honeymouthed and full of wildflowers

Донхёк из тех людей, которые сдерживают свои обещания. Марку не нужна эта ночь в доказательство. Тем не менее, когда он бесчисленное количество раз заставляет Донхёка кончить, не желая почувствовать собственного удовольствия. Он слишком боится, что эта ночь закончится: скоро, слишком рано. Марка глубоко поражает осознание того, что он никогда больше не сможет проводить гон в одиночестве. Не тогда, когда он знает, что значит проводить гон со своей второй половинкой. Дело не только в сексе: это далеко не так. Член Марка такой твёрдый, но он до сих пор не сделал ничего, чтобы трахнуть Донхёка. Не сейчас. Дело в том, что Донхёк позволит ему делать всё, — Донхёк позволяет ему делать всё, что угодно. Марк просит его умолять, и Донхёк умоляет. Марк просит его хныкать, Донхёк хнычет. Марк просит ещё один раз — только ещё один, ты справишься, любовь моя — и Донхёк даёт ему — он сдаётся, тело Донхёка играет на пальцах Марка, как на древнем инструменте, сплошь струны и сдавленные стоны. Это тепло, невозможное тепло. Предыдущие гоны Марка были такими жаркими, что всё остальное по сравнению с ними приравнивалось ко льду, даже воздух казался морозом на его коже. Теперь Марк может окунуться в запах Донхёка и утонуть в нём, упираясь лбом в его лоб; с закрытыми глазами, пока его руки сжимают изгибы бёдер Донхёка, а затем плывут дальше, ниже, к мягкому месту, где задница Донхёка встречается с его бёдрами, где даже от одного прикосновения Марка у Донхёка перехватывает дыхание. В конце концов, речь идёт о том, чтобы больше не оставаться в одиночестве. Нет ничего хуже, чем чувствовать себя одиноким, когда у тебя есть партнёр. Это не просто одиночество, это чувство отвергнутости и покинутости — и это был выбор Марка, это всегда был его выбор, но у него не было возможности осознать это в тумане гона. Он просто чувствовал холод и неуверенность, он чувствовал свою половинку на расстоянии, а не рядом, и это было больно. Всё ещё больно, даже от простой мысли. Донхёк всё понимает. Он чувствует облегчение Марка от того, что он здесь, как будто это было написано жирными буквами на его коже. Он держится за Марка ногтями, зубами, словами — когда Марк позволяет ему говорить. — Я здесь! — кричит он, а затем более мелко, торопливо, невнятно — Пожалуйста, Марк, пожалуйста, я здесь, я никуда не уйду, просто сделай это уже… — Что сделать? Что ты хочешь? — Марк чувствует себя таким сломленным. Его член чувствителен, узел грозит лопнуть при малейшем прикосновении его мужа — а он всё ещё не трахнул Донхёка. Он хочет, и всё же он хочет, чтобы эта ночь, этот день, этот момент — в какое бы время он ни был, сейчас это не имеет значения — длились бесконечно. Он не хочет проснуться в конце гона и вернуться к Донхёку, который сидит рядом с ним на достаточном расстоянии, который пьёт с ним вино, но не делится им с Марком в поцелуе. Донхёк хотел помочь ему справиться с гоном, но ничего не сказал о том, что с ними будет дальше. Неужели это неправильно со стороны Марка, что он желает продлить этот момент настолько, насколько он может? Это действительно кажется неправильным, когда он смотрит в глаза Донхёка и видит в них отчаяние: грубую, неприкрытую потребность. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — затаив дыхание, отвечает Донхёк. Он уже кончил так много раз, что это должно быть больно: его собственная боль и боль Марка тянутся друг к другу под кожей, сродни пульсации в его венах, пульсации внутри его живота. Это должно быть больно, но он просит большего. Как и Марк, он не может остановиться, пока дело не будет сделано и Марк не повяжет его узлом. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — повторяет Донхёк, — так, как ты сказал мне, что хочешь. Дразня меня, обращаясь со мной как со шлюхой, если это то, что тебе нужно. Я хочу, чтобы ты делал всё, что хочешь. Я хочу всё, Марк, я согласен на всё. Марк выдыхает. Слёзы в уголках его глаз — он хочет разрушить этого мальчика. Он так зол на него. Почему он заставил Марка так долго ждать? Почему он не доверял ему раньше? — Не сейчас, — бормочет он про себя, его член поддразнит, пробираясь сквозь ягодицы Донхёка, цепляясь за скользкую, липкую и мягкую кожу. — Не сейчас, — повторяет он. Сопротивляться невозможно. Донхёк тянет его вниз для поцелуя, толкается, и член Марка проникает внутрь. Прежде чем сам Марк осознает это, тело Донхёка жадно принимает его. — Вот так, — бормочет Донхёк, запыхавшийся, измученный, с лицом, залитым потом и слезами и глазами, закатывающимися в блаженстве. — Чёрт, Марк, пожалуйста, сделай это. Марк останавливается для того, чтобы выйти из Донхёка и подтянуть их к изголовью кровати на промокших простынях. Ему хочется перевернуть его на живот, как и просил Донхёк — чтобы его держали и трахали, как шлюху, — но он слишком привязан к губам Донхёка и хочет видеть его лицо. Он хочет вспоминать его, насаженного на член Марка, с влажными глазами и ртом, не просто принимая то, что Марк даёт ему, но и умоляя об этом, вздыхая с облегчением, когда Марк снова проникает в него. Он стонет громче, чем влажное хлюпанье, громче, чем шлепок Марка бёдрами об его задницу, самый громкий звук, который он издал с тех пор, как всё началось, и он раздаётся, вот так, сухо, потому что ему больше нечего дать, кроме как дрожать на Марке, выжимая из него удовольствие, как проклятие. Марк пытается вынуть — слишком рано, слишком рано, он хочет трахать Донхёка ещё, часами, он хочет трахать Донхёка, пока он не сможет говорить, и не сможет ходить, и не сможет без прикосновений Марка, — но он уже чувствует, как узел цепляется за Донхёка, пытаясь удержать его. Он упорно пытается выйти, но Донхёк подтягивается на локтях, отчего член Марка скользит глубже в него, заставляя их обоих на мгновение отключиться. Донхёк сцепляет руки за шеей Марка — не смей вытаскивать сейчас, — кажется, он говорит, или, может быть, он говорит это по-настоящему, Марк не слышит этого из-за прилива крови к ушам — и прежде, чем Марк успевает это сделать, он чувствует язык Донхёка на брачной отметке на своих плечах: лёгкий, как поцелуй. А затем зубы Донхёка вонзаются в него достаточно глубоко, чтобы пролить кровь. Марк чувствует, как его ноги сдаются, его член буквально врезается в Донхёка, безудержно и резко, его бёдра опускаются, а узел раздувается, и теперь его невозможно вытащить. Донхёк судорожно окружает его, дёргается, снова приближается и кусает, пока Марк пульсирует в небольшом пространстве, которое у него есть, прижатый зубами Донхёка, почти бредит от удовольствия, пытаясь проложить путь в тело Донхёка даже если дальше просто некуда. — Вот так, — говорит Донхёк, и только тогда Марк понимает, что Донхёк шепчет ему на ухо. — Кончи в меня. Ты так хорош, Марк. Ты так хорошо справился, мой Альфа, ты очень хорошо справился. Он всхлипывает и чувствует, как кончает больше и больше, в бесконечных волнах удовольствия и боли. Руки Донхёка на его спине удерживают его, гладят и одновременно успокаивают боль в его мышцах. Он не знает, как долго это длится, потому что не может пошевелиться, потому что узел удерживает его внутри Донхёка. В какой-то момент он падает на грудь Донхёка, кладя одну руку на его сердце, чувствуя, как под пальцами течет кровь, успокаивая его, когда собственное сердце инстинктивно подстраивается под сердце Донхёка. Он прячет лицо в изгибе шеи Донхёка, облизывая укушенную отметину и чувствуя, как тупо пульсирует его собственная, укушенная отметина. Донхёк нежно облизывает его, заставляя член Марка снова вздрогнуть внутри него. Кажется, что туман на мгновение рассеялся, и Марк понимает, как выглядит Донхёк: весь в отметинах от зубов, языка и ногтей Марка. Форма кончиков пальцев Марка отображена на его бёдрах и узел Марка, растягивающий его дырку почти непристойным образом. Марк не знает, что он чувствует, когда понимает, что сделал это. — Это конец? — спрашивает Донхёк с закрытыми глазами, переводя дыхание. Марк безумно качает головой. — Мне придётся связать тебя узлом, по крайней мере, в другой раз. Может быть завтра. Не думаю, что сейчас смогу сделать это ещё раз. — Ты не можешь сделать это ещё раз? Ты засранец. У нас и был только один раз. Марк коротко целует его и двигается так, чтобы они лежали на боку, а его узел плотно прижимался к Донхёку. — Завтра я буду менее засранцем. — Правда что ли? Донхёк пытается смотреть на него, даже если засыпает, и Марк не находит ничего лучше, чем прикрыть лицо руками, подобно ребёнку, не желающему это видеть. — Ммм, — кивает он. — По крайней мере, ты снял напряжение. Напряжения было много. Все те гоны, которые Марк провёл без Донхёка, вызывали такую острую потребность, что он боялся, что это будет слишком для Донхёка. Но он был таким хорошим, таким терпеливым. Даже если было больно. Даже если это было чересчур. — В следующий раз так не будет. Будет лучше, — уверяет он. Донхёк мычит, извиваясь, и Марк всё это чувствует. Это заставляет его вздрагивать, и ему приходится сдерживаться, чтобы снова не войти в него. Донхёк, должно быть, так устал. — Сегодня было неплохо, — говорит Донхёк. — Разве? — спрашивает он, но Донхёк не отвечает. Он накрывает ладонь на груди Марка своей собственной и забирает его в сон без сновидений.

***

Остальной гон Марка проходит в сознании. Они просыпаются голодными, липкими и такими уставшими — по крайней мере, Донхёк устал. Марк нет, но и никуда не торопится. Он ждёт, пока они немного приберутся и поедят, и даже позволяет Донхёку снова выпить проклятую жидкость, хотя это его глубоко расстраивает. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Донхёк. — Это то, что должен спрашивать я, — отвечает Марк. — Я был вчера слишком грубым? Донхёк мычит. — Пожалуйста, будь нежным со мной, Альфа, — говорит он, явно только для того, чтобы подразнить Марка, и, если бы это было не во время гона Марка, Марк либо толкнул бы его, либо покраснел бы. Как бы то ни было, его лицо темнеет, как и его член. — Перестань дразнить, — тихо говорит он. — Мне совсем не хочется быть с тобой нежным. — Тогда что ты хочешь? — спрашивает Донхёк, откидываясь на подушки. — Дразнить тебя в ответ, пока ты не станешь умолять. Донхёк смеётся над этим, хотя волна феромонов, которую Марк выпускает при смехе Донхёка, делает его напряжённым ближе к концу. — Ты хочешь мольбы, Марк? Пожалуйста, возьми меня, Альфа, пожалуйста, — плаксиво говорит он. — Донхёк… — Я действительно не против того, чтобы поумолять. Это не так унизительно, как ты думаешь. Не тогда, когда я чувствую, что ты никогда бы мне ни в чем не отказал, если бы я тебя умолял. Марк вздыхает. — Ты засранец. Давай подождём, пока начнётся течка, и посмотрим, хватит ли тебе смелости. Донхёк качает головой. — Меня это тоже не беспокоит. Я тебе действительно так сильно нравлюсь, что ты лучше отрежешь себе член, чем сделаешь мне больно. Ты так беспокоился о своём гоне и о плохом обращении со мной, но, в конце концов, всё, что ты сделал, это заставил меня кончать миллион раз подряд. Вряд ли это звучит как нечто невыносимое. — Ты действительно похож на человека, который боялся всего этого. — Что я могу сказать? — Донхёк пожимает плечами. — Я быстро учусь и у меня хорошо получается всё, что я делаю. Кроме того, помогает то, что у тебя вроде как хорошо получается. Марку немного стыдно за то, как его грудь подпрыгивает от комплимента. — Да? — Не позволяй этому забиться к тебе в голову. Или к твоему члену… Ой, подожди, разве это не одно и тоже? Марк толкает его на кровать, и Донхёк улыбается. — А, уже слишком поздно, это забилось и туда и туда. — Ты думаешь я хорош, Донхёк? — спрашивает он, прижимая запястья Донхёка у его головы. Донхёк позволяет ему это делать, даже слегка потянувшись, чтобы потереться бёдрами о Марка. — Мне правда нужно это сказать ещё раз? — Да, и не говори это так, будто ты говоришь это только для того, чтобы доставить мне удовольствие. Мне будет обидно. Это убирает насмешку с лица Донхёка. — Ты очень хорош, Марк. Ты тоже красив. Из всех людей в Долине… — он сглатывает, не решаясь. — Из всех людей в мире ты всегда был человеком, который мне нравился больше всего, даже до того, как я инициировал. О, Марк хочет спросить об этом. Он хочет знать всё, что думал о нём Донхёк-подросток, но всё дело в немедленном вознаграждении, поэтому он позволяет разговорам прошлого остаться в прошлом. — А после того, как ты инициировал? — спрашивает он. — После этого… Дело не в том, что ты мне не нравился, я имею в виду физически. Я просто… мне было нелегко. Я никогда не представлял себя в таком положении. Даже до того, как я инициировал, меня никогда не интересовало… Донхёк краснеет. — Все ожидали, что ты станешь альфой, не так ли? Донхёк кивает. — Да, но я… я, наверное, должен был знать, что что-то не так, понимаешь, потому что я никогда не хотел… ммм, с моим женихом, даже если он пытался… — шипит он, и только тогда Марк понимает, что хватка на его запястьях становится слишком сильной. — Мне очень жаль, — говорит он, глядя вниз. — Я действительно должен был предупредить тебя, что не стоит говорить о другом мужчине, который был с тобой, когда ты лежишь со мной в постели во время моего гона. Донхёк кивает, выглядя очень любезным и царственным. — Мои извинения. Марк украдкой смотрит вниз, между бёдер Донхёка, чтобы убедиться, что он твёрдый. Он не такой, и это действительно несправедливо, потому что Марку очень тяжело, но Марк может довести его. После того, как они закончат разговор. — Так ты считаешь меня красивым и хорошим в постели. — О, богиня, ты такой неуверенный в себе, — говорит Донхёк, закатывая глаза, и то, как он выглядит, заставляет Марка чувствовать, что он только что перешёл какую-то черту и вернулся в прошлое, когда им было всего по два года. Соперничающие принцы и Донхёк смотрели на него и говорили что-то язвительное, и Марку было бы честно плохо, но на этот раз он знает Донхёка, он так хорошо знает Донхёка, и он может слышать нежность в его голосе. Он видит, как его уши краснеют, румянец растекается по его шее и груди, и он может чувствовать, как он твердеет, прижимаясь к тазу, пытаясь удержаться. Как будто они объединяются, Донхёк прошлого, человек, которого Марк хотел победить, и Донхёк настоящего, это странное существо, этот Омега с широко распахнутыми глазами и сладким запахом, такие разные в том смысле, в котором Марк никогда не мог сочетать, до этого момента. — Замолчи, лицемер. Тебе нравится, когда я не уверенный. Это заставляет тебя чувствовать себя менее неуверенно, не так ли? Ты так манипулируешь. Донхёк скривил оскорблённое лицо, но его запах смягчился от смущения. — Но ты тоже красив, Донхёк. И хорош в постели, — говорит Марк, и румянец Донхёка настолько усиливается, что ему приходится высвободить руки и прикрыть ими глаза, пытаясь скрыться от Марка, чтобы обрести хоть какое-то самообладание. — О Богиня, — стонет он. — Позор. Не могу поверить, что считаю тебя желанным. Пожалуйста, вернись к тому, каким ты был вчера. Секс был хорош, и ты не был таким дураком. — Секс всё ещё может быть хорошим, — говорит Марк, целуя пространство между пальцами Донхёка. — Позволь мне доказать это.

***

Донхёк спит целый день, после окончания гона Марка. Он просыпается, чтобы поесть, выпить и прижаться к груди Марка, но после этого в основном снова засыпает. Старшие дамы деревни очень любопытны, когда Марк спрашивает их, нормально ли это, имея в виду некоторые очень грубые вещи о королевском члене Марка, от которых даже Хендери краснеет, но они также уверяют Марка, что Донхёк просто устал, и он проснётся, когда он оправится от огромных усилий помочь Марку преодолеть его гон. Что касается Марка, то он никогда не чувствовал себя лучше. В день, когда он спустился после гона, Хендери приветствовал его, буквально насвистывая и говоря, как ему подходит обилие секса. — Послушай, у тебя полностью изменился цвет лица. Как будто ты другой человек. — Значит ли это, что скоро у нас будет маленький королевский ребёнок, Ваше Высочество? — спрашивает Сяо, и на лице Марка застывает улыбка. — Я в этом сомневаюсь, — говорит он, садясь за стол. — Мы хотим подождать до момента, когда у Донхёка всё будет стабильно. Кроме того, сейчас не лучший момент для рождения ребёнка. Самыми опасными являются летние роды, а беременность у омеги-мужчины, как правило, бывает несколько… деликатной. — Принц Донхёк — не что иное, как деликатный человек, — бормочет Сяо, и Марк не может не согласиться. Тем не менее, Донхёк может столкнуться с медведем с луком и стрелами, но истечение крови на родовой кровати — это не то, что можно остановить мужеством и доблестью. — Король не будет счастлив, — небрежно говорит Хонвон после того, как охотники Робина ушли, и остались только Марк и его рыцари. — И остальная часть двора, Ваше Высочество, тоже. И люди… Никто не знает, что скажут люди. — Я знаю, — отвечает Марк. — И Донхёк тоже знает. Я вызову жрицу Богини и попрошу её проверить предзнаменования к этой осени, — говорит он. — Боюсь, время нашего медового месяца подходит к концу. — И если так подумать, то ты провёл большую часть его как побитый щенок, — говорит Хендери. — Мы до сих пор не знаем, чем ты его так разозлил. — И никогда не узнаете. Я получил прощение, и это главное. — Я действительно надеюсь, что это было что-то серьёзное, представь, если бы это происходило каждый раз, когда Марк и его принц ссорились. Ты действительно проигравшая сторона в этих отношениях. Марк с юмором принимает шутки, потому что сегодня у него есть все основания для счастья. Когда они заканчивают говорить о его личной жизни, он спрашивает их о крепости. — Мы почти закончили ремонтировать основные здания и стены, — отвечает Хендери. — Мы также позволили людям Робина поселиться в восточном дворе. Я сомневаюсь, что у нас будет достаточно гостей, чтобы заполнить всю крепость в будущем, и даже если бы, мы могли бы просто отремонтировать снова, но пока они позаботятся о помещениях, в которые они поселены, и пообещают, что будут держать всё в узде. — А что насчет главной башни? — спрашивает Марк. — Боюсь, что, как мы и опасались, она непригодна для использования. Было уже всё плохо, но шторм только усугубил ситуацию. Единственная часть, которой не грозит обрушиться нам на голову, — это главный зал, и только потому, что большая часть его уже рухнула за эти годы. Кузнец говорит, что его ремонт выходит за рамки его возможностей и возможностей его людей, и что вам следует вызвать мастера-строителя из большого города и позволить ему всё снести и построить как следует. Марк хмыкнул. Он уже знал, что мало что может сделать с основной структурой первоначальной крепости, поэтому сосредоточился на ремонте крыла. — Если делать уже нечего, позову мастера-строителя. Пожалуйста, поблагодарите кузнеца Кима за его честное мнение. Этот человек был благословением. Я подумываю позволить ему быть оруженосцем в мое отсутствие. Хендери давится тёплым вином. — Крестьянин? Ответственный за замок? Во всей Долине нет ни одного дворянина, который не воспринял бы это как оскорбление, Ваше Высочество. Марк хмурится. — Во всей Долине нет ни одного дворянина, который не воспринял бы, что меня отправили сюда в качестве оруженосца, в ссылку или как какое-то наказание. Никому нет дела до этой крепости. — Всё же… — Хорошо, хорошо. Я поговорю об этом со своим отцом. Но если люди Робина будут жить под моей крышей, я хочу, чтобы он отвечал за них и отвечал непосредственно мне. Я бы оставил здесь одного из вас, чтобы вы управляли этим местом, но мне действительно нужны все мои доверенные люди со мной в следующие месяцы. Я боюсь, что мой отец будет в ужасном настроении, когда мы вернёмся в Давид, и боюсь, что настроение моего супруга будет ещё хуже. — По крайней мере, королева будет счастлива, — говорит Сяо. — Ходят слухи, что ей было бесконечно грустно с тех пор, как ты ушёл. Она попросила Сонмина оставить одну из его дочерей с ней во дворце, чтобы составить ей компанию, потому что все её сыновья оставили её. Марк вздыхает. Какая драматичная женщина. Удивительно, что они с Донхёком ещё не лучшие друзья. Но он солгал бы, если бы сказал, что тоже не скучает по ней. Он пообещал отцу, что вернётся в начале весны, и он очень хочет вернуться, но в то же время ему понравилось жить здесь с Донхёком, даже если Донхёк был на него зол. Кажется, у них осталось так мало времени. — Вы можете уйти сейчас. Пожалуйста, позовите Мастера Кима. Когда кузнец присоединяется к нему в своей мастерской и обменивается любезностями о Клерах и поздравлениями с окончанием гона Марка, мужчина наконец устраивается. Марк сообщает ему о своем решении нанять мастера-строителя и поговорить со своим отцом насчёт отправки оруженосца. Мастер Ким не удивлен, что Марк хочет, чтобы он был его человеком в замке — Марк намекал на это много раз, — но он всё равно соглашается вежливо и смиренно. — Есть еще кое-что, — добавляет Марк. — Да, Ваше Высочество? Марк потирает руки. — Помнишь то, о чем мы говорили перед бурей? — Что… ох. О да, Ваше Высочество, я помню. — Ты можешь сделать это? — Затем он добавляет. — Сможешь ли ты сделать это без ведома принца Донхёка? — Без ведома принца? Это будет сложно, учитывая, что вы с ним каждое утро занимаетесь фехтованием. Марк ухмыляется. — Я сомневаюсь, что принц сможет вызвать меня на дуэль до конца недели. Он ещё даже не проснулся. — Я слышал. Марк игнорирует понимающую улыбку. — Я попрошу маленького Джисона развлечь его. Вы можете закончить за неделю? Очень бы хотелось, чтобы он был готов. Это был бы мой подарок для него. Я так и не дошёл до того, чтобы сделать ему свадебный подарок. — Это традиция Клеров? Я никогда не слышал о свадебных подарках от жениха. Разве невеста не должна приносить приданое? Марк улыбается. — Это традиция Островов. Вот почему Донхёк не ожидает, что я вообще об этом узнаю. Мужчина кивает. — Что за странное место, должно быть, Южные Острова на другом конце мира. Конечно, Ваше Высочество, я не уверен, что смогу что-то скрыть от вашего проницательного принца, но я постараюсь изо всех сил.

***

Когда Марк возвращается в свои комнаты, кровать пуста, две девушки из-за этого нервничают. — Ваше Высочество, — говорит Сочжон. Затем, проследив за его встревоженным взглядом на дверь ванной, она быстро добавляет. — Принц Донхёк купается. — Он чувствует себя достаточно хорошо для этого? — спрашивает Марк. Она закусывает губу. — Он не хотел вставать, но королевский врач приказал нам сменить простыни после гона, потому что принц мог заболеть. Джиён с ним, помогает ему купаться. Он молчит, пока другая девушка Суён, не спрашивает. — Принц долго протестовал, не могли ли мы просто дать ему поспать. Марк качает головой.  — Вы обе хорошо поработали. И Джиён тоже. Он будет спать в чистой постели, и ему станет лучше после купания. Они вздыхают с облегчением. Марк наблюдает, как они поправляют углы простыней и расстилают на кровати пушистое одеяло. Они сбрасывают грязные простыни в корзину и стучат в дверь ванной, а затем быстро кланяются Марку и уходят. Мгновение спустя выходит Донхёк, завёрнутый в полотенце и оставляющий мокрые отпечатки пальцев на каменном полу. Он заметно хромает. Джиён следует за ним, пытаясь вытереть с него капли, но останавливается, когда видит Марка. Донхёк тоже останавливается, а затем спотыкается, и Марку приходится его ловить. — Они разбудили меня, — говорит он сонным и обиженным голосом одновременно. Джиён выглядит извиняющейся и готовой защищаться, но Марк просто отсылает ее с весёлым взглядом. — Они разбудили меня, и они отправили меня мыться, и теперь я плохо пахну, кровать не пахнет, и я чувствую… — Марк поднимает его, и он морщится от боли. — Сильно больно? — Ненавижу тебя. Почему ты не чувствуешь себя дерьмово? — Из-за тебя, — говорит Марк, осторожно укладывая его на кровать и укутывая пушистым одеялом. — Ты заставил меня почувствовать себя лучше, чем я когда-либо чувствовал. Мне жаль, что я причинил тебе боль. Донхёк закрывает глаза и слегка пинает ногами, всё ещё запутавшимися под одеялом. — Пахнет… неправильно. Это так неправильно, — жалуется он, но похоже, что недавний всплеск и необходимость вставать для купания лишили его всей его энергии. Что немного беспокоит, учитывая, насколько Донхёк любит купаться. Беря во внимание все обстоятельства, он ведёт себя довольно мило, но Марк ему этого не говорит. Он наклоняется, чтобы протереть волосы сухой тканью, ловя сбегающие капли, скользящие по ключицам. — Слушай, — говорит Марк, и Донхёк слабо вздрагивает, его конечности тяжёлые и бескостные, когда Марк ловит одну из его рук. — Я уже сделал всё, что мне нужно было сделать в течение дня. Если хочешь, я могу вернуться к тебе, и мы снова заставим кровать приятно пахнуть. Донхёк колеблется. Он по-прежнему выглядит таким уставшим, чтобы не заснуть в мгновение ока, но в то же время он выглядит глубоко грустным, и это чувство тянет сердце Марка через узы. Затем он кивает и протягивает руки к Марку, приветствуя его мягким вздохом, когда Марк сбрасывает одежду и присоединяется к нему под одеялом. Донхёк дышит глубоко, долго, его глаза закрываются. От него пахнет лавандой и кастильским мылом, а под ним всё ещё пахнет Марком, как будто запах Марка впитался в кожу и поселился на дне его вен. Рука Марка находит волосы Донхёка, и он нежно гладит их, используя влагу для создания завитков вокруг пальцев, которые возвращаются назад, когда он убирает руки. — Это нормально, что ты так устаешь? Все внизу сказали, что это моя вина. Донхёк что-то бормочет и зарывается носом в грудь Марка, немного поскуливая. Ему должно быть холодно от принятия ванны, но вместо этого он приятно тёплый. — Наверное, это и есть твоя вина, ты во всем виноват. Руки Донхёка опускаются на плечо Марка, когда он закрывает глаза и прислушивается к сердцебиению Марка. Он выглядит таким уязвимым, как ребёнок, нуждающийся в утешении. И Марк задаётся вопросом. — Донхёк, — шепчет он. Ответа нет, и Марк решает, что если Донхёк уже спит, он не побеспокоит его. Но в конце концов Донхёк открывает глаза — немного опухшие и расфокусированные. — Что? — Что случилось, когда я путешествовал по Долине? До того, как у тебя началась течка? Донхёк напрягается так быстро, что Марк слышит, как что-то в его позвоночнике щёлкает, но как только рука Марка касается этого, он снова расслабляется, слабо провисая на груди Марка, как будто этого было достаточно, чтобы истощить всю его энергию. — А что? — Ты уставал так, как сейчас? — Нет, я… не помню… я тебя ждал. Я не знал, вернёшься ли ты вовремя, поэтому я бы… — он не продолжает фразу, но его голос становится кислым. — А потом какие-то люди что-то сказали. Нехорошо быть Омегой, у которой Альфа уходит прямо перед течкой. Это было… нехорошо. Марк не хочет ничего говорить, не сейчас, не из-за того, что Донхёк так себя чувствует, но однажды он докопается до сути и удостоверится, что тот, кто заставляет Донхёка чувствовать себя ненормальным и беспокоиться о своей течке, дорого заплатит за свою ошибку. Но пока он отпускает это. Вместо этого он подтягивается, Донхёк лежит на его груди, как тряпичная кукла. Марк поднимает влажную прядь золотых волос, чтобы получить свободный доступ к шее Донхёка, к отпечатку его зубов, где их брачная связь оставила шрам между плечом Донхёка и мягкими линиями его шеи. Он смотрит на него, вдыхает Донхёка. Под всем этим — мылом, лавандовым маслом и лёгким металлическим запахом воды — слабый оттенок мёда и цветов. И внезапно всё обретает смысл: Донхёк уставший, ворчливый, чувствительный к запаху, прилипчивый, сбитый с толку и ведущий себя как ребёнок. Марк делал всё то же самое всего несколько дней назад. Его тело заставляло его отдыхать, его разум взывал к его мужу, мир был слишком громким и ярким для его хрупкого состояния. — Донхёк, посмотри на меня. Донхёк устало вздыхает и с трудом открывает глаза. Марк хочет поцеловать его веки, и он сделает это сейчас же. — Что? — Думаю, тебя спровоцировал мой гон. — Что? — Прости, солнышко, но похоже, у тебя течка.