honeymouthed and full of wildflowers

Среди всего, что они делали, а они делали многое и делали красиво, Донхёк никогда не пытался оседлать Марка. Марк слышал, что это обычная практика на Островах, но в Долине подобное можно ожидать только от проститутки или наложницы, от бесстыдного незаконного любовника, а не от коронованного супруга. Первая женщина, которая спала с Марком — Омега из закрытого дома, которая трахнула его в первый раз. «Не позволяй своему партнёру делать так», — сказала она. «Трудно отказаться от контроля, если знаешь, что владеешь им». Не то чтобы Марк когда-либо возражал против того, чтобы Донхёк иногда распускал руки первый. Напротив, почти чуждо видеть, как Донхёк дёргается перед ним, напряжённый: такой напряжённый, почти нерешительный, смотрящий на обнажённое тело Марка, слово хотя его, но томясь в страхе. Будто это что-то, что нужно преодолеть, а не наслаждаться. Марк пытается скрыть беспокойство. — Ты чего-то боишься? — спрашивает он. Это заставляет Донхёка кинуть сердитый взгляд и выпрямить спину. — Если бы. — Тогда нервничаешь, — поддразнивает Марк. — Я думал, тебе нравится держать всё под контролем. Таким образом, ты можешь контролировать ситуацию. Что бы мы ни делали, всё в твоих руках. Донхёк немного краснеет, затем ещё больше, когда он смотрит вниз и видит, как член Марка начинает затвердевать. — В моих руках говоришь? Марк запрокидывает голову и мягко вздыхает, когда Донхёк берёт его член в ладонь, чтобы помочь ему затвердеть. Когда он открывает глаза, все, что он видит, — это Донхёк, такой хорошенький на нём, одетый только в огонь и нервы, сосредоточенный лишь на том, чтобы сжимать головку члена Марка самым изощрённым образом. — Где ты научился этому? — спрашивает Марк. — Я не настолько хорош, поэтому ты не мог научиться этому от меня. Донхёк плавится от комплиментов. Он лукаво улыбается и шепчет нежным голосом: — Я думаю, вы очень хороши, Ваше Высочество. Так любезен. Всегда относишься ко мне так хорошо, мой Альфа. Эти слова греют грудь Марка волной гордости, пусть он чувствует в них насмешку. — Не дразни меня, — предупреждает он. — Я действительно стараюсь изо всех сил. — Я не дразню, — говорит Донхёк, возвращаясь к члену Марка. — По крайней мере, не так сильно. Я действительно думаю, что ты хорошо ко мне относишься. — Я хочу хорошо относиться к тебе, — признаётся Марк, кладя руки на ключицы Донхёка. — Всегда. Но я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как я захочу тебя. Но он знает: на коленях, на спине, под Марком. Брать, брать и брать, пока Марк не будет вбиваться в него, как животное. Одна только мысль об этом затуманивает его разум, но это всё ещё сегодня, а Марк хочет, чтобы сегодня всё было под контролем Донхёка. — Вот почему я хочу, чтобы сегодняшний день отличался от завтрашнего. — Мне это в тебе очень нравится, — говорит Донхёк. — Ты всегда в первую очередь думаешь обо мне. Я знаю, что в Долине не принято думать об удовольствии Омеги. Я долгое время не знал, что с этим делать, пока мне не пришлось смириться и просто признать, что ты действительно заботишься обо мне. — Я это и делаю, — пытается сказать Марк, но затем Донхёк наклоняется, позволяя головке члена Марка тереться о его живот: сладкое и бесполезное трение, — и шепчет ему на ухо. — Тем не менее, иногда я просто хотел, чтобы ты меня разрушил. Ты сделаешь это завтра? — О, — шепчет Марк, задыхаясь, потому что именно в этот момент Донхёк решает сесть на член Марка, позволяя ему проверить границы своего тела. — О, Донхёк, ты не понимаешь, о чём просишь. Я так сильно хочу тебя разрушить. — Ты? — повторяет Донхёк, когда он, наконец, опускается на Марка, крадя все греховные ответы, которые Марк мог придумать для него. Требуются усилия, чтобы член Марка проник внутрь Донхёка, в его жар. Донхёка трясёт. Он не слишком напряжён и не пытается оттолкнуть Марка, но он взволнован и осторожен и двигается так мучительно медленно, как только может. Когда он останавливается на полпути, его бёдра дрожат от усилия, и Марк пытается помочь ему, поддерживая его, не замечая, что трясётся сам. — Ты в порядке? — спрашивает он. Донхёк просто кивает, закрывает глаза и запрокидывает голову, извиваясь, сильнее насаживаясь на член Марка, пытаясь ощутить давление на внутренних стенках. — Ага, — бормочет он. — Так хорошо, но ты чертовски большой. Марк задыхается от смеха. — Это плохо? — Это бесит. Я хочу всё. — Жадный и глупый, Донхёк. Это всё уже твоё, — говорит Марк. Он вздрагивает, когда Донхёк опускается ещё сильнее, сжимая его. Ноги прижимаются к его бёдрам, пока шелковистые, мокрые стенки прижимаются к его члену. — Я знаю, — говорит он. Он смотрит на Марка сверху вниз, обнажённого, раскинувшегося подобно жертве перед огнём. Он толкает его вниз, положив руку на грудь, и заставляет наклонить голову самым неудобным образом, чтобы смотреть только на него. — Всё это моё. Черт, Марк, мы должны сделать это снова, когда ты будешь королём и на тебе будет корона. Держу пари, ты будешь выглядеть прекрасно. Ты когда-нибудь задумывался об этом? И Марк смеётся над этим смехом, стоном, подёргиванием его члена внутри Донхёка. Он не может контролировать то, как его бёдра поднимаются вверх, входя в Донхёка как можно глубже. Донхёк тоже не может ничего с собой поделать, давясь и задыхаясь, пока его задница прижимается к паху Марка, не оставив места ничему, кроме энергии, бьющейся между ними. Марк стискивает зубы, дрожа и пытаясь оставаться неподвижным, совершенно неподвижным для Донхёка. Он хочет, чтобы это касалось Донхёка. Завтра, как просил Донхёк, как и мечтал сам Марк, завтра он разрушит его. Сегодня он позволяет телу Донхёка погрузить его в безумие. — Я всё время думаю об этом: что было бы, относись я к тебе так же, как мы относимся к шлюхам? Делать все эти ужасные вещи с тобой. Его щеки краснеют, когда он говорит это, или, может быть, всё дело в Донхёке, сжимающегося вокруг него. Такого тёплого и горячего. — Это мило, — говорит Донхёк так самодовольно, пусть и немного напряжённо. Вскоре он вообще перестанет говорить, потому что Марк знает, что Донхёк ненавидит быть громким в постели — он предпочитает заманить в ловушку все эти сладкие стоны и укусить их до крови, чем петь для Марка — пока Донхёк всё ещё достаточно вменяемый, чтобы дразнить. — Это мило, — повторяет он, — Как тебе так стыдно делать все эти унизительные вещи. На Островах то, что ты хочешь, совсем не унизительно. — Вы все бесстыжие на своих Островах. — Мы любим удовольствие, мы любим любовь. Мы не думаем, что это нужно скрывать, это надо отмечать. — Донхёк вздыхает и немного корчится — Марк угадывает это по дрожи его голоса и ощущениям члена Марка внутри него, который шевелит внутренности — глубоко, так глубоко, — и ему это нравится. Марку это нравится тоже. Настолько, что приходится прикрывать рот, чтобы не застонать вслух, просто потому, что он не хочет давать Донхёку чувство удовлетворения. — Ты хочешь вознести меня? — спрашивает он. Донхёк хихикает, но кивает. — Ммм, да. Я правда хочу. — Тогда, — говорит Марк, внезапно притягивая Донхёка ближе — не вниз, нет, он джентльмен, но ближе, достаточно, чтобы угол его члена внутри Донхёка изменился, и Донхёк издал тихий прерывистый звук, — Поскольку всё это сейчас твоё, тебе лучше начать двигаться. Донхёк улыбается, подтягивается — Марк помогает ему, опираясь руками на бёдра и чувствуя, как его член скользит по смазанным стенкам Донхёка. Это сводит с ума. Это что-то, из-за чего можно сойти с ума. Он следует за движениями Донхёка, когда тот падает обратно. Марк стонет. Донхёк вздыхает. Его спина красиво выгибается, когда он пытается заставить член Марка попасть в то место внутри его тела, в это красивое, драгоценное место, и Марк может видеть, как он крутится, пока не находит его. Он снова вздыхает. — Давай, дорогой, — говорит он, — Давай, солнышко. У тебя есть всё, я тоже хочу всё. Отдай мне всё, что у тебя есть. Донхёк смотрит на него сверху вниз, волосы всё ещё немного влажные, они падают на его лицо. Его плечи напряжены, а бёдра мягкие под рукой Марка. Если он надавит, то почувствует кость внизу. Не стрекоза, может быть, такая же красивая, но не хрупкая, не хрупкая. Донхёк опускает руки Марка. — Никаких прикосновений, — говорит он, — Пока я не скажу. — Как пожелает мой принц, — отвечает Марк, отпуская бёдра Донхёка и кладя руки на подушку. На этот раз Донхёк поднимается, а затем резко опускается, без нерешительности и колебаний. Как только он понимает, как всё работает, сразу становится хорош в постели, как будто он вне её. Марк может только наблюдать за ним: за тем, как он кусает губы, как жмурит глаза, как его мускулы напрягаются всякий раз, когда он отстраняется только для того, чтобы снова опуститься. Такой красивый, слишком красивый. — Донхёк, — говорит Марк, умоляет. — Поцелуй. И Донхёк едва улыбается, когда он наклоняется вниз, и член Марка прокладывает новый путь внутри него, глубже, чем когда-либо прежде. Это беспорядочный поцелуй — только губы и мало языка, кожа на коже, без зубов, без координации, без нежности, — и когда Донхёк отступает, он смотрит на Марка и говорит: «Помоги мне немного здесь, мне сложно». Марк смеётся, насколько это возможно, от сильной пульсации внутри него, и подтягивается, меняя своё положение на сидячее, втягивая Донхёка между ног так, что у него появляется сила для толчка. Так, что Донхёк сильнее падает на него, ещё глубже, не в силах ахнуть, когда Марк посасывает его губы. — Вот так, — говорит он, — Так хорошо, Донхёк. Я бы начал войну за тебя.  — Тебе не нужно, — говорит Донхёк, широко закрыв глаза. Его влажный лоб прислоняется к Марку, когда он подтягивается и снова опускается. Кожа ударяется о кожу с громким шлепком, который Марк может чувствовать глубоко на своих костях. — Я уже твой, мне просто нужно… Марк прикусывает нижнюю губу, помогая Донхёку двинуться вверх, а затем вниз.  — Мне тоже, мне тоже, — бездумно шепчет он в губы Донхёка. В его словах больше чувств, чем мыслей. — Я сильно скучал по тебе. Я хотел тебя, я так сильно хотел тебя, Донхёк. Я хочу, чтобы ты остался, пожалуйста. Это почти невыносимо, когда Донхёк подтягивается с помощью Марка, а затем медленно опускается вниз, смакуя длину члена Марка внутри себя, словно пытаясь сохранить это в своей памяти. Он крутит бёдрами, когда Марк глубоко внутри, чувствуя это повсюду, и задыхается, не издавая ни стона, но задыхаясь: всегда так тихо, даже когда он теряется в ощущениях. Руки Марка обвивают его бёдра, грудь. Он сжимает соски Донхёка, то один, то другой, давая ему постоянную стимуляцию, заставляя его дрожать, дрожать и дрожать, когда его ритм становится слишком идеальным. Марк не хочет идеально, он хочет быстро, грязно и мокро. Он хочет, чтобы Донхёк поскользнулся, потерял хватку и просто задохнулся на члене Марка. — Быстрее, — просит он. — Я хочу видеть, как ты скачешь на мне. Седлай меня, пока не кончишь. — Ты хочешь… — Донхёк скрипит зубами. На мгновение его бёдра дрожат. Когда он снова открывает глаза, появляется лёгкая влажность, но не от печали, а от усталости. — Ты такой грязный, совсем грязный. Разве так говорит король? — Так говорит твой муж. Ты такой красивый, и я хочу тебя. Подо мной, на мне. Чёрт, Донхёк, ты прав, мы должны сделать это снова, когда я стану королём, но ты должен надеть корону. На тебе она будет смотреться великолепно. Донхёк шипит от этого звука, он задыхается удовольствием, от потрескивания огня, горящего у него за спиной, от золотого сияния, окружающего его, и сжимает Марка так, что они оба чуть не срываются с краю. Тогда он что-то бормочет, но не на общем языке, а на грубоватом диалекте Островов, и Марк клянется себе, что однажды попросит Донхёка научить его, потому что нет ничего горячее, чем его Островной муж, ругающийся, как моряк во время шторма. Между ними двумя Донхёк обычно представляет собой шторм, солнце, снег и всё небо, независимо от его состояния. Но иногда Марку тоже хочется быть штормом. Хочется потрясти Донхёка, его всего от кончиков пальцев до корней волос, следуя по его венам — голубой крови, крови королевской власти и его костям. Хочется, чтобы они дрожали от его страсти, а не от его ярости. Он хочет показать Донхёку радугу на рассвете, когда буря закончится. Марк хочет. Хочет. Донхёк наклоняется, чтобы поцеловать его снова, и руки Марка подтягиваются к его лицу, сжимая его тёплыми пальцами, а затем спускаются вниз по его шее, самому драгоценному ожерелью, и его груди, снова к бёдрам. Они теряют ритм: просто беспорядочно толкаются и трутся, руки Марка смыкаются вокруг члена Донхёка, красные и мокрые, и он проводит ладонью один, два раза, пока Донхёк не развязывается вокруг себя, подавляя свои стоны на Марке, позволяя ему перевернуть их и целовать его губы, пока они не станут болеть. — Спасибо, — бормочет Донхёк, когда они успокаиваются. Грудь всё ещё вздымается, достаточно низко, чтобы Марк мог притвориться, что не слышал этого. «Вот как я хочу, чтобы всё прошло», — думает Марк, когда в его голове укореняется сон. Всегда. Так должно быть всегда. Последнее, что он помнит — Донхёк, который повернулся к нему и притянул ближе. Затем он теряет сознание.

***

Марк не просыпается. Просыпаться это для тех, кто спал, но Марк не спал — всё равно не было похоже на сон. Это было похоже на прерывистую дрёму, состоящую из бесконечных коридоров, тёмных каменных соборов, храмов, похороненных под землёй. Если бы это был сон, то Марк мечтал приковать Донхёка цепью к своему запястью, чтобы он никогда не смог никуда пойти без него. Он мечтал затащить его в бой и убить; спрятать его в башне, где только Марк смог бы навещать его, только однажды узнав, что он забыл открыть дверь, и Донхёк улетел, как соловей, рождённый свободным. Марк не просыпается. Мечта сливается с реальностью, когда слышит голос Донхёка, так далеко, а затем внезапно слишком близко. Он моргает от резкого света. Он понимает, что должно быть наступает утро, и перед ним вспыхивает комната. Он едва видит, как Донхёк приглушённо разговаривает с Сочжон, прежде чем ему приходится снова закрыть глаза. — Просто убедитесь, что у камина достаточно дров. И оставь таз с чистой водой, — говорит Донхёк. — Можно ли нам войти, чтобы поменять его? — спрашивает Сочжон. — Можно пока мы спим, но не заходи одна. Всегда входите в комнату вдвоём. Не знаю, как он отреагирует. Марк хочет быть раздражительным и сказать, что может полностью контролировать себя, но в тот момент, когда он пытается пошевелиться, он улавливает запах Сочжон, и его голова так сильно болит, что кажется, будто раскалывается. Он стонет от боли, и Донхёк замолкает, когда понимает, что Марк не спит. Сочжон немедленно уходит, унося с собой острый запах специй из кухни, имбиря, чёрного перца и корицы, которые используются для выпечки хлеба, слишком сладкого сейчас, чтобы Марк мог наслаждаться. Марк с облегчением вздыхает. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Донхёк, подходя к кровати. Грустно. Устало. Больно. В одиночестве. Марк протягивает руку к Донхёку. — Что ты там делаешь? — спрашивает он. — Иди сюда. Донхёк подходит ближе, но игнорирует протянутую руку Марка и касается его лба. Прикосновение похоже на рай, его ладонь прохладная и сухая на вспотевшей, горячей коже Марка. Марк пытается последовать за ним, когда Донхёк отстраняется, но его тело может только слабо откинуться на подушку, а глаза прослезиться от яркого света. Он жалуется на это и сожалеет об этом, когда Донхёк уходит, чтобы задёрнуть шторы, но, по крайней мере, Донхёк возвращается почти сразу же, вытирая влажной тканью лоб и шею Марка, вплоть до ключиц. — Ты горишь, — объясняет он, осторожно стягивая одеяло, чтобы протереть грудь Марка. — И ты слишком далеко, — кусает Марк, но вздыхает от утешения, которое предлагает ему Донхёк, расслабляясь от прикосновения. Донхёк помогает ему встать и настаивает, чтобы он что-нибудь съел. Марк откидывается на изголовье кровати и смотрит на Донхёка сквозь опущенные ресницы, пока тот не краснеет. — Ты будешь меня кормить? — спрашивает Марк раздражённо и озабоченно даже для его собственных ушей. Донхёк смеётся над ним и сует ему в рот булочку, но, по крайней мере, не уходит. На самом деле он стоит рядом с Марком, предлагая ему небольшие кусочки еды и качая головой, словно не веря в то, что видит, когда Марк тихо принимает их, откидывая голову набок и радостно мурлычет от того, что его взяли на руки, как ребёнка. — Ты выглядишь так мило для человека, который вчера волновался, что причинит мне боль, — размышляет Донхёк, и Марк чувствует улыбку в его словах. — Я думал, что в гоне гораздо больше всего. «Будет… было бы, если бы ты лег в кровать», — хочет огрызнуться Марк, но как бы он ни хотел, для этого ещё рано. Его тело всё ещё борется с болью и усталостью от вчерашней поездки на Сайру, а также с лихорадкой, которая всегда предшествует его гону. Это продлится недолго, несколько часов, и он знает, что это хорошо, что его тело заставляет себя отдыхать перед бешеной похотью, но сейчас он может только чувствовать запах Донхёка, он может только слышать Донхёка, видеть его в полумраке комнаты. Каждый дюйм пустого пространства между ними ощущается как невыносимое давление на кожу Марка. Донхёк тоже это чувствует — несмотря на его попытки сохранять спокойствие, его глаза выглядят больше, чем обычно — расширенные и блестящие — его запах становится более резким, одна нота поднимается среди нуждающихся феромонов Марка. Марк пытается использовать это в своих интересах, зовет его с такой настойчивостью, что его руки дрожат, а колени подгибаются, но Донхёк не отступает. Он заставляет Марка есть и пить воду, и только когда Марк снова ложится, он тоже немного ест. Закончив, он стучит в дверь, чтобы Сочжон вытащила поднос как можно быстрее, потому что даже её запах, нейтральный, скромный запах Беты, вызывает у Марка желание блевать. Донхёк вздыхает, когда она выходит из комнаты. Только тогда Марк понимает, что она оставила что-то на столе, маленький пузырек, который кажется слишком знакомым. Марк уже держал его в руках — мать отдала его ему ради Донхёка — но в прошлый раз содержимое не пахло так остро, даже сквозь стекло и пробку, что изначально расстроило Альфу внутри Марка. Он не осознаёт, что рычит, пока звук не заглушается, как раз в тот момент, когда Донхёк откупоривает флакон, чтобы вылить содержимое в стакан. Звук, исходящий из горла Марка, останавливает его на полпути, и он ругается, когда понимает, что налил слишком много. — Во имя милосердия Богини, Марк… — Что ты делаешь? — спрашивает Марк невнятно из-за лихорадки, может быть, в каком-то отчаянии. — Положи это. — Как ты думаешь, что я делаю? — огрызается Донхёк. — Я сказал, что буду нести ответственность. — Разве ты не хочешь детей от меня? — говорит Марк, и что-то в его глазах, должно быть, встряхивает Донхёка, заставляет его отвернуться, когда он глотает весь стакан ликёра, морщась от вкуса. Марк снова рычит. Недовольство цепляется за грудь. Если бы он мог, он бы пересёк комнату и заставил Донхёка всё это выплюнуть, но он может только бессловесно скулить, пока Донхёк вытирает рот тыльной стороной ладони. На этот раз, когда Марк протягивает к нему руки, Донхёк появляется, падая прямо в объятия Марка, на губы Марка. Марк облизывает его язык, высасывает острие ликёра, желая выпить его, убрать это лекарство, окрашивающее сладость Донхёка ядом. Лекарство, которое не даст его супругу вынашивать ребёнка. Марк собирается трахнуть этого мальчика так сильно, что он всё равно забеременеет. Он шепчет так в открытые губы Донхёка пьяное, глупое заявление, которое заставляет Донхёка приподняться на локтях и уставиться на него. — Это то, чего ты хочешь? — он берёт Марка за руку и тянет её к своему животу. — Здесь. Ты хочешь, чтобы твоё семя было здесь, глубоко внутри меня? Рука Марка бегает по животу Донхёка, пытаясь прикрыть всё это. — Да, да, хочу. Хочу наполнить тебя, пока ты не лопнешь, погубить тебя для всех остальных. Донхёк дрожит, и Марк чувствует, как кости его спины двигаются, подобно клавишам пианино во время гаммы. — Посмотри на себя, — говорит Донхёк, не сводя глаз с Марка. Голос сладкий, как яд, пронизанный настойчивостью — настойчивость Марка течёт по его венам и через узы обрушивается на него. — Будущий король Долины, такой нуждающийся. Как ты жил без меня? — Ты такой жестокий, — бормочет в ответ Марк, настолько возбуждённый, что едва может думать, — И у тебя такой приятный вкус. Он тянет Донхёка за одежду, пока та не падает, и только тогда он вздыхает с облегчением, только когда он может прижать его к своей коже, пока между ними ничего не останется, пока Донхёк не оказывается в его руках, запертый в его запахе, как будто Марк хочет втянуть его в грудь и держать там навсегда. Когда в последний раз Марку позволяли быть так близко к другому такому Омеге? Когда в последний раз ему позволяли плакать о близости, тепле, запахе дома? Может быть, когда он был младенцем, может быть, даже раньше, до его рождения, когда он был одним целым со своей матерью, когда ничто не могло их разлучить. Дети могут плакать, а взрослые альфы — нет, но Марк плачет от прикосновения Донхёка, как будто он умер один, совсем один и дрожа от холода. — Не уходи снова, — бормочет он, целуя веки Донхёка, его щёки, изгиб его челюсти, как будто он голоден, и кладет руки на спину Донхёку, пытаясь прикрыть его. — Я не собираюсь уходить, — отвечает Донхёк. Он позволяет Марку удерживать его в лихорадке, в тумане бесконечного зимнего дня — и Марк мечтает, как он всегда мечтал, держать его рядом, свою половинку, эту свою половинку, которую он никогда не смог бы иметь во время своего гона. Он мечтает проснуться и найти его там, горячего и желающего, чтобы Марк забрал его. Ему снится Донхёк, он просыпается и снова засыпает. И на этот раз, в отличие от любого другого, Донхек всё ещё тут.

***

Когда Марк просыпается, солнце медленно садится. Марк не видит этого через задёрнутые бархатные занавеси, но он это чувствует. Он может чувствовать всё, что происходит во дворе: мальчишки из сарая бросают семена в птицу, ржут лошади, смеются дети, Хендери общается с деревенской девушкой, болтают старушки. Он может чувствовать шаги служителей, несущих дрова в комнаты, тупые удары меча Хонвона, когда он показывает некоторым из деревенских детей, как сражаться. Он слышит щебетание птиц снаружи, вероятно, первых птиц года. На мгновение он может почувствовать дыхание камня, ветер, пробегающий по ползунам, заставляющий всю конструкцию незаметно дрожать. И всё же Марк это чувствует — здание вдыхает и выдыхает. Он Альфа и знает обо всём, что происходит в крепости, на его территории, в его мире. Затем Донхёк шелестит рядом с ним, и все его чувства словно затягиваются в чёрную дыру, весь этот увеличенный мир исчезает, уменьшившись до крошечной детали в глубине его разума. Это сердцебиение Донхёка: его дыхание, его ресницы, обмахивающиеся веером по запястью Марка, где он заснул, держа Марка. Это аромат Донхёка, неожиданно сладкий, его пик, реагируя на пробуждение Марка, даже если сам Донхёк всё еще спит. Это Донхёк. Весь мир превратился в комок кожи, крови, костей и чудес, а член Марка тяжело висит между его ног, потому что, каким бы маленьким Донхёк ни был, он всё ещё остается его миром. — Донхёк, — зовёт он, и его член встает, твёрдый и красный, когда Донхёк оборачивается. Все холмы сладко опускаются вниз по его телу — его бёдра, изгиб его спины, его икры. Донхёк открывает глаза и поворачивается. Растрёпанные волосы и складка подушки отпечатались на его щеках, едва заметные. Он улавливает запах Марка и краснеет настолько, что, кажется, можно обжечься. — Ты проснулся, — говорит он, но Марк его не слушает. Он отбрасывает одеяло, полностью обнажая Донхёка перед собой, не обращая внимания на дрожь, которую отпускает мальчик. Его соски стоячие, бёдра красные, на них все еще отпечатки рук Марка, оставленные прошлой ночью. Донхёк стонет при каждом вдохе, утопая в феромонах Марка. Красный, мягкий и открытый, расслабленный, не сопротивляющийся, податливый, таким он больше всего нравится Марку. — Хороший мальчик, — говорит Марк, чувствуя, как его член подёргивается от того, как даже его слова, кажется, заземляют Донхёка. — Что ты сказал вчера о своём желании быть разрушенным? Не хочешь сказать мне ещё раз, Хёк? Донхёк стонет и пытается повернуться лицом в сторону, но Марк останавливает его и одновременно с силой нажимает на его брачную метку, заставляя его вздрогнуть. — Скажи мне, — приказывает он, и Донхёк посылает ему предупреждающий взгляд, который тает в дрожащем вздохе, когда Марк тянет его соски, то один, то другой. — Я всегда был добр к тебе, но ты же не любишь по-доброму, не так ли? Ты не любишь, чтобы я по-королевски целовал тыльную сторону руки и запястье, целовал твое горло и говорил тебе, что я люблю тебя. Вот так ты делаешь с принцем, но ты же хочешь большего, не так ли? Он раздвигает бёдра Донхёка своим коленом, стараясь максимально обнажить его, красный и опухший, всё ещё болезненный после вчера, и такой мокрый, что кажется, будто плачет. — Посмотри на это, — говорит Марк, проводя ладонью по дырке Донхёка, чувствуя, как она дёргается на его линиях удачи, любви и жизни. — Скажи мне, Донхёк, как ты справился с тем, что хочешь, чтобы к тебе относились как к шлюхе? Ты, ведущий армии в битвах. Как ты мог жить мирно, зная, что ты хочешь, чтобы мужчина придавил тебя и трахнул, пока ты не разучишься говорить? — Знал, что такого человека нет, чтобы сделать что-либо из этого, — отвечает Донхёк, стиснув зубы, и Марк хлопает его по бедру. — Не искушай меня, малыш. Ты не представляешь, что значит провести гон в одиночестве. Ты не представляешь, что он делает с твоей головой. Теперь ты мой, и я буду играть с тобой столько, сколько захочу, а потом я повяжу тебя, — говорит он, нажимая, пока он физически не прижимает Донхёка к кровати своим весом, — Снова и снова, и не имеет значения, сколько дерьма ты выпил, ты будешь носить моего ребёнка. — Это вызов? — говорит Донхёк. Его лицо краснеет, он всё ещё отвечает, всё ещё отвечает. — О, это обещание. Марк одновременно входит в него двумя пальцами, заставляя его без слов задыхаться. Он не встречают сопротивления, только когда тело Донхёка готово — было готово к чему-то еще, к чему-то более толстому и длинному — уже несколько часов. Марк трахает его неглубоко, без изящества и точности, просто для удовольствия наблюдая, как он корчится. Он облизывает его соски, затем кусает их. Донхёк жмурится и зовёт его извращенцем. Это, по крайней мере, смешит Марка. — Если я извращенец, то кто ты, Хёки? Ты такой твёрдый. И он, как камень, твёрдый, член подпрыгивает о его живот каждый раз, когда Марк толкает его коварными руками, беспорядочно трахая спереди и сзади. Марк смотрит на него, на то, как одна его рука цепляется за простыню, а другая прикрывает рот. «Это раздражает», — думает Марк, — «Но все в порядке». К тому времени, как они здесь закончат, Донхёк даже не сможет понять, как сильно он кричит. Марк намеренно трахает его пальцами, пытаясь надавить внутрь него, на его стены, но не прямо там, где, как он знает, Донхёк почувствует это сильнее всего. Его гон продлится как минимум два дня, так что в первый день не нужно развлекаться, не так ли? Он может трахать Донхёка неглубоко, медленно, иногда увеличивая темп, чтобы ввести его в заблуждение, а затем наблюдать, как Донхёк пытается соответствовать внезапному изменению темпа, поднимая бёдра, пытаясь насадить себя обратно на пальцы Марка. Тихие глухие стоны срываются с его губ, как дуновения воздуха. Он на самом деле сильно сжимается, когда Марк снова кусает один из его сосков, а затем его шею, ключицы, не торопясь оставлять следы, как животное. Он продвигается вверх по груди Донхёка, следуя по следу поцелуев, которые оставил вчера, и сильно всасывает брачный знак. Это вызывает у Донхёка первый настоящий звук — нытье. Марк сопровождает это чрезвычайно глубоким толчком по простате Донхёка, тремя пальцами внутрь, в то время как его большой палец массирует кожу Донхёка. — Марк, — вздыхает Донхёк, дрожа всем телом, — Марк, я всё, я не смогу кончить снова, не дай мне, не дай мне… Но Марк мрачно смеётся — Донхёк, такой милый, такой красивый, его хорошенький муж, который всё отдал Марку, он верил, что Марк не уничтожит его, он верил, что неуязвим, и пришло время разрушить эту теорию. Он сгибает пальцы внутри Донхёка и обхватывает и массирует его яйца, он не входит в него членом, потому что рано, потому что Донхёку нужно это заслужить, и шепчет: «Кончай, солнышко». Внутренности Донхёка так сильно сжимаются, пальцы Марка болят, но он продолжает, трахая Донхёка из-за своей сверхчувствительности, из-за своей маленькой икоты, из-за того, как его глаза закатываются к затылку, когда удовольствие проходит через него и брызгает белыми струями на живот. Закончив, Марк убирает пальцы и подталкивает их к губам Донхека. Донхёк смущённо открывает рот и сосет, немного сверкая взглядом, когда он понимает, что Марк только что заставил его сделать. — Это было глупо, — говорит он, как только у него появляется достаточно дыхания, чтобы говорить. — Тебе следовало повязать, потому что я не смогу кончить и… Марк замолкает, прижимая палец к губам. — Ты не сможешь? Разве ты не говорил, что можешь осилить всё, что у меня есть? Ты не готов к разрушению? Я надеюсь, ты готов, мой дорогой, мой принц, моя любовь, потому что я тебя всего разрушу. Я обещаю тебе. И Донхёк, который выглядит уже разрушенным, таким развязанным, таким красивым, откидывает голову назад и издает короткий смех. Его глаза остекленели от ослепляющего удовольствия. Его рот красный и влажный. — Я надеюсь, ты оставишь хоть часть меня, любовь моя, потому что после того, как мы здесь закончим, ты больше никогда не сможешь жить без меня. Я тебе обещаю.