honeymouthed and full of wildflowers

Свидетельством мастерства Донхёка является тот факт, что даже на лошади с луком в руке, которым он никогда раньше не пользовался, ему всё равно удаётся поразить все цели подряд с первой попытки. Это довольно раздражает, но также изумляет. Он безупречно стреляет, но морщит нос при каждой выпущенной им стреле, разочарованно причмокивая губами. — Ты попал в цель, — удовлетворенно произносит Марк, когда Донхёк морщится. — Это потому, что цель — дерево, Марк. Оно большое и его трудно пропустить. Придётся постараться, чтобы приручить этого зверя, — говорит Донхёк, глядя на лук. Он дёргает за тетиву, проверяя её эластичность и корчась от её жёсткости. — Нужна сила богов, чтобы натянуть этот лук, — он хмурится, надувая щёки. — Люди в горах выглядели по-другому, все были такими высокими… Но ты должно быть унаследовал телосложение своего отца, да? Ах, это немного обижает. — Ну, ты и сам далеко не великан, дорогой. Донхёк морщится при милом обращении. — Но я ведь не из Долины Великанов, не так ли? Кто вообще выбрал это название? Похоже, твои предки пытались компенсировать кое-что… Он нагибается как раз в нужный момент, чтобы его не ударил лук Марка. Помогает тот факт, что его лошадь намного меньше лошади Марка. Это заставляет Марка оказаться ближе к боку лошади, и его глаза расширяются, когда он понимает, что совершенно не держит равновесия, а вес его тела почти стаскивает его с лошади. Ему удается спастись в последний момент, некрасиво держась за поводья и сжимая бёдрами тело жеребца, заставляя его нервно ржать. Когда он чувствует себя достаточно уверенно, чтобы посмотреть вверх, Донхёк буквально смеётся ему в лицо. — Посмотри на себя, принц Марк, командующий армиями Долины, самый быстрый всадник по эту сторону моря. Что же ещё было сказано в этой песне? — голос Донхёка заполняет поляну теплотой, весельем и бесшумным смехом, пока он поёт ноты одной из баллад, которые люди поют о Марке, когда посещают дворец. — Нет никого храбрее его, наш принц из камня и травы, его честь никогда не померкнет, пока он не падёт на свой… — Донхёк, клянусь богиней! — Лучше не зови богиню, она может вместе со мной посмеяться над тобой. — Ты такой невыносимый, мне следовало бы вытрахать из тебя всё. Тогда ты не был бы таким. Донхёк поднимает взгляд, склонив голову набок и посылая Марку загадочную улыбку, в которой едва различимы острые зубы — обещание укуса, будь то любовный укус или терзающий, Марк до сих пор не может сказать с первого взгляда. — Ты мог бы, и я бы не стал тебя останавливать. Я не знаю, почему ты думаешь, что это помешает мне насмехаться над тобой. Я мог бы легко поиздеваться над тобой и в постели, понимаешь? Однако тогда ты не смог бы взять меня с собой в это маленькое путешествие, только ты и я. — Только я и твой ядовитый язык. — Мой ядовитый язык? Это значит, что ты либо очень глуп, либо очень храбр, если это не одно и то же, конечно, как это часто бывает в твоём случае. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Марк, и Донхёк поворачивается к нему: его нос розовеет от холода, губы слегка потрескивают, когда они широко улыбается. Улыбка человека, который собирается нанести смертельный удар. — Потому что ты умираешь от желания ощутить этот язык у себя во рту. Не поэтому ли ты привел меня сюда, где никто не сможет тебя остановить? На мгновение Марк забывает о холодном зимнем воздухе на лице. Неудивительно, что люди так легко влюбляются в Донхёка. Неудивительно, что никто не может устоять перед ним. Когда Марк был молод, он избегал Донхёка, как чумы, но он мог видеть след разрушения, который тот оставлял после себя, и Марк сбился со счета, сколько раз ему приходилось слышать его людей, из дворца Давида, которые восхваляли молодого принца Островов. Марк никогда не мог понять, почему. Он думал, что дело в красоте Донхёка, в этой ауре неприкосновенной славы, в этом необъяснимом je ne sais quoi*. Теперь, когда он достаточно близко, чтобы увидеть Донхёка, услышать, как он говорит, смеётся, как он поёт. Теперь, когда он знает, что Донхёк ссорится так, будто сражается, но говорит так, будто играет: лёгкий на ногах, бесстрашный и не боящийся проиграть, потому что это игра, — теперь Марк знает, почему все были так поражены. Он действительно умирает от желания. Он подводит свою лошадь ближе, с удовлетворением подмечая, что из-за размеров их скакунов Донхёк должен смотреть вверх, чтобы продолжать ухмыляться ему. Маленькая победа. — Я действительно умираю от желания ощутить твой язык у себя во рту, поскольку мы много раз убеждались, что я и смел, и глуп. Что-то мерцает в глазах Донхёка, что-то мерцает сквозь связь. Он думает сбежать. Не из-за страха — Донхёк не боится Марка, — а просто потому что он хочет, чтобы Марк последовал за ним. И он бы сделал это. Последовал за ним. Как в тот день в саду, как это было во время брачных обрядов предков, на свадьбе в лесу. Когда свадьба была больше охотой, чем церемонией, когда омеги сдавались только достойным их альфам, никакой политики, никаких союзов, только азарт бега. Марк позволил бы Донхёку бежать столько, сколько он захочет, пока они оба не устанут и Донхёк не будет готов сдаться — и только до тех пор, потому что, если Донхёк действительно захочет убежать, Марк не сможет его поймать. — Не делай этого, — предупреждает его Марк, прежде чем Донхёк успевает даже попытаться натянуть поводья. — Везде лёд. Если ты поскользнёшься и поранишься — это будет прискорбно. Донхёк думает об этом, взвешивая все за и против, прежде чем сдаться. — Просто скажи, что беспокоишься, что не сможешь снова трахнуть меня, если я буду ранен, — бормочет он, чтобы скрыть свое разочарование. Его уши красные, но это может быть просто из-за холода. Уши Марка тоже красные. — Ты говоришь так, будто я единственный, кто с нетерпением ждет этого. Я думал, ты гордишься своей честностью. — Разве сегодня не день комплиментов для Вас, Ваше Высочество? Хочешь золотую медаль за своё мастерство? — Я хочу поцелуй, — размышляет Марк и улыбается, когда глаза Донхёка скользят по его губам, хотя он знает, что Донхёк откажется, как только увидит его улыбку. Донхёк не отказывается. Он думает. Он снова хочет сбежать, но не будет. Как бы он ни отказывался говорить это вслух, он также с нетерпением ждёт близости с Марком, а этого не произойдёт, если кто-то из них сломает ещё одну ногу в погоне. (Несмотря на то, как сильно Донхёк хочет сбежать, а Марк сильно хочет преследовать.) — Посмотрим, — говорит Донхёк. — Хендери сказал мне, что ты долгое время находился в этих лесах. Еще он сказал, что ты очень хорошо выслеживаешь следы. — Я вполне компетентный охотник, — признается Марк. — Джонни научил меня. И знаешь, я сын короля. Мне нужно было поддерживать честь семьи на высоком уровне, поэтому я научился. — Если ты настолько хорош, научи меня идти по следам. Ты получишь свой поцелуй и многое другое. «Так глупо» — думает Марк. Если он хочет, чтобы Марк научил его чему-то, всё, что ему нужно сделать, это попросить. Однако также правда, что он мог бы попросить кого-нибудь ещё из группы охотников, которым помогал последние несколько месяцев. Вубин тоже неплохо выслеживает. Тем не менее, он попросил Марка. Он хотел попросить Марка, и он это сделал. Иногда даже Донхёк может быть честным в том, чего он хочет. Марк делает вид, что думает об этом, но по выражению тихого веселья на лице Донхёка они оба понимают, что он умирает от желания сказать «да». Он не знает, как ответить — по крайней мере, напрямую. — Я с нетерпением жду большего, — говорит он, улыбаясь Донхёку. Донхёк быстро отвечает в своём стиле, озорном и несдержанным. — О, конечно, жди.

***

Каждый год король Долины организует охоту, чтобы встретить весну. Есть ещё несколько охот, которые происходят в течение лета, когда дни жаркие, а леса предлагают разнообразную дичь: от маленьких кроликов и лисиц, на которых охотятся с собаками и воробьями, до крупной добычи, такой как олень, кабан, иногда даже хищники, как горные львы и волки. Охота на добычу — привилегия знати, а охота на хищников — привилегия короля. Однажды Марк взял Донсун с собой на одну из охот, но ей было очень некомфортно. На Островах люди не ходят на охоту, сказала она ему. Леса скудны и недостаточно широки для крупной дичи, которая есть в Долине. На вопрос Марка, какие животные живут в их лесах, она ответила, что на некоторых островах есть олени, которые не вырастают высокими и внушительными, как те, что в Долине, и на них не охотятся ради мяса. — Они довольно незаметные, — объяснила она, — Кроме тех, что в садах Коралины. Они ужасны, но только потому, что мой брат их испортил. Марк нахмурился. В то время Донхёк был раздражающим, навязчивым, его подбородок был слишком высоко вздернутым, глаза довольно осуждающие, уголки его улыбки всегда были острыми, и Марк не желал слышать какие-либо рассказы о нём, особенно от своей невесты. Тем не менее, Донхёк всегда был рядом, на периферии сознания Марка, никогда не в центре, но и никогда вдали, чтобы Марк забыл о его существовании. Теперь, когда он думает об этом, Донхёк приходил на охоту со своей сестрой. Пока она ехала рядом с Марком, кружева её голубого платья свисали сбоку, словно длинная дорожка, он ехал с Лукасом с луком в руках, его любимые стрелы выглядывали из колчана, свисающего со спины, все смотрели на его волосы, когда он входил в бассейн солнечного света. — Марк? — кричит Донхёк. Его безошибочно узнаваемая светлая голова выглядывает из-за куста, где шум бегущей воды сильнее. Они оставили своих лошадей, чтобы пойти по следам маленького животного, вероятно, лисы, но Донхёк в спешке побежал вперед, чтобы найти его первым. — Я здесь! Марк отодвигает ветку, пока не видит небольшой ручей и Донхёка, стоящего на вершине большого камня посреди него. — Будь осторожен, — кричит Донхёк, слишком взволнованный от того, что кто-то карабкается по обледенелым скалам посреди зимы. — У края есть лёд. Я думаю, что следы здесь заканчиваются, но они могут продолжиться на другой стороне. Должны ли мы перейти? Марк смотрит на воду с сомнением в глазах. — Ммм, кажется, здесь глубоко. Может быть, если мы пойдём дальше, мы сможем найти способ пробраться через ручей. Или мы могли бы вернуться и переправиться на лошадях. — И потерять след. — Да, но по крайней мере мы останемся сухими. Донхёк вздыхает, берёт протянутую руку Марка и спрыгивает обратно на землю. — Эта охота была довольно холодной и не такой захватывающей. — Да, выслеживание — не самая захватывающая часть охоты, — говорит Марк, когда они медленно возвращаются к тропе, где оставили лошадей. — Однако это очень полезно, и ты сказал, что хочешь научиться. Мы могли бы сидеть где-нибудь и целоваться без всего этого, просто говорю. Донхёк дуется. — Ты сказал, что будешь учить меня, так что перестань жаловаться и учи. Марк не напоминает ему, что он был первым, кто пожаловался. Вместо этого он думает о двенадцатилетнем Донхёке, который был ужасно тихим во время охоты, он даже не останавливался, чтобы пошутить о том, что количество его убийств было больше, чем у Марка в конце дня. Он думает о едва скрываемой нежности на лице Донсун, когда она рассказывала Марку, как её брат перекормил садовых оленей до такой степени, что они начали жевать униформу дворцовой стражи, потому что думали, что их покормят. — Ты не очень любишь охоту, не так ли? — спрашивает Марк. Он хотел бы, чтобы Донхёк делал что-то подобное: тайно разбрасывал крошки, хотя домработницы предупреждали его не делать этого. Донхек пожимает плечами. — Наверное, я не люблю охоту как таковую. Просто на островах мы этим не занимаемся, — отвечает он, то же самое, что Донсун сказала Марку много лет назад. — Это довольно… необычно для меня. Единственные животные, которые есть у нас в лесу, больше похожи на домашних, мы бы никогда не стали охотиться на них ради развлечения. Я могу помочь Вубину и другим, потому что это нужно для выживания всей деревни, но я бы не стал делать это для себя. Я бы не стал этим заниматься, чтобы скоротать время. Марк смотрит вниз, на свои ботинки, чувствуя себя странно осуждённым. — О, но если ты не любишь охоту… Я чего-то не понимаю. Помнишь, тем летом ты приехал на охоту со двором? Ты тогда был очень хорош. Донхёк морщится. — Да, я полагаю? В тот день я приложил много усилий. Так как Донсун не могла, я должен был защищать честь семьи и что-то типа того. — О, ты это и сделал. Оставил приятное впечатление. Они до сих пор говорят об этом, понимаешь? Маленький принц Островов, который прекрасно поохотился, ни разу не слезая с лошади. Нет ни одного взрослого лорда, который бы не любил рассказывать об этом… — Я не знал, как слезть с лошади, — говорит Донхёк на одном дыхании. Марк останавливается. Он моргает. Он не знает, какое у него выражение лица, но Донхёк смотрит на него сердито. — Если ты скажешь что-нибудь по этому поводу, я оставлю тебя здесь одного, — угрожает он. — Ты не знаешь, как вернутся и не упасть куда-нибудь в канаву по пути. — Прямо сейчас канава звучит неплохо, — бормочет Донхёк, и Марк действительно должен забыть об этом, но воспоминание о Донхёке-подростке, его мягком лице, его красивом носе, о нём, сидящем на лошади, как маленькая птичка, с пальцами, так напряжёнными вокруг лука. Чудом, что он не сломался. Лук зовёт его, как сирена, побуждает его натягивать сильнее, пока у Донхёка не появится небольшой синяк. — Ты не знал, как слезть с лошади? — снова спрашивает он, и Донхёк смотрит на него. — Это была высокая лошадь, и мне было двенадцать. — Ты ведёшь себя так, будто впервые сел верхом на лошадь. Но это никак не могло… Донхёк? О Богиня, это был первый раз, когда ты… Марку удаётся остановиться как раз вовремя, чтобы избежать сияющего нового лука Донхёка, натянутого на его горло. — Либо заткнись, либо я тебя заставлю, Марк. Марк отталкивает лук. — Смелые слова моего супруга, который скорее научится делать что-то, что ему не нравится, чем целоваться… Донхёк бросается на него, и Марк, по крайней мере, готовится к удару, но, несмотря на его ожидания, это не больно. Всё закончилось слишком рано, и это так мягко, что Марк чувствует всё, кроме губ Донхёка, касающихся его губ — прикосновение лука к его боку, трепетание пальцев на его плече, большой палец Донхёка, впивающийся ему в ключицы, несмотря на барьер из одежды. И волосы Донхёка касаются лба Марка, всё ещё пахнущие их кроватью, снегом, холодом, и нос Донхёка прижимающийся к его собственному. В то время как он все ещё пытается осознать всё, Донхёк уже отходит. Длинные ресницы и губы трескаются от холода, и этот маленький намёк на поцелуй лопается, как пузырь между ними, когда они отдаляются. — Ты получил свой поцелуй. Теперь учи меня. — А что насчет того, что ты мне обещал? — автоматически спрашивает Марк. Затем, его мозг догоняет: «Это был даже не поцелуй». Донхёк снова целует его, на этот раз в щёку, а когда Марк жалуется, он целует костяшки пальцев. Увидев оскорбленный хмурый взгляд Марка, Донхёк просто посылает ему воздушный поцелуй издалека. — Ты можешь продолжать дуться, или ты можешь помочь мне найти эту лису. Больше ничего не получишь, если не научишь меня, как это делать, принц Марк. И больше никаких дразнилок. Громкие слова. Марк вздыхает. — Давай хотя бы снова возьмем лошадей.

***

Сегодня они ничего не поймают, рассуждает Марк, потому что Донхёк слишком громко смеётся, но это нормально. — Ты действительно преследовал скунса? — До его норы. А потом я принес его Джонни, и он должен был отвезти нас обоих домой, потому что моя лошадь убежала. Так что это были мы и скунс на одной лошади, а потом он начал плакать от вони и сказал мне, что он лучше пойдет домой пешком, чем будет ехать со мной. Донхёк смеётся еще сильнее. Если во всем лесу и осталось хоть одно дикое животное, то теперь оно точно спряталось, но Марка это не волнует. Донхёк смеётся так, как редко смеётся рядом с Марком, обычно слишком увлеченный этикетом, приличиями и играми собственного разума, чтобы позволить себе вот так. И он смеётся из-за Марка, что само по себе маленькое чудо. — Хотел бы я увидеть это, — говорит он, потирая уголки глаз, где он прослезился от слишком сильного смеха. — Хотел бы я, чтобы ты почувствовал его запах. Им пришлось мыть меня три часа, прежде чем пустить в комнату. Донхёк наклоняется, его глаза сияют. — Что случилось со скунсом? — спрашивает он шёпотом, словно это был какой-то запретный вопрос. Марк старается не улыбаться, но все равно улыбается. — Ну, так как Джонни проиграл пари, ему пришлось держать его в своей комнате, но там было так вонюче, что тётя официально запретила это. Ни одно животное не захотело есть такую ​​гнилую тушу, поэтому нам пришлось закопать его снаружи. С тех пор в этом уголке сада ничего не росло. Это заставляет Донхёка смеяться еще больше, его рука в перчатке возбуждённо сжимает поводья, заставляя кобылу немного ржать. — Ты должен был показать мне это место, когда мы были в Клере! — кричит он, тыкая в Марка луком. — В следующий раз, когда мы поедем туда, я возьму тебя с собой, обещаю. Часть радости сползает с лица Донхёка, и Марк вспоминает, что не уверен, что может обещать второй визит в Клеры. Его отец уже был сильно расстроен, что им пришлось провести там несколько дней во время снежной бури. Тем не менее, он хочет вернуть Донхёка. Он брал Донхёка во многие места. Вот что он чувствует в последнее время. На полпути между надеждой и жадностью. Донхёк цокает языком. — Могу я спросить еще кое-что? — Конечно. — Кто-то сказал мне однажды, что в Клерах водятся орлы крупнее лошади, которые могут утащить барана, если захотят. Если мы вернёмся, я хочу увидеть одного из них. Он говорит это так серьёзно, что Марк не может не рассмеяться ему в лицо. Так что Долина — не единственное место, о котором ходят странные легенды об Островах. На Островах тоже есть свои странные легенды о Долине. — Они не такие большие я думаю. Лошади в Клерах слишком большие, если бы была такая большая птица, как они, она могла бы легко похитить воина и его лошадь одновременно. Однако у нас есть несколько больших птиц, должен признать. — Гир означает кречет, не так ли? — спрашивает Донхёк. Марк кивает. — Да. Ты мог видеть его и на гербе моего дяди. Все города Клер поклоняются хищным птицам. Это потому что, когда боги пришли в наш мир, они, как говорили, приняли форму огромных птиц. Птиц, которые больше, чем лошади, как ты и сказал. Вот только это легенда, а не правда. — Не издевайся надо мной, — предупреждает Донхёк. — В твоей стране много странных вещей, откуда мне знать, что правда, а что нет? Поэтому я и спросил. — Я отвечу тебе на любой вопрос. Это, по крайней мере, заставляет Донхёка замолчать, а кончики его ушей покраснеть. Это довольно мило, как на него влияет его подчинение. Если бы Марк столкнулся с ним лицом к лицу, Донхёк боролся бы до тех пор, пока один из них не оказался бы на земле в луже крови, но Марку просто нужно подчиниться, чтобы заставить его заикаться, заставить его сменить злобу на удивление. Донхёк не привык к этому: к тому, чтобы Марк был дружелюбным. Он, должно быть, привык к тому, что Марк злится и пренебрегает, проводит между ними резкие линии, отдаляет их, постоянно бросает ему вызов. Должно быть, он привык скрипеть зубами, точить когти и произносить слова так, чтобы каждое из них причиняло боль, прорывая защиту Марка, чтобы притянуть его ближе, даже если это ранит их обоих. Есть ещё и другой Марк: тот, что мягок, любвеобилен и ненасытен в их спальне. Марк, который женился на Донхёке и влюбился в него, и так долго пытался убедить Донхёка в этом. Только когда Марк вспоминает их детство, их подростковые годы, всё время, которое они потратили впустую, всё время, которое он потратил впустую, он чувствует… Он не может сказать, что сожалеет. Он не может сожалеть ни о чем, что привело Донхёка в его объятия. Но он хочет поговорить с Донхёком, которого знали все, кроме него. Донхёк, который дружил со всеми, кроме Марка, которого Марк не хотел видеть, которого Марк всегда отказывался видеть. Он вернулся бы обратно, думая, сколько Донхёка он потерял. Вот почему он настоял на том, чтобы приехать сюда. Только вдвоем. Они могут притвориться, что они дети, и они на охоте с семьей Марка, и они отделились от группы, и теперь они просто общаются. Друг с другом. Они бы никогда не общались друг с другом, если бы случилось что-то подобное — Марк ничего бы не сказал в лучшем случае, а в худшем — что-то ужасное, и Донхёк выбил бы из него все дерьмо в своём идеальном, до бешенства изящном способе. Этот Донхёк, тем не менее, поворачивается, чтобы спросить Марка о чём-то, и когда Марк отвечает, его глаза сужаются в маленькие счастливые полумесяцы, его лицо краснеет, а губы кривятся в удовлетворении. — Так это правда, что люди в Клерах охотятся с соколами? — спрашивает Донхёк. — Ммм, верно. В Долине тоже есть охотники, которые этим занимаются, но мы склонны больше охотиться с собаками, хотя настоящие знатоки в этом из Империи, мы просто переняли у них этот обычай. — Интересно. Я хотел бы увидеть это, когда-нибудь. Охота с птицами, а не с собаками, я видел, как вы охотились с собаками, и это было варварством. Но соколиная охота… звучит интересно попробовать. Наши птицы на Островах, к сожалению, никого не слушают. — И ты всё равно не особо охотишься, — заключает Марк. — Итак, если вы не охотитесь, чем тогда вы занимаетесь? Донхёк замолкает, немного удивлённый внезапным вопросом. — Ну, мы иногда ходим на рыбалку? — Нет, я спрашиваю, есть ли у вас что-то вроде нашего, знаете ли, предназначенное для знати. Типа, времяпрепровождения. Донхёк смотрит на него как на сумасшедшего. — А почему бы знати не заняться рыбалкой? Он кажется почти оскорблённым, и Марк чувствует, что немного боится продолжать этот разговор. — Хорошо, ты меня поймал. Просто в Долине рыбаки не совсем на вершине социальной цепочки. Владыки, которые живут у моря, охотятся у моря, но уж точно не прыгают на лодку, чтобы своими руками поймать щуку. Донхёк фыркает. — Щука — речная рыба. Их довольно трудно поймать в море, — затем он пожимает плечами, бросая на Марка быстрый взгляд. — Ваши жители Долины — жители материка. На самом деле им не помешало бы наступить на лодку, понимаешь? Быть в море — это прекрасно. — Ну, если я житель материка, то ты такой же Островитянин, Донхёк. — О, и я очень горжусь этим, уверяю. — Тогда зачем ты хочешь научиться охотиться? Если это такое материковое дело. Донхёк поджимает губы. — Ну, во-первых, это традиция Долины. Я женился на тебе, и теперь Долина — мой дом. Я хочу быть хорошим принцем-консортом, и этого не произойдет, если я не пойму вашу культуру. — Это довольно мило, Донхёк. Я почти тронут. — Знаю. Я хорош во всём, поэтому, когда мне сказали, что я собираюсь жениться на тебе, я решил, что буду лучшим супругом, которого когда-либо видела Долина. Он смотрит на лицо Марка, и кажется, что он может заранее прочитать любую вещь, которую Марк собирается сказать ему — типа, ты уже лучший для меня, — и он быстро продолжает говорить, так что у Марка нет шанса сказать это. — Во-вторых, я не хочу оказаться в ситуации, когда мне придется столкнуться с медведем, потому что я не могу распознать его следы. В моей жизни достаточно одного раза. — Я бы не позволил этому случиться. — Ну, допустим, я доверяю себе больше, чем твоей способности быть со мной все время. — Ты моя пара, — начинает протестовать Марк, но Донхёк перебивает его. — Да, я твоя драгоценная пара, твой муж, свет твоих очей, и ты поклялся защищать меня вечно, пожалуйста, избавь меня от трогательной речи. Я знаю, что ты хочешь защитить меня, я знаю… — он сглатывает, не глядя на Марка. — Я знаю, что тебе не всё равно. Я знаю, ты защитишь меня. Только я хочу защитить себя. И еще, я тоже хочу защитить тебя. Я тоже солдат, даже если я омега. Говоря это, он сильно краснеет, сжимая седло и отказываясь смотреть на Марка. — Я знаю. Ты выглядишь невероятно с мечом в руках. — Я вернусь домой и оставлю тебя в лесу, если ты не перестанешь меня дразнить. — Ты говоришь это уже в десятый раз за сегодня, и всё же, кто ещё здесь? — Тот, кто действительно хочет уйти, — отвечает Донхёк с фальшивой улыбкой. — Какая третья причина? Донхёк ухмыляется. — Меня немного беспокоит тот факт, что есть что-то, что вы можете сделать, а я не могу, Ваше Высочество. Так что я собираюсь это исправить. Марк сияет. — Ты… я даже не знаю, что тебе сказать прямо сейчас. — Я горжусь тем, что могу лишить тебя дара речи, дорогой муж. Марк ещё немного зевает и получает в ответ лишь ухмылку. — Не думаю, что хочу продолжать учить тебя, — бормочет он. — Я не уверен, что ты этого заслуживаешь. Донхёк подводит свою кобылу близко к лошади Марка, ровно настолько, чтобы он мог громко хлопнуть Марка по бедру. — Не заслуживаю, но ты всё равно это сделаешь, не так ли? Марк хочет возразить, но обещание поцелуя и чего-то ещё останавливает его. Марк поражён. Он так влюблен, и он заслуживает поддразнивания, шуток и свистков от своих друзей, когда они замечают, что он думает о Донхёке, мечтает о Донхёке, тоскует по Донхёку, и он заслуживает мягкого самодовольства Донхёка. Марк нравится ему таким, уверенным в собственной любви. Он наклоняется, прежде чем Донхёк успевает проехать мимо него, и ловит поводья его кобылы рукой, заставляя Донхёка посмотреть на него снизу вверх. Другой рукой он дотягивается до подбородка Донхёка, обхватывает пальцем его челюсть, едва касаясь ушей, где прядь волос длиннее остальных, что доказывает отсутствие у Марка навыков стрижки. Глаза Донхёка широко раскрыты, его губы приоткрыты. Марк крадёт у него поцелуй, а затем ещё один, и он не знает, можно ли назвать это воровством, потому что Донхёк расслабляется под его рукой, слегка наклонив голову набок, чтобы Марку было легче соединить их губы, несмотря на разницу в росте между их лошадьми. Ресницы трепещут, когда Марк целует его во второй раз. Он сдержан и сух, и кажется, что все тени в мире исчезли для них, только на время этого поцелуя. Донхёк снова открывает глаза, когда Марк отпускает его, и какое-то время просто туманно смотрит на него, прежде чем лошади начинают нервно трястись. Его руки накрывают руки Марка, чтобы снова взять поводья, и на мгновение он смотрит вниз, где их пальцы соприкасаются друг с другом. — Это был мой ответ, — шепчет Марк, — Если тебе интересно. Он не ожидает, что Донхёк сглотнет, всё ещё упрямо глядя на их скрещенные руки, и скажет: «Я не уверен, что понял, что ты имел в виду. Не мог бы ты повторить?» Он снова наклоняется, спускается вниз, чтобы поцеловать Донхёка, даже не закончив говорить, потому что холодно — было холодно весь день, и Марк ждал, надеялся, что Донхёк сдастся, свернётся в тепле его тела и будет принимать его поцелуи. Не то чтобы он этого не планировал, не то чтобы он не приглашал его в лес, чтобы осуществить эту глупую и крайне конкретную фантазию поцеловать своего мужа в лесу, где он похож на летнюю фею, которая заблудилась в зиме — Донхёк запрокинул голову и приоткрыл губы, выдыхая в рот Марку. Пока внезапно он не перестает этого делать, его глаза резко распахиваются, а голова мотается из стороны в сторону так быстро, что его кудри бьют Марка по носу. И именно тогда Марк слышит это, шипение стрелы, и именно тогда Донхёк падает из рук Марка, словно песок ускользающий сквозь пальцы. Конь Марка ржёт и встает на дыбы, а конь Донхёка падает на снег, увлекая за собой своего рыцаря.