honeymouthed and full of wildflowers

Есть слои отчаяния, слои, которые Марк хочет счищать один за другим, пока не останется только насилие, пока не останется голая плоть человека перед ним. У мужчины тёмные волосы, но всё остальное в нём светлое: розоватая кожа, серые глаза, и арбалет перед ним как щит. И Марк не понимает, что он говорит, хотя то, как он смотрит на лук Марка, безошибочно понятно. Пальцы Марка сжимают уже готовую стрелу, перья на хвосте щекочут ему шею. Арбалет, который держит мужчина, может быть, не такой мощный, но он определенно быстрее, чем традиционный охотничий лук Марка. Более того, он направлен не ​​на Марка. Он направлен на Донхёка — или, точнее, на подёргивающиеся лошадиные ноги и испуганное ржание. Истекая кровью, кобыла всё ещё охраняет мужа Марка. У Марка нет возможности узнать, ранен Донхёк или нет — он слышал звук только одной стрелы, и он уверен, что она попала в лошадь, но они упали вместе, так что она могла раздавить Донхёка, или, может быть, удар о землю открыл старую рану. Так много возможностей, но времени на расспросы нет, и Марк не осмеливается отвести взгляд от арбалета, когда человек перед ним снова говорит что-то на своём родном языке, причем безошибочно настойчиво. Мужчина резко кивает, пристально глядя на лук Марка, направляя арбалет так, чтобы он целился прямо в Донхёка. Марк кивает, опускает стрелу и медленно поднимает руки. Мужчина нетерпеливо жестикулирует, пока лук тоже не падает на землю. «Надо было, блять, взять с собой Хендери», — думает Марк, потому что ничто, даже желание провести время с Донхёком наедине, не стоило этого беспорядка. Думай, Марк, думай. Они в глуши, но они не носят королевские знаки. Не там, где их можно увидеть. Никто, кроме доверенных друзей Марка в Робине, не знает, что они здесь, и если бы это было покушением на убийство, они, конечно, послали бы хотя бы несколько человек, чтобы прикончить их. Это ни в коем случае не нападение на наследного принца Долины. Вместо этого это может быть что-то гораздо более опасное. Мужчина выглядит голодным, грязным, холодным. Он явно иностранец и, вероятно, в бегах — он мог тайно пересечь границу, и никто не знает, что он здесь. Никто, кроме Марка и Донхёка. И они могли бы прикрыть их побег, но он также может быть в бегах от пограничного патруля, а это значит, что кто-то, вероятно, Джонни, гонится за ним по пятам, и в таком случае ему отчаянно нужна лошадь, и он готов убить и Марка, и Донхёка, чтобы получить её. Марк сглатывает. Для них это проигрышная ситуация, — а Донхёк всё ещё лежит на земле, и Марк не знает, ранен ли он. Он может только видеть, как тот задыхается, не в силах подняться. Незнакомец снова лает на своем языке, жестом приглашая Марка слезть с лошади. Для этого ему нужно убрать свой арбалет с Донхёка, но вместо этого он старается нацелить его на Марка. Марк снова поднимает руки, показывая ладони в жесте капитуляции, медленно, как будто он имеет дело с демоном в лесу, — а разве этот человек не есть он? Он чувствует вес меча на боку и смутно осознает два других кинжала на своём теле. У него ещё может быть шанс в рукопашной схватке, но его противник слишком далеко и одновременно слишком близко: слишком далеко, чтобы Марк мог ударить его мечом, как только его ноги коснутся земли, и слишком близко для Марка, чтобы избежать стрелы, которая наверняка полетит прямо ему в глаз, если он это сделает. — Делай, что он говорит, Марк, — говорит Донхёк, задыхаясь, и хотя его голос наполняет Марка облегчением, это также заставляет мужчину снова направить свой арбалет обратно на Донхёка, поскольку он внезапно беспокоится о том, что его могут одолеть оба. На мгновение они стоят, застряв в ледяной тишине безвыходной ситуации, не зная, что делать. Трое: Марк, Донхёк и иностранец с грязным лицом. Затем, словно вызванный духом, порыв ветра дует на Марка и незнакомца, неся за собой благоухающую ноту сладости и цветов, окутывая их обоих безошибочным ароматом омеги, недавно пережившей течку. Запах незнакомца — такой глубокий, принадлежащий Альфе, даже когда он покрыт вонью пота и грязи — вздымается в ответ, вызывая цепную реакцию, которая выводит и собственный запах Марка, и прежде чем он понимает, что уже спрыгивает с лошади, его рука на мече, облако крови в глазах. Инстинкт, инстинкт, инстинкт. Позже Марк вспомнит этот момент и то, каким глупым он был. Позже он рассудит, что для человека, выросшего в Долине, где принято скрывать свой запах и игнорировать через него интерес к чужому партнеру, но шок от запаха возбуждения этого незнакомого мужчины по отношению к его мужу был достаточным, чтобы вызвать что-то уродливое и безрассудное в нём. Сейчас он не думает. Он управляет. Мужчина с воплем поднимает арбалет и стреляет вслепую, и Марк чувствует жжение на левой части тела. Это заставляет его колебаться, но недостаточно, чтобы остановиться. Тем не менее, прежде чем он успевает прыгнуть на человека, прежде чем человек снова успевает выстрелить, раздается тупой удар, и затем противник Марка останавливается. Он просто останавливается посреди поляны, всё ещё крепко сжимая арбалет в руках. Когда он колеблется, Марк видит, как стрела пронзает его голову, почти пробивает череп и выходит с другой стороны. Мужчина качается всего на мгновение, прежде чем упасть на колени, а затем на снег, усеивающий поляну. Позади него на коленях стоит Донхёк, ноги которого всё ещё застрявшие под его умирающей лошадью. Его губы дрожат. Его руки — нет. Лук, который дал ему Джонни, до сих пор в его руках, и тот факт, что в него уже вставлена ​​ещё одна стрела, ничуть не удивляет Марка, учитывая все обстоятельства.

***

Когда мужчина падает, Донхёк тоже поддаётся вперёд. — Прости, — запыхавшись, говорит он в мех своего воротника. Он делает прерывистый вдох, затем медленно выдыхает, глядя на Марка. — Я хотел сохранить ему жизнь, но я совершенно не могу управлять этим луком. Марк смотрит на стрелу, вылетевшую из виска мужчины, разбрызгивающую мозговое вещество на снег, и вздрагивает. Воистину лучший лучник известных земель, принц Донхёк. Он резко смотрит вниз, сосредоточив взгляд на Донхёке, слышит его стон, когда он пытается подняться. Марк спешит к нему, чтобы помочь, но как только он протягивает руку Донхёку, они оба понимают, что кровь стекает по его руке и капает на ладонь. — Ты ранен? — спрашивает Донхёк, расширяя глаза. Марк качает головой, быстро оглядываясь. Может быть, это шок притупляет боль, но ему не больно. Он сгибает пальцы, затем сгибает руку, немного морщась. — Не совсем, — отвечает он. — Я думаю, что его стрела задела мою грудную клетку, но, к счастью, не попала в мою руку. Только потому, что он уже поднял меч, чтобы позволить ему упасть на голову человека, рассеянно думает он, иначе стрела могла бы пронзить его здоровую руку. Донхёк, кажется, тоже это понимает, и хмурится, явно недовольный тем, что Марк ранен. Как будто это не он лежит под умирающей лошадью. — Если с тобой всё в порядке, тогда никакого исцеляющего поцелуя, — шипит он. Марк чувствует, как к горлу подступает нервный смех. По крайней мере, Донхёк всё ещё способен шутить. Он не может быть сильно ранен, если он до сих пор достаточно сосредоточен, чтобы дразнить Марка. Однако его беспокойство снова усиливается, когда Донхёк пытается увернуться от своей лошади, которая всё ещё дёргается и плачет, истекает кровью. Она напугана, и, вероятно, собирается лягнуть Донхёка по голове, если Марк немедленно что-то с этим не сделает. Он подходит близко к Донхёку, на мгновение смотрит на дикие движения умирающей кобылы. Она была хорошей лошадью. Она была добра к Донхёку, и она умирает. Марк надеется, что ей принесет облегчение, когда он встает на колени и забирает её страдания своим охотничьим ножом, удерживая её, пока её дикие пинки не превращаются в беспомощные подёргивания, а затем в самое холодное отсутствие движения. Только тогда он осмеливается переместить её, чтобы позаботиться о Донхёке. — Всё в порядке? — мягко спрашивает он, опускаясь на колени рядом с ним. — Не уверен, — Донхёк с гримасой сгибает конечности. — Похоже, что я ничего не сломал. — Ты сможешь встать? Донхёк протягивает ему только одну руку, ту, которая не держит лук. Она потная, холодная от нервов. Марк сжимает её, когда тянет его вверх, быстро обводя плечо Донхёка своей невредимой рукой, чтобы убедиться, что он сможет поймать его, если он упадёт. Донхёк не падает. Конечно, он корчится от боли и немного шатается, но делает несколько неуверенных шагов, чтобы доказать Марку, что с ним всё в порядке. Когда он достаточно стабилен, чтобы стоять, он находит время, чтобы посмотреть вниз, на лужу крови, пропитывающую снег, просачивающуюся в трещины камня и землю. Может быть, цветы подхватят его своими корнями, и отныне каждый полевой цветок будет окрашиваться в малиновый цвет вместо золотого. Донхёк выглядит грустным. — Мне жаль, — говорит Марк. — Мы бы не смогли вернуть её в Робин. Она бы никогда больше не ходила. Донхёк кивает, его глаза лишь немного проясняются. — Я впервые потерял лошадь. Это глупо, я даже не люблю лошадей, — Он сглатывает. — И всё же, наверно, неправильно, что я рад, что стрела попала в нее? Я уверен, что он хотел убить меня. Просто он был недостаточно хорош. «Он не дрожит», — понимает Марк, да и почему он должен? Донхёк — солдат. Он был генералом на Островах, предводителем своей армии. Он не собирается трястись только потому, что ему пришлось убить человека. Боже мой, он, должно быть, убил немало людей. В отличие от Марка, который сражался как с пиратами в Нарие, так и с бандами бандитов на границе, и который участвовал в той битве, ставшей вдохновением для «Метели на Клерах», Донхёк никогда не шёл на войну. Однако он был наследным принцем и, должно быть, сражался в землях за морем. В его выстреле не было ни малейшего колебания, в нём не было ни капли мягкости, когда он убивал того человека, который угрожал его жизни. «Донхёк не дрожит», — понимает Марк. Это дрожит Марк. — Марк? — спрашивает Донхёк, и Марк на мгновение закрывает глаза, потом снова их открывает. Видит своего мужа, своего партнёра: одежду, испачканную грязью, снегом, и кровью лошади. Донхёк по-прежнему пахнет омегой, цветочно-сладко, как тайный весенний сад, такой неуместный в холодном лесу, словно лужица солнечного света в серой апатии зимы. Донхёк пах как Омега, когда он всадил единственную стрелу в голову человека, который угрожал ему и Марку. Он до сих пор не выпустил лук, почти бездумно подхватив очередную стрелу, как только встал на ноги. Даже когда он сосредотачивается на Марке, он выглядит настороженным. — Марк, ты дрожишь. Он говорит это мягко. Иногда он может быть мягким. Марк не знает его мягким. Марк знает его резким и отчаянным, и он знает его самодовольным, он знает его осторожным, он знает его разрушительным. Сегодня он узнал его громким и счастливым. Сегодня он узнал его мягким. Он может быть всем этим одновременно, и всё же в нём есть части, которые Марк ещё не видел. — Прости, — отвечает он. — За что? За то, что не был хорошим партнёром, за то, что заставил тебя спасти меня. Однако Донхёк ударил бы его, если бы он сказал что-то подобное. — За то, что поранился, — в конце концов говорит Марк, и когда Донхёк хмурится, он подходит ближе. — Могу я… Могу я прикоснуться к тебе? Донхёк колеблется, удивлённый, прежде чем кивает. Марк не уверен, чего он хочет, хочет ли он обнять Донхёка или встряхнуть его. Он не уверен, что чувствует. Страх всё ещё скатывается по его грудной клетке, пульсирует внутри, словно холодные кончики пальцев проникают между костями, вдавливаясь в плоть. В его венах всё ещё адреналин: не обжигающий, а угасающий, не расплавленная лава, а тлеющие угли. Донхёк пахнет Омегой и кровью, кровью Марка из того места, где он коснулся его руки. Марк берёт его руку, ту, что не держит лук, ту, что держит стрелу. Он немного сжимает её, заставляя Донхёка бросить стрелу на землю, чтобы Марк мог взять его за руку. Только его рука. Это не мягкая рука, не такая, как у Донсун или любой другой Омеги, к которым когда-либо прикасались. Это рука его Омеги, и сегодня она кого-то убила. — Наверное, ты сегодня спас нас обоих. Пытливый взгляд Донхёка сияет каким-то пониманием, а затем смягчается, когда он наклоняет голову, чтобы посмотреть на Марка. — Наверное? Марк качает головой. — Это был очень красивый выстрел, Ваша Светлость, — говорит он, уклоняясь от формальностей, чтобы скрыть свое потрясение. — Я рад, что нам никогда не придётся стоять по разные стороны поля боя. Он чувствует небольшую отдышку, красный цвет приливает к его лицу, когда Донхёк разрывает зрительный контакт, чтобы прикусить свою нижнюю губу зубами. Он выглядит застенчивым, может быть, немного гордым. Марк много раз делал ему комплименты, но нечасто он заставляет Донхёка искренне радоваться этому. Он пытается изобразить улыбку, ему совсем не хочется показывать, как грациозное мастерство мужа в изящном искусстве убийства возбудило его, заставило почувствовать жар под одеждой — и до сих пор колотится, под его страхом, под адреналином. Им надо в срочном порядке вернуться домой, где они оба будут в безопасности. Тем не менее, он не может обмануть Донхёка. Запах Марка, обычно острый и надежный, как сталь, всё ещё в лучшем случае шаткий после того, как он ослабил его, напав на незнакомца. Донхёк никогда не удосуживался скрывать свой запах. — Я тоже рад, — говорит Донхёк, прочищая горло, пытаясь превратить взволнованное выражение лица в ухмылку. — Иногда ты слишком прекрасен, так что было бы прискорбно вернутся со стрелой у тебя между глаз. Марк усмехается. — А я-то думал, что я тебе нравлюсь только из-за члена. Так ты считаешь меня красивым? — Это ты думаешь, что ты красивый, Марк. Хватит напрашиваться на комплименты. Ты же знаешь, насколько высоки мои стандарты. Несмотря на ситуацию, Марк ловит себя на том, что улыбается. — Ты потратил годы, говоря мне, что я недостаточно хорош для твоей сестры. Однако мне кажется, что я более чем хорош для тебя, высоки стандарты или нет. Донхёк закатывает глаза, кончики его ушей краснеют. — Заткнись, — бормочет он, довольно слабый ответ для него. Марк чувствует, что улыбается шире. Теперь, когда стены Донхёка треснули, и он увидел мельком то, что находится по ту сторону, он не уверен, что сможет удержаться от того, чтобы заставить Донхёка так покраснеть ещё раз. Чтобы ощутить прилив силы, исходящий от осознания того, что Донхёк лгал всё это время. Он оскорблял его, пытаясь не дать никому заметить, как сильно ему нравится Марк. — Если ты скажешь хоть слово, я убью тебя, Марк. — Что если… — По крайней мере, держи свои фразочки при себе, пока мы посреди леса, где между нами лежит мёртвый вражеский разведчик. Марк замирает. О верно. Они оба смотрят на труп на земле. Он упал таким неестественным образом, стрела заставила его голову причудливо повернуться, а глаза всё ещё были открыты от шока. — Он говорил на диалекте западных племён Эос, — произносит Донхёк, присаживаясь на корточки, чтобы рассмотреть одежду мужчины поближе. — И он, безусловно, похож на одного из них. Что он здесь делал? Марк пожимает плечами. — Должно быть, он один из рейдеров, о которых мне рассказывал Джонни. В прошлом году они становились всё смелее и смелее. — Почему они пересекают границы? Что-то случилось в Эремосе? — Когда в Эремосе что-то не происходит? Они всегда в центре какой-то кровной мести между собой. Последнее, что Марк слышал от Эремоса, было о свадьбе принца Юты из Империи На со старшим сыном лидера конфедерации. И он знал об этом только потому, что семья Юкхэя принадлежит к конфедерации. Только жители Эремоса обычно мало беспокоятся о внешнем мире. Не тогда, когда они так заняты борьбой друг с другом. — Несмотря на это, — продолжает Донхёк, — Они обычно не позволяют другим племенам так легко пересекать свои земли. Если эти иностранцы чувствуют себя достаточно уверенно, чтобы посылать разведчиков зимой через горы, у них должно быть достаточно людей, чтобы поддержать их лагерем на другой стороне. Это означает, что в Скрытом Городе могло произойти что-то, что мешает им контролировать свои границы. Марк кивает. — Джемин сказал, что Император тоже беспокоится об этом, но все контакты с Эремосом были прерваны зимой. Донхёк цокает языком. — Наши границы всё ещё закрыты, не так ли? «Ну, границы не совсем закрыты», — рассуждает Марк. Границы — это сами Клеры, а сейчас Клеры покрыты снегом, что затрудняет переход банды вооруженных головорезов. Но один мужчина? Может пройти. Разве Марк и Донхёк тоже не делали этого, и тоже во время снежной бури? Донхёк, похоже, пришел к такому же выводу. — Итак, у нас есть разведчик на нашей земле. Из Клеров. И он точно был в бегах. Разве мы не должны предупредить твоего кузена? — Джонни, наверное, уже знает. Если он был в бегах, велика вероятность, что он бежал от патруля Гира. Странно, однако. Как этот человек зашёл так далеко в одиночку? Никто никогда не пошлёт разведчика в одиночку на вражескую территорию… Марк шипит, когда к нему приходит понимание. Он подтягивается, касаясь руки Донхёка, чтобы привлечь его внимание. — Нам нужно вернуться. Леса больше небезопасны. Если один из них смог пересечь границу, могут быть и другие, и… Он не успевает закончить фразу. Голова Донхёка откидывается в сторону, глаза расширяются, а затем он пригибается, когда из ниоткуда летит еще одна стрела, промахиваясь на миллиметр от его волос.

***

— Не двигайся. Акцент ужасный, но на этот раз слова безошибочно на языке Долины. Донхёк ругается словом, которое Марк не узнает. Донхёк готовит уже следующую стрелу, когда голос снова повторяет: «Не двигайся, или я стреляю!» На этот раз произношение более чёткое, менее неуверенное. Донхёк останавливается, но не отпускает ни стрелу, ни лук. Он смотрит вперёд, пытаясь найти укрытие своего врага. — Если тебе нужна лошадь, — кричит Марк, — Просто бери её и уходи. — Сначала опусти свой лук. Донхёк ухмыляется. — Тебе придётся выстрелить и попасть в меня, если ты хочешь, чтобы я опустил лук. — Или я могу застрелить твоего компаньона, так как ему посчастливилось выжить от стрелы моего брата. Донхёк бросает на Марка быстрый взгляд, не более чем вспышка, как будто он боится оторвать глаза от леса, если скрытая угроза решит выстрелить. — Я стреляю лучше брата, — говорит спрятавшийся человек. — Я не оставляю свою цель в живых. — Тогда твоей целью должен быть я, потому что я узнаю, где ты, как только ты выстрелишь, а я лучший лучник на континенте. — Донхёк! — Марк протестует, но Донхёк его игнорирует. — Ты известен даже среди сыновей Эо. Я не хочу драться с тобой, Принц Шар. Твой народ затаил обиды. Такие же длинные, как и стрелы в ваших колчанах. — Значит, ты знаешь, кто я. Тогда ты должен знать, что если я умру, вся семья Эо понесёт последствия от твоих действий. И если мой партнер умрёт, я позабочусь о том, чтобы оставить тебя в живых ровно настолько, чтобы ты пожалел об этом. Как сказал мой компаньон, вы можете взять лошадь, если хотите, и мы не причиним вам вреда. Просто уйдите. Тишина. Марк может видеть, как пальцы Донхёка сгибаются против стрелы, достаточно, чтобы почувствовать это. В Долине способности лучника измеряются двумя стандартами. Точность и форма. На Южных островах стрельба из лука измеряется тремя стандартами. Точность, форма и скорость. Донхёк известен на всем континенте как мастер всех трёх. Марк открывает рот, чтобы заговорить, но Донхёк шикает на него. Затем его запах внезапно обостряется, так сильно, что голова Марка начинает кружится. Это не страх, хотя Марк всё ещё чувствует его внутри, как послевкусие, скрывающееся за его языком, когда он глотает аромат Донхёка. Это больше похоже на безотлагательность, на мгновение у края пропасти, на предупреждение и приказ одновременно. «Донхёк ждёт», — понимает Марк. Он также говорит ему подождать. Дождаться сигнала. И тогда бежать. Укрыться. Марк украдкой поглядывает на деревья вокруг них, пытаясь не быть таким заметным. Запах Донхёка в этот момент почти ослепляет, перенасыщая все чувства Марка, но выражение его лица не меняется, он не отводит взгляда от того направления, откуда раздаётся мужской голос. Затем Донхёк моргает, и прямо в этот момент облако движется, солнце светит чуть ярче, чем раньше, почти ослепляя, и, прежде чем Марк успевает что-либо сделать, летит стрела, и Донхёк отталкивает его назад, заставляя споткнуться. Он спотыкается ещё раз, когда слышит звук стрелы, но Донхёк ловит его и тянет вперёд, заставляя бежать, пока они не укроются за деревом. Они слышат ругательства, которые быстро прекращаются, когда одна из стрел Донхёка летит в нужном направлении. — Ты попал в него? — спрашивает Марк, затаив дыхание. Донхёк сердито смотрит на него. — Я был слишком занят, пытаясь уберечь тебя от смерти. — Ты должен был, черт возьми, пристрелить его. — Я должен тебя пристрелить, блять, — шипит Донхёк, а затем кричит что-то на языке, которого Марк не понимает. — Что ты ему сказал? — спрашивает он, а в ответ откуда-то из леса доносится поток гневных слов. Донхёк даже не выглядит смущённым, когда отвечает: «Что-то не очень по-королевски». — Ты говоришь на их языке? На этот раз Донхёк кажется немного смущённым. — Я умею только материться. — Что нам делать? На мгновение наступает тишина. Донхёк стоит, кажется, он не пострадал еще сильнее. Лук Марка лежит на земле, но Донхёк всё ещё держится за свой, что дает им хотя бы небольшое преимущество перед врагом, поскольку он Донхёк и он лучший стрелок на континенте. Однако всё равно это две мишени с одним луком. И никакой лошади, понимает Марк, когда оглядывается и видит, что его лошадь исчезла. Должно быть, она убежала, со своим всадником или без него, и теперь они потеряли свой единственный козырь. Донхёк поворачивается к Марку. — Как ты думаешь, мы сможем вернуться без лошади? Марк смотрит на сереющее небо. Не похоже, чтобы у них был другой выбор. — Возможно, нам придётся провести ночь в лесу, но Робин не так далеко. А может и не понадобится. Лошадь обучена, она будет ждать нас здесь. Проблема в… — Он разведчик, я знаю. И если он надеется сохранить свое присутствие в секрете, он не может оставить нас в живых. Марк напряжённо кивает. За дворянина, конечно, могут взять выкуп, но их двое, и контролировать обоих будет сложно. Их просто легче убить, а здесь, в лесу, даже угроза Донхёка отправить свою семью против всех жителей Эо будет неэффективной, если никто не узнает, кто их убил, потому что нет свидетелей. Это идеальное преступление. Боже, это последний раз, когда Марк куда-то ходит без сопровождения. Марк бьётся затылком о дерево. Он вздыхает. — Почему опасности летят на тебя, как пчёлы на цветы? — Я неотразим, что я могу сказать? Ты видишь его? Марк рискует взглянуть, но ничего не видит. Донхёк хмурится. — Должно быть, он куда-то заполз. Он пытается обойти нас, чтобы выстрелить нам в спину. — И что нам делать? Донхёк оглядывается вокруг. Здесь достаточно деревьев, чтобы они могли укрыться, если попытаются бежать, но тропа, ведущая в Долину, ужасная, и если пойти в лес без лошади, можно замерзнуть намертво. Их взгляды беспомощно встречаются, пока Донхёк не выпрямляется, предвещая трагедию. — Ты мне доверяешь? Марк хочет покачать головой. Он не доверяет этому выражению лица Донхёка, но он доверяет Донхёку — он не может не доверять ему. — Что ты хочешь? — Давай просто убежим. — Что? Донхёк дергает себя за рукав, в его глазах плещется настойчивость. — Колчан человека, которого я убил, был мал. У него не было много стрел. Этот уже дважды выстрелил, может быть, у него осталась всего пара стрел… — Может быть? То есть ты не уверен? — …И деревья обеспечат нам достаточное прикрытие. Как только у него закончатся стрелы, он либо убежит, либо если придет в полное отчаяние, попытается сразиться с нами один на один. Только нас двое. — И мы оба ранены. — Марк. Донхёк ждёт, всё его внимание всё ещё сосредоточено на их окружении. Выглядит будто он игнорирует Марка, но он просто ждёт: его поддержку, его разрешение. Он может быть сумасшедшим, но, по крайней мере, он уважает выбор Марка, а не сразу начинает действовать. Жаль, что Марк ещё более сумасшедший, чем он. Он делает глубокий вдох. — Мы можем побежать к скале и прыгнуть в воду. Если каким-то чудом мы не упадём на камни и не погибнем, река утащит нас прочь слишком быстро, чтобы этот человек смог нас догнать. Мы можем потерять несколько пальцев из-за переохлаждения, но, думаю, мы готовы рискнуть. Донхёк кивает и сжимает руку Марка. Его ладонь немного влажная. — Надеюсь, ты хорошо плаваешь, мальчик с материка, — говорит он, и прежде чем Марк успевает подразнить его, они уже встают на ноги. Донхёк откидывает назад свой меховой плащ и куртку, понимая, что в воде они его потопят. «Он снова заболеет», — думает Марк, избавляясь от своей одежды. — Ты готов? — спрашивает он. Донхёк вздрагивает и кивает, но не отпускает руку Марка. Он соединяет их пальцы вместе, наклоняясь к нему и утыкаясь носом в его шею. — Двигайся хаотично, не забывай пригибаться. Постарайся держаться поближе к деревьям, — шепчет он. — И когда ты доберёшься до скалы, прыгай, не жди меня. Я буду прямо за тобой, обещаю. — Не могу обещать, что… — Обещай, Марк. Мне нужно знать, что ты не сделаешь глупостей, иначе я буду беспокоиться о тебе, споткнусь и умру. Обещай. Марк закатывает глаза. — Обещаю, — говорит он. Донхёк кивает, его гигантские глаза всё ещё сосредоточены на деревьях вокруг них. Шорох листьев разлучает их, и Марку не нужно слышать, как Донхёк говорит ему бежать. Запах Донхёка говорит ему, как и раньше на поляне, их связь кричит намерениями, которые всего в одном дыхании от того, чтобы быть ясными, как мысли, громкими, как крики.

***

Это длится недолго. Для Марка это почти совсем не длится. В один момент он сидит с Донхёком с землёй в руках, а в другой момент его сердце в горле, иногда в боку, болезненно пульсирует, и он пригибается, чтобы избежать похожей на скелет ветки дерева, перепрыгивая через корни. И вот он, обрыв, река сердито плещется в нескольких метрах внизу. Марк пообещал, что не обернётся, но никто не может его винить, верно? Он может чувствовать Донхёка — свою пару — как свою сторону, но ему нужно его видеть. Ему нужно убедиться, что он по-прежнему здесь, настоящий с Марком. Он поворачивается назад, видит мужчину — его лицо так отличается от лица первого мужчины, и всё же они могут быть одним и тем же человеком, чтобы Марка ни волновало. У него всё ещё есть арбалет, и он готов стрелять, а Марк готов атаковать, потому что сегодня уже достаточно людей, целящихся в него стрелами, вот только он не может. Он чувствует давление на грудь, тёплое, знакомое и восхитительное, тепло Донхёка, просачивающееся сквозь тонкий слой белья Марка, единственное, что на нем всё ещё есть. Это длится всего мгновение, ладонь Донхёка лежит на сердце Марка, и Марк, возможно, подумал бы, что это мило. Затем он спотыкается, подталкиваемый силой Донхёка, но ему некуда идти. Только пустота, холодная, захватывающая дух, хотя бы на мгновение, а потом вода: злая, воющая, холоднее воздуха, — готовая раскачивать Марка повсюду, как маленькую марионетку. Последнее, о чем думает Марк, прежде чем вода поглощает его, это о том, что Донхёк — лжец, грязный маленький лжец, и Марк его ненавидит. Последнее, что видит Марк, — это Донхёк, достающий предпоследнюю стрелу из собственного колчана, натягивающий её и выпускающий ровно за то время, которое требуется Марку, чтобы упасть в воду. Его форма прекрасна и безупречна, совершенна без усилий. Затем он закрывает глаза, напрягает тело и обещает себе, что он ещё увидит своего глупого мужа.