honeymouthed and full of wildflowers

На этот раз течка Донхёка ощущается приглушено, спокойно, как никогда раньше. Королевский врач сказал им, что так будет до тех пор, пока тело Донхёка не привыкнет к течкам. Они могут быть слишком болезненные, либо наоборот едва ощутимые, и Донхёк не знал, что на это ответить. Все его течки всегда были болезненными. А эта кажется долгой, протяжённой. Она ужасно тянется в течение двух дней и двух ночей, ведь она случилась не сама по себе по циклу, а потому что её вызвал гон Марка. Конечности Донхёка болят, голова гудит, живот разрывается от боли, и он хочет, чтобы его трахнули, но это тоже будет причинять ему боль. Он цепляется за Марка, возбуждённый и слабый, и умоляет Марка просто связать его узлом, чтобы это закончилось. Марк пытается, но для него это тоже болезненно и трудно. Узлы — это не то, что легко даётся Альфам, особенно после гона. Есть причина, по которой нормальный секс не всегда заканчивается завязыванием узлов. Она заключается в том, что он забирает всю энергию и требует времени на восстановление после. Вот почему в первый день Марк просто гладит Донхёка, положив руки на живот, с усилием разминает кожу, чтобы облегчить судороги, и прижимается к Донхёку губами для быстрых поцелуев. Донхёк ёрзает и вздрагивает, чрезмерно чувствительный и капризный, он жаждет прикосновений Марка так сильно, как ему хотелось бы избежать их. — Я ненавижу быть Омегой, — бормочет он, весь вспотевший и покрасневший, корчась от боли, которая ощущается повсюду. — Это просто ужасно неудобно и не имеет никакого смысла. — Думай об этом как о битве. Ты находишься на поле боя, и тебе просто нужно… ну, тебе нужно победить главнокомандующего армии врага. Если ты найдешь его и победишь, вся армия распустится. Солдаты начнут бегать, как обезглавленные цыплята. Донхёк фыркнул. — Очень милое сравнение с цыплятами. — Убин показал мне один раз это в прошлом месяце, когда ты был на охоте. Честно говоря, это было довольно грустно. Тело всё ещё не осознавало, что головы нет, поэтому оно продолжало двигаться, но без головы оно просто врезалось во все и истекало кровью. А потом умерло. — Это отвратительно. — Что ж, — говорит Марк. — То же самое и с армией. В большинстве случаев тебе даже не нужно убивать главнокомандующего. Если ты сбросишь его знамёна, у солдат не будет никаких инструкций. Они будут сбиваться с пути, как обезглавленные цыплята. — Как это поможет мне справиться с течкой, Марк? — Хорошо, представь, ты ожидаешь главнокомандующего. И он не пришёл. Ты защищаешь свой дом, так что ты не можешь просто сдаться, тебе нужно ждать. Ты убиваешь вражеских солдат до боли в конечностях. А потом ты убьёшь ещё несколько человек. И ещё несколько. В какой-то момент рукоять твоего меча покрывается коркой крови, у тебя соль в глазах, в твоём теле как минимум две стрелы, в добавок прекрасный щит у твоей груди. Ты живая и ходячая рана. Донхёк как бы смеётся над этим, затаив дыхание. — Это излишне, но я понимаю тебя. Немного. И что тогда делать? Ты ждёшь, пока появится главнокомандующий. И что дальше? — И дальше ты его убиваешь. Донхёк какое-то время молчит. — Это то, что случилось с Клерами, когда Империя напала? «Метель в Клерах», баллада о битве. Я слышал, ты тоже был там. — Кто тебе это сказал? — спрашивает Марк. — Джэхён. Он сказал, что ты прибыл перед самым крупным сражением. Это правда, он был там. Джэхён был тем, кто в конце концов убил вражеского главнокомандующего, но Марк был на поле битвы, часами и часами сражался в шторм, едва видя, убивал он своих друзей или своих врагов. Это была не первая битва Марка, но самая жестокая. — Да. Я привёл больше войск к границе, потому что мы боялись, что Имперская армия перейдёт границу и вторгнется в Долину. Все войска были уже разгромлены, и армия, которую я привел — была единственной. Иногда мне кажется, что Джэхён так отчаянно хотел победить, потому что, если бы он вернулся в Давид, объявляя, что принц мёртв — мой отец казнил бы его. Донхёк мычит. — В балладах говорится только о Джэхёне. Это немного несправедливо. — Джонни тоже был там. И Хендери. И Дэджун. Хунвон удерживал границы здесь, в Робине, на случай, если у нас не получится победить. Многие другие тоже были там. Многие всё ещё там, никогда не покидали поля битвы. Снег шёл так сильно, что мы не могли забрать тела до лета. Донхёк вздыхает, и Марк сожалеет, что разговор ушёл не туда. Он прикасается к Донхёку, чтобы отвлечь его, пальцы следуют за тонкими линиями, ведущими к тазу Донхёка, останавливаясь, чтобы погладить головку члена Донхёка. Глаза Донхёка закрываются, ноги подёргиваются. Марк проводит ладонью вверх-вниз, и Донхёк мечется между удовольствием от прикосновения и болью от сверхчувствительности. — Хватит, — бормочет он, и Марк вздыхает, перемещая прикосновение к более безопасным местам — ямочкам на бедрах Донхёка, тонким линиям его ребер — чувствуя себя немного лучше, когда Донхёк снова расслабляется, греясь от прикосновений. — Я волнуюсь не о балладах, — говорит Марк, возвращаясь к их разговору. — А о безопасности моих людей. И Джэхён намного лучше смотрится в роли золотого мальчика армии. У меня нет времени на его обязанности, у меня есть свои. — Самоотверженно, принц Долины. На этот раз тон не насмешливый. Донхёк слишком уставший для этого. На его лице появляется слабая ухмылка. — Так подожди, если моя течка — это поле битвы, значит ли это, что вражеский главнокомандующий, которого мне нужно сразить, — твой узел? Марк хмурится. — Надеюсь, вы не уничтожите меня полностью, Ваша Светлость, иначе как вы переживете следующую течку? Донхёк смеётся, его грудь опускается вниз-вверх, пытаясь отдышаться. Марк отвлекает его, целуя внутреннюю часть его запястья и думая, что ему нравится, когда Донхёк смеётся. Ему очень нравится. Он хочет видеть, как Донхёк больше смеётся: ветер в его волосах, солнце в глазах. — Когда мы закончим, — внезапно говорит он. — Пойдем со мной охотиться. — Охотиться? — говорит Донхёк, по-прежнему смеясь. — И встретить ещё одного медведя? — Если мы встретим медведя, я убью его, прежде чем он приблизится к тебе. Я просто хочу… — он вздыхает. — Не знаю, сможем ли мы сделать что-нибудь подобное, когда вернемся в столицу. Поэтому я хочу сделать это с тобой, пока мы можем. Потому что им придется вернуться. Отец Марка сказал это довольно красноречиво. Весной наследный принц и его очаровательный супруг должны почтить своим присутствием двор в Давиде. Это произойдет очень скоро. — Что именно сделать? — спрашивает Донхёк. — Сделать что-нибудь вместе. В глазах Донхёка промелькнул намёк на озорство. — И чем это будет отличаться от того, что мы делаем что-то вместе здесь, в Робине, или в том же Давиде? — Потому что здесь другие люди… Послушай, это почти что ухаживания в Клерах, иногда и в Долине. Не знаю, как насчет Островов, но обычно здесь происходит что-то вроде первой встречи, которую проводят помолвленные пары перед тем, как пожениться. Чтобы проверить, совместимы ли они, — объясняет Марк, и голос его затихает, когда Донхёк закусывает улыбку. — Итак, встреча, но без других людей. Разве это не свидание? — спрашивает Донхёк, изображая возмущение. — Это свидание, Донхёк, свидание, ухаживания! Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать, так почему ты меня передразниваешь? — Ты всегда говоришь мне, что у меня такие… распутные обычаи, что люди на Островах делают бесстыдные вещи, а теперь ты пытаешься убедить меня, что твоё фанатичное общество позволяет двум женихам проводить время вместе до свадьбы? — Что ж, они доверили бы им не опозорить свой дом, но люди всё ещё были бы поблизости. Тем не менее мы женаты, не так ли? Могу я просто позвать тебя на прогулку, чтобы весь двор не дышал нам в спину? Донхёк отворачивается, не зная, что сказать. Затем он вздрагивает и подавляет стон боли, и руки Марка начинают гладить его живот. — Я не вижу причин ухаживать за мной. Как ты сказал, мы уже женаты и это не актуально. Марк прикусывает верхнюю губу. — Я вижу все основания ухаживать за тобой каждый раз, когда смотрю на тебя. Донхёк сильно краснеет, и Марк наклоняется, чтобы поцеловать его. У него стоит, наконец, полностью, и у Донхёка тоже. Донхёк облегчённо вздыхает, когда понимает, что всё скоро закончится. Он позволяет Марку посадить его на себя, только кивая, когда Марк спрашивает, хочет ли он продолжить. Наконец, Марк входит в него, резкие шлепки, достаточно громкие, и они перебивают протекающий звук крови, наполняющей член. Он совершенно уверен, что в этот раз ему удастся кончить. Донхёк, кажется, согласен с этим, потому что он начинает дрожать под руками Марка, его голова падает на подушку от усталости, единственное, что удерживает его — руки Марка на бёдрах. Марк неглубоко трахает его, убедившись, что его член правильно покалывает, как сказочное ощущение, когда узел начинает формироваться. Донхёк тоже это чувствует, и Марк слышит, как он скрипит зубами, сдерживая стоны в подушке, когда удовольствие нарастает, на этот раз медленное и неизбежное. Он наклоняется, его левая рука скользит по линиям пота, блестящему на коже Донхёка. — Итак, что вы скажете, Ваша Светлость? Вы позволите мне пригласить вас в лес, только я и вы? — А затем ниже. — Можем даже совершить всякие невыразимые, неблагородные поступки, когда никто не услышит твой крик. Донхёк содрогается от слов Марка, его внутренности сжимаются и разжимаются, и он почти высасывает из Марка всё. — Хорошо, — говорит он, выдыхает, и звучит так, будто он признает поражение — даже несмотря на то, что его кровь будоражится от возбуждения через связь, даже несмотря на то, что тело двигается на зов Марка, и он больше не может обмануть Марка. — Я… Я позволю тебе пригласить меня. Марк наклоняется, чтобы поцеловать его, но Донхёк прячет лицо за подушкой, пытаясь скрыть цветущий на его коже румянец, но безуспешно. Марк всё ещё может видеть его алые уши, и он кусает одно из них, прежде чем целует его в затылок. Они оба слишком устали, чтобы это длилось дольше, и они оба испытывают облегчение, когда всё заканчивается. Марк ловит руку Донхёка и переплетает их пальцы вместе, пока он витает в своём удовольствии. Позже, когда всё заканчивается, он поднимает их руки, всё ещё соединённые вместе, и по очереди целует костяшки Донхёка, а затем его нос. Грудь Донхёка вздымается и опускается, лицо краснеет, губы распухают, а глаза закрываются. Весь его вид подобен изображению духа в детских книжках, как что-то настолько нереальное, что Марк должен продолжать целовать его, чтобы убедиться, что он действительно существует. (Он это и делает.) Вот так заканчивается третья течка Донхёка, точно так же, как последний снег этой зимы покрывает толстые крыши крепости, посыпав сахаром имбирный пряник, шаткий домик.

***

Когда Марк просыпается, кровать пуста, но запах Донхёка всё ещё наполняет комнату. Марк чувствует его рядом, может быть, в соседней комнате, напевающим песню под какое-то грохотание — может быть, грохот флаконов духов, издающих аргентинский звук, когда они стучат друг об друга. После-течный запах Донхёка до сих пор витает в воздухе, смешанный с маслом, которое он использует, когда принимает ванну. И, вдобавок, ещё с чем-то крепким, может быть, немного покалывающим: запах, который Марк ощущал в Донхёке. И он никогда не мог правильно истолковать, поскольку Донхёк упорно скрывает этот запах в его присутствии. Это заставляет Марка чувствовать себя неловко. Это первое утро, которое им не пришлось начинать с течки, которую Донхёк разделил с Марком, и то утро, которое им не досталось после первого гона, который Марк разделил с Донхёком. Он не совсем уверен, что будет сейчас. Он встает с кровати и открывает окно, позволяя ледяному воздуху коснуться его лица и груди, развеивая последние нити сна, вьющиеся вокруг него. Он следит за тем, чтобы Донхёк услышал, как он шаркает вокруг и открывает ящик, чтобы найти ночную рубашку, прежде чем надеть её и пойти посмотреть, что делает Донхёк. — Привет, — зовёт он немного неуверенно и открывает дверь, заглядывая внутрь, только чтобы встретиться глазами с Донхёком через большое зеркало в другом конце комнаты. Из большого окна в гардеробную вливается рассвет, лиловыми мазками проецируя резкие линии решёток на каменный пол. Донхёк двигается, его глаза расширяются, свет в его руке как яркая звезда, и Марку требуется мгновение и пара морганий, чтобы понять, что Донхёк держит серебряные ножницы, и что половина его золотых локонов обвивается вокруг его ступней и ножки стула. — Ох, — говорит Марк, а затем замечает, что кудри Донхёка неровно подстрижены. — Тебе… нужна помощь? Донхёк на мгновение задумывается, ловит собственное отражение в зеркале, надувая губы — неровные кудри ему нравятся, но они просто смотрятся некрасиво. В итоге он кивает, самолюбие побеждает страх позволять Марку приблизиться к его волосам с лезвием. Что ж, Марк сомневается, что сможет сделать хуже, чем сделал сам Донхёк. — Ты мог бы попросить. Хендери неплохо разбирается в этих вещах. Намного лучше, чем я. Донхёк фыркает. — Хендери стриг только женщин-омег. — У мужчин-омег другие требования? — спрашивает Марк, но он уже знает ответ. Донхёк не хотел стричь волосы, как Омега. Фактически, Омеги вообще не стригутся. В Долине говорят, что это снижает ценность их красоты. — Я хочу коротко, — говорит Донхёк. Он смотрит не на Марка, а на себя в зеркало. Марк обвивает пальцами пряди Донхёка, нежно расчёсывая их, накручивая их на свои пальцы, имитируя взлохмаченные волосы Донхёка. — Насколько коротко? — Достаточно коротко, чтобы я мог сражаться в твоей армии. — Ммм, — хмыкает Марк. — Может, тогда нам стоит позвать Джонни с гор. Он может сделать андеркат, вот тут, — он почёсывает кожу головы над ушами Донхёка с обеих сторон и наслаждается тем, как Донхёк немного отклоняется назад для его прикосновения. — Необязательно, чтобы было так коротко. Длина просто… немного раздражала. — Твои волосы были очень красивыми, — рассеянно говорит Марк, и это абсолютно неправильно, потому что в Донхёке вспыхивает гнев, и Марк чувствует это кожей. — Ты можешь вырастить свою собственную шевелюру, если так нравится, — кусается он, и Марку приходится просить его не двигаться, пока он берётся за ножницы. — Я бы сделал это, если бы ты пообещал мне заплести косу. — Не могу. Я так и не научился. Я тоже не умею делать эти странные прически, которые так нравятся Омегам в Долине. — Вот почему ты вдруг решил всё состричь? — Нет, — отвечает Донхёк, решительно глядя на свое отражение. Вернулся острый аромат, больше похожий на запах Донсун, чем на Донхёка — он был мёдом и цветами, но она была мёдом и лимоном, и Марк не понимает, что происходит. Взгляд Донхёка движется, пока он не встречает взгляд Марка. — Я стригусь, потому что мне нравятся короткие волосы. О, возможно, гордость. Противостояние. Может быть, сопротивление. Неудивительно, что он прячет это перед Марком. Альфы обычно не одобряют такое поведение, особенно от Омеги. — Хорошо, — отвечает Марк, когда ножницы состригают ещё одну прядь. — Если честно, мне тоже нравятся короткие. — Ты только что сказал… — Я сказал, что они были красивые, а не то, что они мне нравились. Однако я мог сказать, что мне нравится. Я сказал. Мне плевать на твои волосы, Донхёк, ты прекрасен с любой прической. Донхёк извивается, и острый аромат усиливается и в то же время затухает, проявляя сладость, присущую Донхёку, когда он доволен собой. — Что, если людям не понравится? — спрашивает Донхёк, наклоняя голову вперёд, чтобы дать Марку больше места. — Никогда не думал, что тебя это волнует. Только что они могут сказать? В конце концов, это я постриг тебя. Я буду очень грустным, если кто-то раскритикует твою прическу. Хотя я думаю, что Хендери рассмеётся и скажет тебе, что в следующий раз он ждёт тебя. — Не могу, — говорит Донхёк, на этот раз наклоняя голову вперёд, когда Марк подрезает волосы на затылке, теперь не достаточно длинные, чтобы их можно было завязать в пучок. А затем они внезапно исчезают, падая на пол, как вчерашний снег. — Ты не доверяешь Хендери с лезвиями? — Марк шутит, а Донхёк не поднимает взгляда. — Я был наследным принцем своей страны, Марк. Никому не разрешалось приставлять лезвия к моей шее. Моя мама стригла мне волосы всю жизнь. Ты первый после неё. Я бы никому этого не позволил. Марк на мгновение молчит, длинная прядь волос туго натянута между двумя пальцами, готовая к срезу. Он быстро срезает, а затем наклоняется, накрывая Донхёка своим телом, достаточно низко, чтобы прошептать ему в ухо. Марк встречается взглядами с Донхёком в зеркале. — Честно говоря, я бы тоже никому этого не позволил. Донхёк смеётся носом, не двигаясь, пока Марк тянет его за волосы чуть сильнее, чем нужно. Когда они заканчивают, кудри Донхёка окружают его как золотые нити, и прядки распускаются по швам. Марк очищает шею Донхёка, поправляя край блузки, чтобы скрыть следы, которые он оставил вчера вечером, и Донхёк откидывается, закрыв глаза и ресницы, слишком темные для его золотистых волос. — Спасибо, — бормочет он, широко открывая глаза, чтобы посмотреть на себя в зеркало. — Ты не так уж плохо поработал. Его волосы всё ещё достаточно длинные, чтобы закручиваться вокруг шеи, как нимб, но затылок голый, и с таким же успехом он мог бы быть голым. Они будут кричать о скандале в Давиде, и Марк хочет снова стянуть воротник блузки, потянуть вниз, пока Донхёк не станет полностью обнажённым, и Марк сможет поцеловать каждую шишку его позвоночника. Вместо этого его губы находят макушку головы Донхёка и его нос — этот момент настолько хрупкий, Донхёк, который бил его в грязь, который истекал кровью под его зубами, Донхёк и все его тактики, выпрямляющие спину перед Марком. Донхёк в своей лучшей одежде, с золотой вышивкой, с едва заметным намёком на золото на скулах. Донхёк и то, как он атаковал прямо и как он нырял, всё это битва, всё война. Донхёк, семилетний и злой. Десятилетний и злой. Четырнадцатилетний и злой. Восемнадцатилетний и злой. Донхёк сгибается под руками Марка. Ноги раздвигаются, чтобы принять член Марка, Донхёк ждёт, когда Марк проведёт его по саду. Донхёк — в одной руке лук и стрела в другой. Донхёк — одетый в цвета Клеров для Марка в Гире. Донхёк — всё ещё теплый после течки. Его волосы падают вниз каждый раз, когда Марк толкается. Донхёк дрожит утром, когда Марк целует его голову, нос, его рот. Марк понимает, что он продолжает отдавать, каждый день он дарит Марку что-то новое, новую часть себя. У Марка никогда не будет его целиком, кроме таких моментов, как этот, когда всё складывается вместе. Мигающий момент, идеальный момент, прежде чем мир снова начнет вращаться, и все части, которые были соединены вместе так идеально, также начнут вращаться. Донхёк тянет Марка вниз за воротник, и он становится ещё одним Донхёком: озорным и дразнящим, очень похожим на мальчика, который во всём бросал вызов Марку и побеждал, только теперь без гнева. — Итак, что ты говорил о поездке в лес?

***

— У меня есть кое-что для тебя. Донхёк слегка заинтересованно смотрит вверх. — О, у тебя всегда есть что-то для меня, Ваше Высочество. Если бы у Марка оставалось хоть немного приличия, он бы покраснел. — Не это, цветочек, — он игнорирует возмущённый вздох Донхёка при новом прозвище. — Это точно не от меня. Я всего лишь посланник признательности и уважения к вам со стороны другого мужчины. Это определённо привлекает внимание Донхёка. Он перестает возиться с пряжками своего пальто — Марк видит, что он очень близок к тому, чтобы позвать одну из девушек, чтобы помочь ему — и падает на кресло, чтобы посмотреть на Марка. — Так кто же этот человек, который достаточно храбр, чтобы послать мне подарок средь бела дня, перед носом моего ревнивого мужа, которому всегда нужно что-то доказывать? — Мне нечего доказывать, — спорит Марк, просто для факта. — О, Марк, если бы ты был картиной, название, вероятно, было бы «Человек, которому есть что доказывать». — Понятно, кто-то действительно не хочет получать подарок. Марк устает от того, что Донхёк возится со своей одеждой, и сам застёгивает плащ, на мгновение задерживая руки на шее Донхёка. — Давай, нам туда. Шаги Донхёка, идущего вслед за Марком вниз по лестнице, слегка подпрыгивают, из-за чего он выглядит как ребенок. Как он может так прыгать после того, как Марк буквально втрахивал его вчера, никто не знает. — Все будет хорошо? — спрашивает Марк, ведя его к оружейной. Донхёк ухмыляется, услышав выбор слова, и Марк прерывает его, прежде чем он говорит что-то неудобное перед патрулирующими охранниками. — Я имею в виду, тебе не будет больно? — Ты не такой уж и большой, — отвечает Донхёк самым резким голосом. Один из охранников хихикает. — Ты же знаешь, что я могу затащить тебя обратно в постель, не так ли? Я более крупный человек в прямом и переносном смысле. — У тебя определённо большое эго. Боюсь, это пропорционально твоему члену, но обратно пропорционально твоему здравому смыслу. — Донхёк, — предупреждает Марк, и когда он поворачивается, хмурясь, Донхёк врезается ему в грудь. Он был ближе, чем ожидал Марк, и даже если бы он наткнулся прямо на Марка, его улыбка не исчезла бы. Взволнован, он действительно взволнован. Ему весело. Марк не привык к тому, что Донхёк так себя ведёт. Это застает его врасплох. — Вот, — говорит он, забыв о своем хмуром взгляде, придерживая дверь оружейной. Там, в углу, в красивом вышитом футляре, лежит лук, который Джонни дал ему для Донхёка давным-давно. Марк подходит к нему и поднимает его, наслаждаясь тем, как глаза Донхёка широко раскрываются от волнения, когда он смотрит на чемодан с открытым ртом в беззвучном стоне. — Это гирский лук, — объясняет Марк. — Немного крепче того, к чему ты привык, но было бы неплохо попробовать новый стиль, не так ли? Мой двоюродный брат, Джонни, я имею в виду, не смог приехать на нашу свадьбу, потому что он был занят патрулированием границ, поэтому он дал мне это. — Когда? — Когда я был в Гире, осенью, — до того, как все сгорело до тла. — Я хотел отдать тебе раньше, но… Я чувствовал… Я хотел, чтобы это сделало тебя счастливым. Джонни хотел бы, чтобы ты был счастлив, получив его. И я боялся, что ничего, исходящее от меня, не сделало бы тебя счастливым, поэтому ждал. Донхёк не отвечает, поэтому Марк продолжает. — Когда мы приехали в Гир, Джонни так меня беспокоил, спрашивая, отдал ли я это тебе. Он действительно хочет бросить тебе вызов на соревновании по стрельбе из лука в стиле Клеров, чтобы, наконец, победить тебя. Это выводит Донхёка из состояния созерцания. — О, он желает. Мы действительно не можем этого допустить, не так ли? Я буду очень много тренироваться. Марк глотает узел нервозности. — Я собираюсь попросить короля разрешить тебе тренироваться в Давиде. Я хочу… Я хочу, чтобы ты был счастлив. Я наследный принц, и однажды я стану королем, а Давид станет нашим домом. Я хочу чтобы ты был также счастлив, как здесь. Донхёк широко улыбается и пытается спрятаться за коробку с луком, а Марк снова хочет поцеловать его в нос. Он как ребёнок, получающий подарок на день рождения. — Ты можешь взять с собой если хочешь, — мягко говорит он, и Донхёк так же мягко кивает. Марк зовёт Джисона, который теперь являлся самопровозглашенным оруженосцем Донхёка. — Готовь кобылу для принца, — просит он. — И одну из лошадей, которую вернули для меня из Гира. Только будьте осторожны с ними, они кусаются. Кобыла — одна из любимых лошадей Донхёка. Она милая и терпеливая, совершенно не похожая на диких гигантских лошадей, которых они получили от Клеров, когда вернулись, и он знает, что она позаботится о Донхёке. Джисон взволнованно уносится прочь, волоча Донхёка за собой в конюшню. Затем Марк поворачивается, чтобы поспорить с Хендери, который ссорился с ними все утро. — Ты уверен, что вам нужно идти одним? В последний раз, когда вы с ним были вдвоем в лесу, всё закончилось снежной бурей, и вы застряли в Гире на несколько дней! Ни письма, Марк, ни весточки! Ты мог быть мертв… — В последний раз мы просто катаемся по замку и по лесу, Дери. Моя лошадь больше медведя, а Донхёк отсюда может сбить воробья в Гире. Мы будем в порядке. Хендери вздыхает. — У меня такое плохое предчувствие по этому поводу, — его глаза сужаются, и он смотрит на Марка. — Ты просто хочешь трахнуть его на какой-нибудь поляне, не так ли? Противно, Ваше Высочество. — Прежде всего, следи за своим языком, он твой будущий принц-консорт. Я не трахаю его, я уважаю его своим членом. Во-вторых, здесь слишком холодно для секса. В-третьих, он на самом деле лучше относится ко мне, и я уверен, что ты бы неумолимо дразнил нас за это, если бы мы остались здесь, а потом он снова был бы со мной груб, так что, ммм, да, мы уезжаем. И вернемся к обеду. — Я потрясен, Марк. Ты действительно это продумал. Только не думай, что тебе удастся избежать насмешек. А они будут. Просто оставайся там в безопасности, хорошо? Иначе твой отец всех нас повесит. — Я буду стараться изо всех сил, — отвечает Марк. Его лошадь ржёт, зовёт его. — Вы закончили? — спрашивает Донхёк, ведя кобылу в центр двора. Она качает головой, когда он случайно задевает её по бокам. — Можно мы поедем? На самом деле он кажется таким же нетерпеливым, как и Марк. И Марк очень этого хотел. Он так долго ждал. — После тебя, — зовёт он, поскольку ворота крепости открыты для них. — Я бы посоревновался с тобой до реки, но твоя лошадь грёбаный гигант. Я думаю, она бы съела мою лошадь, если бы могла. — И там может быть лёд, — говорит Марк. — Мы идём медленно, Донхёк. Аккуратно. Никто не пострадает, хорошо? Донхёк улыбается ему. — Я не пострадаю. Я буду в полном порядке. Так что ты сможешь трахнуть меня снова сегодня вечером. Или, как некоторые сказали бы, уважать меня своим членом. А затем он скачет вперёд, оставляя за собой взволнованного Марка. (И нет, Марк не краснеет, потому что Донхёк услышал, что он это сказал. Он краснеет, потому что он действительно хочет вернуться и снова трахнуть его. Однако для этого ещё есть вечер. Пока он просто хочет насладиться присутствием Донхёка. Они зашли так далеко, они заслужили это. Они заслужили это). Он берёт вожжи и позволяет лошади бежать за Донхёком в лес. Ничто не может испортить им эту прогулку. Всё будет хорошо.