honeymouthed and full of wildflowers

Ресницы Марка влажные, и он может видеть Донхёка в каждой капле, мокрый и размытый, все они сходятся в один образ, когда Марк моргает. Вода на ладонях Марка и на ключицах Донхёка, вода на тёмном камне на полу, капающая с фарфорового края ванны, — тут слишком мало места для битвы конечностей и кожи о кожу и хриплых вздохов двух парней, сталкивающихся, как корабли посреди моря, поднимая водную завесу от ударов. Бедро Марка тянется вверх, преследуя трение, но места нет, его локти и колени ударяются о край ванны, его бёдра неподвижны под весом Донхёка на коленях. Завтра у них обоих будут синяки, и Марк, вероятно, попросит Убина убрать эту маленькую ванну и привезти из Сайры большую, как только его гон закончится. Ту, в которой он сможет держать Донхёка на коленях, не наткнувшись на холодный фарфор, ведь пока это всё, что у них есть. Ванна и они друг у друга. — Ты мог бы хотя бы подождать, пока я выйду из воды, — выдыхает Марк, член подёргивается, когда Донхёк проводит большим пальцем по головке. Его прикосновение становится невыносимым даже под водой. — Ты мог подождать, пока выйдешь из ванны, — отвечает Донхёк, и между ними плещется вода, как будто шторм в ванне. Донхёк немного соскальзывает вниз, и Марк чувствует очертания его твёрдого члена через мокрую ткань его ночной рубашки. — Или твой гон был настолько неотложным, что ты не смог добраться до кровати? О, Марк жаждет, но не из-за гона, ещё нет — ещё нет — он жаждет мелочей, которые он потерял в одну ночь ярости три месяца назад. Касание Донхёка под водой, когда он неподвижно сидит на дне ванной, подтянув колени. Они рядом, греются в присутствии друг друга. Он жаждет, чтобы мокрые волосы Донхёка высохли, превратились в неряшливые кудри, вьющиеся и густые, и его прикосновения к своим запястьям, мягкими кончиками пальцев. Донхёк и его одержимость ваннами определённо навсегда испортили ванну для него в одиночестве, и Марк хочет вернуть это обратно, он хочет вернуть всё это. Эта мысль делает его нежным, разительно контрастируя с тем, как взор Донхёка сводит его с ума. Уголки рта Донхёка приподнимаются в лёгкой улыбке, самодовольной с остротой вызова, и Марк хочет перехватить его дыхание. Он хочет дотронуться до Донхёка слишком сильно, слишком резко, подобно тому, как они нравятся людям: королевские особы, с золотом на головах и пальцах, которые никогда не должны касаться. Но ванна слишком мала. Будь проклята импульсивность Марка, ему действительно стоило дождаться выхода из воды. Теперь он может только насмехаться. — Перестань притворяться наивным, Донхёк. Ты соблазняешь меня вот так, а потом хочешь обвинить меня в гоне ещё до того, как он начнётся? Донхёк смеётся над этим. Звучит немного натужно, но Марк винит в этом острые ощущения от возбуждения. Вода омывает его запах, и Марк не может почувствовать, насколько всё это на него повлияло. На его шее злобный румянец, который не может укротить даже тёплая вода. Марк тянется к нему руками — горячо и влажно, и он чувствует, как Донхёк сглатывает от его прикосновения. «Быстрее», — бормочет он. Пальцы скользят по плечу Донхёка, чтобы сильнее прижать его к бедру Марка. Это не заставляет Донхёка действовать быстрее, но заставляет его задыхаться громко и мокро. Его голова падает на плечо Марка. — Не так быстро, — отвечает он, пока влажные губы касаются кожи Марка. — Ты не можешь кончить слишком быстро. Ты сказал, что мы займёмся сексом до того, как начнётся твой гон. — Ты хочешь этого? — спрашивает Марк, и это определённо неправильный вопрос, потому что Донхёк вообще перестает трогать его: подтягивается, чтобы посмотреть на него. Влажные ресницы как чёрные лепестки. — Я соблазнил тебя, не так ли? — говорит он странным кислым голосом, немного холодным и немного растерянным, как будто он действительно не понимает, о чём спрашивает. Он тихо сглатывает, но из-за контраста с неподвижностью его плеча это звучит почти громко. Он всё ещё крепко прижимается к бедру Марка, краснеет, и Марку не нужно пытаться ощутить запах нарастающего возбуждения, когда он может почувствовать и увидеть его. Ему не нужно, чтобы Донхёк говорил, что он хочет его, когда Донхёк ждал его и буквально устроил засаду в ванной, потому что он не мог дождаться. Ему не нужно признавать, что он хочет Марка, просто и легко, но Марк хочет, чтобы он это сделал. Он не хочет, чтобы Донхёк бросал ему вызов, подстрекал или заставлял заняться сексом. Он не хочет, чтобы Донхёк думал об этом как об игре, битве или соблазнении. — Донхёк. — Что? Марк садится, выпрямляя спину, и Донхёк задыхается, теряя равновесие, немного отодвигаясь назад и безуспешно цепляясь за мокрые, скользкие края ванны, пока руки Марка не упираются ему в бедра, удерживая его неподвижно, близко к себе. Так мало места, что у Донхёка нет выбора, кроме как смотреть на него. Марк вздыхает. — Что? — снова спрашивает Донхёк, буквально за мгновение до того, как он уйдет. Он думает, что ему отказывают. Марк должен забрать свои слова обратно. Он действительно глупый мальчик. — Ты не соблазнял меня, Донхёк. Я был влюблён в тебя большую часть времени с нашей свадьбы. И я всегда хотел тебя. Собственно, с первого дня, с нашей брачной ночи. — Ты не… — Да. Той ночью. Я этого не сделал не потому, что я не хотел, а потому, что не хотел ты. — Но я так ясно дал понять, что хотел. Марк сжимает его бёдра. — Я думаю, ты очень ясно дал понять, что не хотел этого, но это не… Дело не в этом. — А в чём? — Я хочу тебя. Я всегда хочу тебя, и не из-за моего гона, я хочу тебя все время. Я хочу делать то, чего не делают такие люди, как мы. В одной кровати или в одной комнате я… я хочу, чтобы мы гуляли вместе, разговаривали, держались за руки и всё, что делают люди, которые любят друг друга. Я хочу, чтобы мы были как люди, любящие друг друга, а не жили ради долга или притворства. Я хочу трахать тебя на всех поверхностях этой комнаты, пока ты не забудешь своё имя, Донхёк с Южных островов. Это не то, что происходит в браках по расчёту, но я хочу сделать всё это вместе с тобой, — нижняя губа Донхёка дрожит, но Марк не останавливается. — И мне так повезло, что несмотря ни на что, несмотря на мои ошибки и мои недостатки, несмотря на то, как мы начали, мы всё равно остались вместе. Мне повезло, что ты до сих пор хочешь быть со мной. — Тогда что тебе мешает? Марк делает паузу. Он хочет отвести взгляд, но точно так же, как он не позволил Донхёку этого сделать, Донхёк не позволяет и ему. — Я не хочу, чтобы ты, — наконец говорит он усталым шёпотом, — Подумал, что тебе нужно соблазнять меня или, я не знаю, обмануть меня, если ты хочешь заняться со мной сексом. Это не тот бой, который нужно побеждать, — это будет только означать, что они не изменились, они всё ещё два ребёнка, которые пытаются разозлить друг друга, манипулировать друг другом, чтобы добиться того, чего они хотят. Разве они не прошли через это? — Я хочу, чтобы ты просто… сказал мне. Когда ты хочешь, ты можешь просить всё. Я дам тебе всё, так что просто попроси. «Сделай так, чтобы мне стало лучше», — думает Марк, — «Но также и заставь почувствовать себя лучше». Потому что Донхёк до сих пор говорит так, будто ему нужно бороться, как будто он должен загнать Марка в угол: когда он устал и слаб, удивить его, заставить его отреагировать своими инстинктами и адреналином, выебать Донхёка, потому что он не может контролировать себя. Ведь он был соблазнён — ​​как будто он всё ещё не может смириться с тем, что Марк всё равно сделает это без соблазна, потому что он без ума от него. Марк ждёт ответа Донхёка. Он раскрыл все свои карты, больше сказать нечего. Вода остыла. Донхёк вздрагивает, и Марк вздрагивает вместе с ним. Он готов оставить всё это и просто уйти, позволяя Донхёку сказать свои мысли, когда они сухие, и тёплые, но Донхёк останавливает его. — Поцелуй, — только говорит он. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Марк моргает. — В прошлый раз, когда мы целовались, — медленно продолжает Донхёк, — Я был так зол. Я не должен был этого делать. Осталось… что-то. Как уродливое пятно. Каждый поцелуй в моей памяти до сих пор остаётся таким же на вкус, даже сейчас. Итак, я хочу новый. Поцелуй. Действительно хороший. Он облизывает губы, смотрит на Марка. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, — говорит он, затем хмурится. — Нет, я хочу поцеловать тебя. — Целуй. — Сейчас? — Ты выглядишь так, как будто действительно этого хочешь, — улыбается Марк. Вероятно, это самодовольная улыбка, потому что лицо Донхёка кривится от раздражения, а затем он катится вниз, чтобы поцеловать Марка прямо в эту улыбку. Почему-то это похоже на их первый поцелуй: когда Донхёк поцеловал Марка, а потом не знал, что делать. И на этот раз он слишком быстро ныряет, а затем замирает, шокированный собственной напористостью, но Марк откидывается назад и закрывает глаза, приоткрывая губы, позволяя ему делать всё, что он хочет, и Донхёк расслабляется вместе с ним. Это неуверенный поцелуй, мягкий и медленный, в отличие от Донхёка, который любит брать на себя инициативу, который всегда позволяет брать на себя инициативу в их постели Марку. Что ж, это не их постель, и приятно чувствовать, что Донхёк исследует этот поцелуй, мало-помалу, становясь уверенным, нуждающимся, более поспешным и запыхавшимся. Когда Марк отступает, Донхёк гонится за ним, чтобы лизнуть его губы, сталкивается носами и дёргает Марка зубами за нижнюю губу. Марк открывает глаза на самого красивого Донхёка, которого он когда-либо видел. Его защита ослаблена: он загипнотизированный, покрасневший и мокрый. Он любит его до боли. Донхёк немного отстраняется, морщит нос и чихает на Марка.

***

— Будь осторожен. Ты обожжёшься. Марк поднимает взгляд и украдкой смотрит на Донхёка, весь закутанный в соболий мех и смотрящий на Марка достаточно сильно, чтобы обжечь его взглядом. Он влажно фыркает и зарывается в мех, его подбородок и нос исчезают, а видными остаются только его яркие глаза и пучок выжженных золотых волос. Он достаточно милый, чтобы поговорить, но он также немного раздражён, и Марк не хочет рисковать. Если Донхёк думает, что над ним смеются, он действительно может бросить Марка в огонь. — Дай мне, — отвечает он, указывая на одно из мокрых полотенец, которые они сбрасывали по пути в спальню. Он оборачивает им руку и поднимает медный кувшин из камина. Когда он открывает крышку, изнутри поднимается клубок дыма. Пахнет цветами и сахаром, это одно из вин Донхёка с островов. Марк тянется в сторону, чтобы подобрать две чашки, которые они оставили на полу рядом с камином, держа одеяло так, чтобы оно не соскользнуло с плеч. Он наливает Донхёку чашку цветочного вина, красного и сладкого, запёкшегося из-за слишком долгого пребывания на огне. Донхёк, хмурясь, принимает это. — Мне очень жаль, — говорит Марк в третий или четвертый раз. — Нам действительно нужно было пойти в кровать. Но от тебя правда приятно пахло, я ничего не мог с собой поделать. — О, так теперь это моя вина? — Донхёк снова шмыгает носом и зарывается им в чашку, позволяя цветочному дыму согреть его. Марк плохо его видит, но, вероятно, надувается. — Никто не виноват, что ты неотразим, — говорит Марк, затем закрывает глаза и ждёт слабого насилия, которое последует за его заявлением. Вместо этого Донхёк фыркает и скользит ближе к нему: его обнажённое бедро обжигает голое бедро Марка. Они не надели одежду после того, как вышли из ванной, Донхёк был слишком занят чиханием и дрожью, Марк до смерти переживал, что Донхёк снова заболеет, прямо перед его гоном. Это было бы самым неподходящим, особенно после того, как много он работал, чтобы убедить отца позволить ему вернуться домой. Чтобы трахнуть Донхёка. Так что он вытащил все одеяла, ткани и меха с кровати и расстелил их перед огнём, как он делал в хижине в горах, завернув в них Донхёка, потянув его к огню и сев рядом с ним. — Что? Ты ничего не ответишь? Ты согласен, что неотразим? — говорит Марк, играя с его состоянием. — Я не ссорюсь с тобой, потому что для этого уже слишком поздно, — отвечает Донхёк и делает глоток из чашки. После этого он складывает губы вместе. Они пухлые и розовые от вина. Марк видит намёк на язык и то, как Донхёк корчится. — И потому что ты налил мне горячего вина. — Какой великодушный. Какой изящный, — поддразнивает он, немного напряжённо. Это заставляет Донхёка смотреть упорнее, но он ничего не говорит, когда Марк чокается их чашками и тоже делает глоток вина. На его вкус оно слишком сладкое, даже слаще после кипячения на огне в течение нескольких минут. Но, похоже, Донхёку нравится. Закончив, он встряхивает чашку перед лицом Марка, прося ещё. — Знаешь, — бормочет он, наблюдая, как вино разливается красным, подобно крови, в чашке Донхёка. Он думает о своем отце, сидящем на троне Сайры с чашей вина в руках. — В Долине король не наливает вина никому, кроме себя. Это, вроде как, закон или что-то в этом роде. Донхёк пьёт, его глаза закрыты, ресницы горят пламенем. — Но ты не король. — Я думал, что я единственный король, за которым ты последуешь. Разве в твоих глазах я не король? Глаза Донхёка широко распахиваются. — Ты сегодня такой дерзкий, — бормочет он. Затем: «Я не думал, что ты это запомнишь». Марк пьёт за это. «Конечно, я помню, как я мог забыть? День, когда мир начал вращаться вспять». Он ничего об этом не говорит. — Так что ты будешь делать, король Марк из Долины Гигантов? Перестанешь ли ты наливать мне вино, когда у тебя на голове будет корона? Марк при этом качает головой. — Ммм, я так не думаю. Им придётся вырвать привилегию наливать вино принцу Южных Островов из моих мёртвых, холодных рук. Донхёк фыркает, но выражение его лица смягчается, больше походя на улыбку, чем на хмурый взгляд. — Король устанавливает закон, — размышляет Марк. — Если я стану королём, я смогу изменить закон. — Если? — Когда. Когда я стану королём. Донхёк мычит и кивает, поворачиваясь к Марку с лёгкой улыбкой. — И что нынешний король сказал бы по этому поводу? Судя по тому, что я узнал о твоём отце, он, похоже, не думает, что король может изменить закон. Он скорее из тех, кто считает, что закон создаёт короля. — Мой отец не безрассуден, Донхёк. Донхёк приподнимает бровь, и Марк вздыхает. — Мой отец не безрассуден, но он также ставит принципы превыше всего, даже меня. Он считает, что сильная страна — это страна, в которой каждый играет четкую роль. — И какова была бы моя роль? О, острый край, нож у горла Марка. Донхёк становится предсказуемым. По-прежнему неудержим, как летний шторм, но, тем не менее, предсказуем. Ты смотришь на тьму, затуманивающую небо, зная, что вам нужно бежать обратно внутрь, позволяя ей пройти. Марк предпочёл бы танцевать со штормом. В конце концов, он женился на нём. Он может позволить ему бушевать, пока небо не прояснится. — Дело не только в тебе, Донхёк. Если мы изменим правила для тебя, нам придётся изменить правило для каждой Омеги. — И разве это было бы плохо? Было бы плохо, если бы Тэён мог жениться, не спрашивая согласия короля? Было бы плохо, если бы Соён разрешили помогать матери в одиночку, не ища мужа, на которого можно было бы положиться? Было бы так плохо, если бы Омегам было позволено вносить такой же вклад, как Альфам и Бетам, в защиту этой страны, особенно если нам кажется, что мы можем оказаться на грани иностранного вторжения? — Нет, — отвечает Марк. — Нет, не думаю, что это будет так уж плохо. Но всё же это те ценности, на которых эта страна была основана много веков назад. Многие люди думают, что эти ценности являются строем нашего общества, и вмешательство в них может повести за собой хаос. Ты можешь изменить чьё-то мнение в мгновение ока, но ты не можешь изменить целую страну по чистой воле, Донхёк. Даже когда твоя воля такая сильная. — Разве я не могу? И всё же это было сделано очень давно. До того, как культ Богини пришел с Островов. Разве Долина не была землёй тысячи богов? Люди Долины верили в богов Клеров, сидящих на вершине мира, они верили в дверь между мирами, и они верили в шаманов городов на вершине горы, не так ли? Глаза Марка расширяются, и он быстро прикрывает рот Донхёка. Он оглядывается, внезапно боясь увидеть, как из тёмного угла выскочит шпион, кричащий о предательстве. — Подожди, откуда ты это знаешь? — шепчет он, наклоняясь ближе. Донхёк усмехается. — Исторические книги на Островах. То, что ваши предки сожгли все записи, когда они стали королями, не означает, что некоторые из них не остались где-то ещё. На островах, в Империи, может, даже в Ереми, решай сам. И это было повсюду в Гире: в гобеленах крепости, в витражах, даже в накидке, которую ты мне дал, той, которая принадлежала вашей матери. Если правду назвать преступлением, это не сделает её менее правдивой. Когда-то людьми Долины правили люди гор. Потом ваши предки победили их и основали новую династию, но до этого всё было иначе. — Донхёк… — Донхёк остановился. — Донхёк, это запрещено, Донхёк, пожалуйста, не говори о вещах, о которых ты так мало знаешь. Так мало кто ещё помнит времена, когда шаманы Клеров правили Долиной. Об этом нет книг, все сожжены много лет назад. Об этом нет историй, потому что все, кто им рассказывал, мертвы. Есть только песни на прекрасном языке Клеров, которых жители долины не понимают. «Это твоё наследие», — говорила ему мать Марка, причёсывая его волосы. «Это твоё право. Я могла бы выйти замуж за человека, который меня не любит, но в Клерах меня не будут помнить как заложника. Меня будут помнить как леди, которая привела человека из Клеров на трон Долины. — Это больше не имеет значения, — говорит Марк. — Это правда, да. Давным-давно Клеры правили Долиной, но это было очень давно. Прошло столько времени, что об этом даже не вспоминают, а тем, кто знает, не разрешается об этом говорить. — Конечно, никому не разрешается об этом говорить. Твоя семья, семья твоего отца, они построили целое королевство над сказкой о королях, побеждающих гигантов. Я уверен, что они не хотели бы, чтобы им противоречило что-то столь незначительное, как реальная история. Марк вздыхает. — Как это связано с Омегами, Донхёк? — Да ты этого просто не видишь! — Донхёк ставит чашку. Там пусто, щёки у него красные, а мех сполз по его левому плечу, обнажив ключицы, но он этого не осознает. По крайней мере, до тех пор, пока Марк не начинает пялиться. — Подними глаза, — шепчет он, и Марк тут же поднимает глаза, как будто сам вид груди Донхёка обжёг его. — Смотри на меня, пока я говорю. Я знаю, что я неотразим, но постарайся сосредоточиться. — Я сосредоточен только на тебе, — говорит Марк, и Донхёк фыркает, настойчиво глядя ему в глаза. — Пожалуйста, скажи мне, Марк, почему ты не относишься ко мне, как жители Долины относятся к Омегам? Почему бы тебе не сесть за стол своего отца и не пошутить с Высшими Лордами о том, как надо научить меня моему месту. Положить меня на спину и наполнить меня своим семенем? — Донхёк- — Почему ты не смотришь на меня свысока? «Как я могу?» — думает Марк, «Когда ты стоишь так высоко. Когда ты так красив. Я хочу поклониться перед тобой и положить свой меч к твоим ногам в обмен на поцелуй». Мех Донхёка соскальзывает ещё сильнее, достаточно, чтобы Марк увидел его грудь, а его запах опасно разросся. Донхёк, конечно, это замечает, но он просто шаркает обратно рядом с Марком. Приятная близость немного затуманивает разум. Его пальцы, всё ещё немного холодные, несмотря на то, что держат тёплую чашку, осторожно приподнимают подбородок Марка. — Если то, как вы относитесь к Омегам, — это основа страны, такой важный и непоколебимый принцип, почему ты так не относишься ко мне? — Моя мама, — шепчет Марк. — Да, твоя мать. Она приехала из Клеров, где к Омегам относятся иначе, не так ли? Если бы Клеры правили Долиной, разве их правила не соблюдались бы во всём королевстве? И даже сейчас, разве Клеры по-прежнему не являются частью Долины? Они находятся под вашим управлением, но не соблюдают ваш закон. Понимаешь, что я пытаюсь сказать, Марк? Меняются люди, меняются законы, меняются династии. Твой отец придерживается веры в то, чему его отец научил его, и что отец его отца научил его, и отцы их отцов создали, но вера имеет силу, которую люди, которые верят в неё, дают ей. Может быть, он не может измениться в одночасье. Может быть, он не может измениться по чистой воле, но он может измениться, если достаточное количество людей захочет, чтобы это случилось. — Как ты думаешь, достаточно ли людей хотят изменить закон? Законодатели не… — Омеги захотят. Ты не видишь этого так, как вижу я. Омеги в этой стране — больше, чем партнёры для Альфы. Они трудолюбивые, жестокие и стойкие. Они возделывают землю, в то время как их мужья и сыновья дерутся. Они учат своих детей читать, когда нет школ. Они заботятся о доме. Они поют очень часто, как будто их жизнь легка и счастлива. Это не так, но они всё равно поют. Этот закон, я бы изменил его, но если это хочешь сделать ты, не делай это для меня. Сделай это для нас, для них. Сделай это для себя: для Марка, который станет королём страны, где каждый, Альфа и Омега, сможет приложить все усилия и вместе работать ради светлого будущего. Рука Марка прикрывает ладони Донхёка там, где они берут его лицо. Затем он скользит вниз, обводя его запястья. — Если я сделаю это, то по этим и многим другим причинам. Но, Донхёк, ты должен это знать. В глубине души я сделаю это для Марка, принца, который хочет налить вина своему мужу и поиграть с ним в бой на мечах, а также поехать рядом с ним во время охоты на оленей. Донхёк усмехается, и было бы легко подумать, что малиновый цвет на его лице был от цветочного вина, а не от восторга. — У вас небольшие амбиции, Ваше Величество. — У тебя наоборот, Ваше Высочество. Это заставляет Донхёка смеяться. Это счастливый звук, который Марк не слышал долгое время — и даже раньше Донхёк редко смеялся из-за него, а не над ним. Это тот Донхёк, которого Марк мог видеть краем глаза, слышать шутки в другой комнате, Донхёка и Донсун, Донхёка и Джено. Собственный Донхёк, Донхёк, с глазами, превращающимися в полумесяц, и губами в форме сердца. И хотя Марк любит своего Донхёка: злого, несокрушимого, из золота и пепла, застенчивого, желающего цветов и мёда, этого Донхёка, всего солнечного и хихикающего, он хочет тоже. — Твоё лицо… Ты выглядишь таким очевидным, — говорит Донхёк. — Ты так сильно хочешь меня? — Я ссорился с королём Долины, чтобы вернуться к тебе. Я так сильно тебя хочу. — И как ты меня хочешь? — спрашивает Донхёк. — Ммм, не уверен. Марк наклоняется, медленно, осторожно, вдыхая запах вина и цветов на губах Донхёка. Он даёт Донхёку время отвергнуть его, но Донхёк остаётся в ожидании. В конце концов, Марк слишком напуган — так давно, это было так давно — и он тянется к уголку рта, не совсем для поцелуя, лёгкого, как пёрышко. Он отодвигается, когда рука Донхёка, сжимающая его челюсть, тянет его назад, Донхёк наклоняет голову так, чтобы это был поцелуй, настоящий поцелуй, тёплый, как трескающийся огонь рядом с ними, и такие же яркие, два голых парня с ещё влажными телами. Вино прилипает к их языкам и осветляет их щёки, и между ними столько шерсти. Этого слишком мало и слишком много, и Марк слишком быстро отталкивает Донхёка. Темнота затуманивает его глаза от нехватки дыхания. Донхёк тоже закрывает глаза, тяжело дыша, растрёпанный, тёплый и голодный. Он подтягивается, нюхает вену Марка и заглатывает её запах. — Ты так приятно пахнешь, — бормочет он. — Это гон, — шипит Марк, когда Донхёк прижимается губами к брачному укусу. Донхёк тоже хорошо пахнет. Нуждающийся, не тревожный. Марк расстелил мех вокруг себя, обнажив его подтянутый живот, его стоячий член — он немного дёргается, когда он гладит его, и Донхёк вздыхает носом, нахмурив брови. Его бёдра гладкие, блестят в свете огня, и Марк останавливается. — Когда ты подготовился? — он спрашивает. Лицо Донхёка, уже красное от вина, вспыхивает багровым румянцем. — Я не готовился, — отвечает он, избегая взгляда Марка. — Так было… с тех пор… — С каких пор? — говорит Марк, кружа вокруг Донхёка, не встречая никакого сопротивления при входе. Донхёк был таким мокрым только во время течки. — С каких это пор, Донхёк? — Со времен Клеров. Каждую ночь. — Посмотри на меня, Донхёк, — на этот раз это Марк поднимает лицо Донхёка вверх, чтобы он не мог уклониться от его взгляда. — Ты так по мне скучал? Член Донхёка дёргается. Он предпочитает не отвечать, глядя на Марка: такой смелый, немного пьяный и немного возбуждённый, с огнём в лице и огнём в животе, раздвигая ноги, чтобы освободить место для Марка. Богиня, эта ночь не будет долгой, и Марк тоже долго не продержится. — Ты должен был сказать мне. — Я не мог. Я всё ещё не был уверен, что ты этого заслужил. «Но теперь ты уверен», — думает Марк, глубоко погружая два пальца в Донхёка. Донхёк напрягается вокруг него, как струна альта. Звук, который он издаёт, такой же красивый. Тихо, всё ещё слишком тихо, но красиво. Глубокое дыхание. Его кожа покалывает. Его член кажется уже слишком чувствительным, даже если гон ещё не начался. Он не знает, что будет делать завтра. Он хочет использовать Донхёка, полностью. Самая глубокая его часть мурлыкает от восторга от всего, что они смогут делать вместе. Но сегодня вечером, сегодня вечером Марк хочет быть ясным. Марк хочет чувствовать себя любимым, пусть даже немного. — Итак, как ты хочешь это сделать? — спрашивает Донхёк, уже задыхающийся и воздушный, и Марк отстраняется, прижимаясь спиной к меху, таща Донхёка за собой, пока нос Донхёка не упирается ему в грудь. — Я думаю, — говорит он, останавливаясь только для того, чтобы поцеловать приоткрытые губы Донхёка, — Я думаю, я хочу, чтобы ты оседлал меня.