзно. Я не могу так сосредоточиться, когда мы так близко. Донхёк издаёт удивлённый звук и спешит отодвинуться от Марка. Прежде чем он успевает перебраться на другую сторону кровати, Марк ловит его руку и подносит к груди. — Вот так, — бормочет он, — вот так нормально. Не слишком близко. Мне трудно думать, когда ты слишком близко. Также тяжело, когда ты далеко, но вот так хорошо. Донхёк замирает на мгновение, затем вздыхает и кладёт другую руку Марку на бедро. — Что бы ты сделал со мной? — снова спрашивает он, и Марку не нужно его видеть, чтобы знать, что его глаза расширенные и, вероятно, карие в ярком свете луны. О, что Марк мечтал сделать с ним во время его гона. Трахать его, когда он на коленях, на спине, снова и снова, пока он не будет заполненным до конца, что даже не сможет пошевелиться, и его живот опухнет, и всё его тело будет болеть от прикосновений Марка. — Не уверен, — говорит он, немного задыхаясь. Донхёк чувствует, что он лжёт, поэтому откашливается. — Наверное, трахал бы тебя, пока ты не станешь рыдать. Я бы кончил от твоих мольб. Обычно ты так раздражаешь. Иногда я просто хочу поставить тебя на место. — А где это место? — Марк чувствует, что краснеет, и пытается отстраниться. Донхёк ему не позволяет. — Под тобой, а? Это то, о чем ты мечтаешь? — Это всё фантазия. Не то, чтобы я сделал это. Я… я тебя уважаю. Но во время гона я бы не остановился, Донхёк-а, я бы не остановился, даже если бы ты попросил меня об этом. И ты… Тебе не нравится не контролировать, но я не буду контролировать себя, и ты тоже. Во время твоей течки мне удавалось держать всё под контролем, так что по крайней мере один из нас был рациональным в то время, и я смог убедиться, что мы оба в безопасности. Но если мы оба потеряем контроль… — Почему я должен потерять контроль? — Что? — Почему? Это твой гон. И если моя течка не приходит одновременно с твоим гоном, почему бы мне не контролировать ситуацию? Марк моргает и открывает глаза. Он обнаруживает, что Донхёк смотрит на него с упрямым выражением лица. — Потому что я бы не остановился? — Почему ты считаешь, что я сам не смогу тебя остановить? Насколько я знаю, один из нас побеждал другого в рукопашном бою каждый раз, когда мы встречались, с тех пор как нам было примерно… восемь лет? Почему ты считаешь, что я не смог бы ударить тебя, если бы почувствовал в этом необходимость? — Зачем тебе проводить гон со мной, если единственное, чего ты хочешь, — это ударить меня? Донхёк хмурится. — Я не говорил, что хочу. Я сказал, что могу. Ты беспокоишься о том, что могло бы случиться, если бы я внезапно решил, что мне некомфортно с тобой. И я говорю, что я буду делать в этом случае. Но я предлагал провести с тобой гон, потому что мне комфортно заниматься с тобой сексом, и я не думаю, что мне придётся просить тебя остановиться. — Откуда ты знаешь? Что, если я сделаю что-то, что тебе не понравится? Что, если я буду заботиться только о себе и получать удовольствие? Ты даже не представляешь, каким человеком я могу быть во время своего гона. — И ты понятия не имел, каким человеком я могу быть во время течки, но всё равно остался. Ты не думал о собственном удовольствии. Ты, наверное, заставил меня кончить раз шесть, прежде чем кончить самому. Марк качает головой. — Я не понимаю тебя. — Я ненавижу отсутствие контроля, и ещё больше ненавижу терять контроль перед другими людьми. Мне было… так некомфортно. Ты не представляешь, каково мне было. Я не только не мог себя контролировать, но я… Ты знаешь, что я не такой, как другие Омеги… Я знаю, что что-то не так… — С тобой всё в порядке! — говорит Марк. — Я не позволю тебе говорить так о себе. Ты был… Это был твой первый раз. — Да, и это было тяжело, и не должно было быть трудным. С другим Омегой было бы не так сложно. Я не был… — он глубоко вздыхает, и Марк останавливает его. Он помнит, как это было, каким неподготовленным было тело Донхёка. В сказках говорится о том, что Омеги бывают влажными, мягкими и готовыми, цветущими для своих Альф, но Донхёк сжался от боли, страха, стыда и в нужде, которую он не позволил Марку подавить — и что он не знал, как это сделать. Как успокоиться. — И я знаю, что тебе тоже было тяжело, — продолжает Донхёк, — Держать себя в руках, не причинять мне вреда. Это было тяжело, потому что я усложнил это, и мне было чертовски стыдно. Я хотел умереть, потому что… Я Омега, это то, что я есть, но почему я так плохо в этом разбираюсь? Но ты так хорошо обо мне позаботился. И я доверял тебе. — У тебя не было другого выбора. — Да, не было. Но я всё ещё доверял тебе, и ты меня не разочаровал. Я не прошу многого, Марк, просто хочу доказать, что я тоже могу о тебе позаботиться. Что я тебя не разочарую. Что я для тебя подходящий партнёр. — Ты уже лучший партнёр для меня. Есть что-то тёплое, где слышны нотки облегчения и восторга, исходящие от Донхёка из-за слов Марка. Его рука слегка согнута над сердцем Марка, как если бы он успокаивал его сердцебиение. — Тогда позволь мне доказать это, позволь мне сделать это за тебя. Я хочу помочь тебе. Я хочу знать, что ты доверяешь мне, когда ты наиболее уязвим. Мне нужно знать, что ты мне доверяешь. В прошлый раз, когда я просил у тебя доверия, ты мне его не дал. О, это ранит Марка. Это правда, и это больно. (Но если это причиняет ему боль, насколько сильно это должно причинять боль Донхёку?) Это имеет смысл, поскольку Донхёк всегда просил его доказывать не словами, а действиями. Это был бы способ проявить себя перед Донхёком, и всё же… — Я просто не хочу делать тебе больно. Я не хочу доставлять тебе неудобства, неуважительно относиться к тебе или… — Дорогая Богиня, Марк. Тебе просто нужно трахнуть меня. Я не только не сломаюсь, но, возможно, даже получу удовольствие. — А что, если нет? — Я буду оценивать ситуацию и принимать решение, которое считаю более разумным, исходя из того, что я чувствую, и как ты чувствуешь себя. Потом, когда гон закончится, мы поговорим об этом. Вместе. И мы решим, как в следующий раз улучшить ситуацию для нас обоих. Марк сглатывает. Это имеет смысл. Это не даёт, всё ещё не даёт Марку успокоится, но каким-то образом это имеет смысл. — Откуда ты знаешь, что мы просто не поссоримся? Что, если мы снова всё испортим? На самом деле он имеет в виду: «Что, если я снова всё испорчу?» Донхёк немного поворачивается и смотрит в потолок, а не на Марка. Его рука не оставляет своего законного места на груди Марка, а пальцы растопырены на его левой груди и ключице. — Если нам придётся ссориться, значит мы будем. Ссоры — это просто ещё одна форма общения. Но, учитывая наш опыт, любое общение было бы лучше, чем его полное отсутствие. Типа, например, отказывать мне без обьяснений. Вот что разрушает наши отношения, а не то, что мы несогласны друг с другом. Это очень разумная вещь, и Марк не хочет этого признавать, но на этот раз Донхёк полностью прав. — Я… Я не могу отказаться, просто сказав, что подумаю, верно? Ты должен победить любой ценой, не так ли? Донхёк приподнимается, и Марк смотрит на него. Действительно смотрит на него. Иногда ему кажется, что он смотрит, и единственное, что он видит, — это Донхёк, которого он построил в своей голове, а не настоящий. Настоящий появляется только в острые, блестящие моменты, с мечом в руках или цветком, спрятанным за спиной, а иногда и голый, как сейчас, поэтому Марк обязательно смотрит. — С кем ты сражаешься на этот раз, Марк? Со мной или с собой? Потому что я хочу, чтобы мы оба выиграли. Я не против тебя, это… это мы. Разве мы не должны победить вместе? — Ты вообще понимаешь, насколько я… Я чертовски напуган, и как я чертовски люблю тебя? Ты понимаешь, Донхёк? — Понимаю, — как будто он умеет читать мысли, или, может быть, это Марк дал ему все ключи к его страхам, его тревогам и глубине его глупого тяжёлого сердца. Донхёк облизывает губы. — Я знаю, почему ты напуган, Марк. Но именно поэтому тебе нужно мне доверять. Ты всегда говоришь так, как будто я какое-то сверхчеловеческое существо, которое всегда добивается своего. Ты говоришь так, будто я могу всё, поэтому, пожалуйста, поверь, что я всё сделаю правильно. Позволь мне помочь тебе понять, что мы можем это сделать. Думаю, мы должны были быть вместе, но на самом деле мы никогда не были вместе. А я хочу. Быть с тобой. — Большую часть времени ты ведёшь себя так, будто ненавидишь меня. Марк колеблется, но рука Донхёка всё ещё находится на его сердце, и это похоже на то, что Донхёк держит его в своих руках. — Ты мне понравился ещё тогда, когда мы впервые встретились, Марк. И я никогда не думал, что смогу быть с тобой. А теперь, когда ты у меня есть, я чувствую, что мне так тяжело тебя удержать. — Ты не должен меня удерживать, Донхёк. Я здесь, я останусь с тобой. — Но тебе не следует делать это в одиночку. Для меня тоже важно делать что-то. Я хочу, чтобы ты мог положиться на меня и доверял мне. Если я не могу быть рядом с тобой и поддерживать тебя, тогда я ничем не отличаюсь от того, кем меня видят твой отец и все альфы при его дворе. Мальчик-носитель наследника. Симпатичная пешка. Я не был рождён, чтобы быть пешкой, Марк. — Нет, ты родился, чтобы быть королём. — Я родился, чтобы быть там, где я сейчас. На твоей стороне. Если ты мне позволишь. И Марк не хочет на это говорить «да», он всё ещё не думает, что это хорошая идея, но он также не знает, как сказать «нет» Донхёку. Этот Донхёк, который сказал, что любит его с тех пор, как они впервые встретились, сказал, что хочет быть с ним рядом. В лучшем, в худшем, в достатке, в бедности, в болезни и здравии. На войне и в мире Донхёк хочет остаться, этот сияющий иностранный супруг Марка, который богат и красив, может вести армию в битву и держит сердце Марка в своих бездушных руках. Марк никогда не хочет ему отказывать. — Тогда, скажем, — пытается он, — Допустим, мы попробуем это сделать. Я хочу, чтобы ты отдохнул, чтобы твоя нога полностью зажила, когда это произойдет. И я хочу, чтобы мы поговорили об этом заранее. Как это будет, чего я от тебя жду. Чего ты можешь ожидать от меня, — он ждёт, пока Донхёк кивнёт, прежде чем сбросить бомбу. — Кроме того, я хочу заняться сексом. Донхёк смущённо моргает. — Разве всё это не о сексе? — Нет, я имею в виду до того, как наступит мой гон. Я не хочу, чтобы наши последние воспоминания о сексе были твоей течкой несколько месяцев назад. Может быть, не стоит упоминать, что случилось в последний раз, когда они занимались сексом, но у Марка есть чувство, что Донхёк не захочет от него ничего меньшего, чем честность. Кроме того, если они собираются это сделать, это не может быть похоже на прошлый раз. — Тебе также понадобится… — заикается он. — Тебе понадобится подготовка. Мы не делали этого так давно. Это может быть тяжело, так как это мой гон, так что лучше… — Всё в порядке, — говорит Донхёк, неловко поёживаясь. — Я понимаю, хорошо. Богиня, это так неловко. Неужели нам действительно нужно об этом говорить? — Ты хотел искренности. Ты получишь её. Я довольно скучный, я слишком волнуюсь и люблю обсуждать детали перед сексом. Я не очень обаятелен. Донхёк издал звук отвращения, и схватил Марка за плечо, используя свою хватку как рычаг, чтобы перекатиться обратно в руки Марка, охапка жасмина и шёлка. — Я и не знал. Ты кажешься мне довольно обаятельным. Честность тебе идёт.  — Твоя похвала льстит, Донхёк с Южных Островов. Донхёк фыркает и закатывает глаза к потолку. Он всё ещё в халате на плече, и ткань застряла между его телом, Марком и простынями, но кожа Донхёка задевает кожу Марка спереди, там, где халат был расстёгнутым, грудь на груди, бёдра на бёдрах. Марк фыркает, больше от внезапной близости, чем от внезапного веса, и его руки скользят по спине Донхёка, чтобы опереться на изгибы его бёдер, не зная, толкнуть ли его вниз, чтобы он приблизился, или оттолкнуть. — Я думаю, ты заслужил, — шепчет Донхёк, довольно забавляясь. Он наклоняет голову, в то время как руки Марка одна за другой гоняются за выступами на его спине, за его лопатками, изящным изгибом шеи — и Донхёк вздыхает на это, его губы так близко к шее Марка, а Марк — так, так готов поцеловать его. Но затем Донхёк зевает, и Марку приходится сопротивляться желанию рассмеяться над его сонным лицом. — Давай спать, а? — говорит он, и Донхёк устало: — Только если ты переспишь со мной. И Марк на это улыбается. — Ваше желание — это мой закон, — шепчет он, извиваясь так, чтобы Донхёку было удобнее устроиться рядом с ним, а не на нём. В камине тихо потрескивает огонь. Донхёк тонет в подушке, когда засыпает. Марк закрывает глаза и прислушивается к звуку сердца Донхёка, своего собственного сердца. Он слишком устал, чтобы даже чувствовать себя подавленным из-за того, что произошло, из-за того, что он согласился сделать. Донхёк пахнет домом, дом пахнет Донхёком, и Марк спит, даже не осознавая этого.

***

Марк не помнит, когда в последний раз так крепко спал. Что-то привлекает его внимание: что-то хриплое, говорящая девушка и запах свежего белья. — Ваша Светлость, мне очень жаль беспокоить вас. — Богиня, Джиён, что ты вообще здесь делаешь? Удивлённый вздох. — Вы не пришли на ужин, я волновалась! Это… Принц действительно спал здесь? — Тише, ты его разбудишь. «Слишком поздно», — думает Марк, переворачиваясь и прикрывая глаза рукой, чтобы защитить их от солнца. Мысль теряется в тепле и хлопке. — Спустись вниз и помоги с уборкой, мир не остановится, если он проспит хоть одно утро. Марк прижимается к Донхёку, позволяя мужу спрятать его от мира. — Я бы с удовольствием это сделала, Ваша Светлость, но вы видите… Что-то требует внимания принца. Донхёк подтягивается. Нет, думает Марк, не уходи. Он хочет оттащить его, но его конечности кажутся слишком тяжёлыми. Одеяло, накинутое на его тело, тоже тяжёлое. Это прижимает его. Пахнет Донхёком. — Что случилось? — спрашивает Донхёк. — Недавно прибыл королевский посланник. О, и это будит Марка. Холодный душ в начале января. Он встал, с открытыми глазами, и только рука Донхёка на груди не позволила ему выскочить из кровати совершенно голым. — Мой отец? Что он хочет? Джиён нервно облизывает губы. — Из-за плохой погоды Его Величество был проинформирован о том, что вы пропали без вести в метель только после Самой Длинной Ночи, и он немедленно покинул дворец, чтобы приехать сюда и убедиться, что вы здоровы. — Король едет сюда? — Донхёк спрашивает, как и Марк. — Когда он сюда приедет? — Я не уверена, но говорилось, что король провёл последний день в резиденции принцессы в Сайре. — В Сайре? — повторяет Марк. Сколько времени от Сайры до Робина? Пару часов, не больше. — Разве это не значит, что если он уедет сегодня утром, то будет здесь до обеда? Джиён кивает. — Может быть так, Ваше Высочество. О, это плохие новости. Самые ужасные новости. Мало того, что замок разваливается и не в состоянии принять короля и его отряд, но и люди из Робина всё ещё живут в единственной свободной комнате, которую Марк смог отремонтировать до того, как пришла метель, и отменил большую часть того, что он терпеливо делал. Марк даже не знает, достаточно ли у них еды, чтобы устроить банкет его отцу, не говоря уже о соблюдении всех требований этикета, которые предъявляются к королю, посещающему дом лорда. К тому же он знает, почему его отец действительно приезжает в гости. Он, вероятно, хочет знать, что случилось в Клерах, проверить лояльность своего сына. И Марк слишком близок к своему гону, чтобы сохранять ясную голову. — Сколько у нас осталось? — спрашивает он, качая головой, чтобы прогнать остатки сна. — Немного. Марк поворачивается и понимает, что Донхёк встал с кровати и стоит, к счастью, закутанный в ночную рубашку, рядом с окном. Он поворачивается, чтобы посмотреть на Марка, морщась. — Кто-то уже у ворот.