noir;

      Глядя на собственное отражение в зеркале и замечая тот самый неизвестный, но такой знакомый проблеск чёрного за синевой глаз, Чуя знал, что сегодняшний день выдастся тем ещё.       Он не ошибся.       Сейчас почти девять часов вечера, солнце заливает небо красным, продолжая опускаться в Тихий океан.       Порт Йокогамы опустел, ибо всякий здравомыслящий человек, живущий поблизости от него, знает, что не следует заходить на эти земли до тех пор, пока утренние лучи рассвета вновь их не осветят.       Слегка нахмурившись, Чуя понимает, что вообще-то забыл имена двух мужчин, стоящих перед ним на коленях, вгрызаясь зубами в бордюр под безжалостным дулом пистолета.       В любом случае это не так уж важно, они могут быть заложниками, захваченными в наркокартеле, могут быть дезертирами, могут быть просто двумя обычными людьми, попавшими в неправильное место в неправильное время, могут быть шпионами, крысами, обычным сбродом…       Это не так уж важно, потому что их судьба уже по-любому предопределена.       – Ладно, давайте покончим с этим… – бормочет Чуя, разворачиваясь спиной к заложникам и отходит, чтобы его место заняли подчинённые. Они возьмут это на себя.       Он терпеливо ждёт резкого щелчка суставов, перегнутых слишком сильно, ждёт грубого треска костей, прорезающего тишину…       Ждёт глухих криков агонии, терзающих его совесть.       Когда-то его это тревожило, но теперь это лишь сигнал, знак для завершения простейшего задания, которое ему выдали всего полчаса назад.       Он быстро вытаскивает свой старый кольт из внутреннего кармана плаща, открывает и закрывает цилиндр плавным, отработанным движением, пересчитав оставшиеся пули буквально за секунду.       Со старыми вещами приходится так долго возиться…       Это уже как-то приходило в его голову.       «Надо бы прикупить новый», – думает с лёгким раздражением Чуя, направляя револьвер на два бесформенных трясущихся тела перед собой, его взгляд чёрный, как сердце, сухо бьющееся в груди.       По правде говоря, Чуя действительно не любит приводить в исполнение приговоры.       В том, чтобы отнять жизнь без борьбы, нет абсолютно ничего интересно, это как наступить на муравья, ползущего под ногами…       Потому что во время боя адреналин подскакивает в крови, поднимая его до небес.       Это так волнительно, когда идёшь по грани между жизнью и смертью, между победой и поражением.       Это почти экстатическое возвращение к своим первобытным корням, инстинкт победы, выживания, поджигающий каждый нерв под кожей.       Но это, это не назовёшь боем.       Это бойня.       Вот почему он обычно поручает такие задания Хироцу или даже Акутагаве, потому что они всегда принимают их с честью... Но иногда, как сегодня, долг приходится отдавать самому.       – Передавайте мои наилучшие пожелания Аду.       Это всё, что он говорит, прежде чем взвести курок револьвера и выпустить шесть пуль подряд, выстрелы звенят и эхом отдаются над лёгким шелестом океанских волн в надвигающейся темноте.       В нём что-то растёт.       И он знает, что это «что-то» точно не из приятных.       Чуя не задерживается ни секунды после того, как завершил работу, говорит своим подчинённым пару вежливых «спасибо» за заботу о «беспорядке», и покидает их, направляясь в сторону океана.       Пробки – та ещё мерзость, как и всегда, но Чуе на самом деле по барабану, пока у него есть возможность расслабиться на сиденье любимой машины. Она, конечно, не такая уютная и гладкая, как предыдущая, которую, разумеется, Дазай разнёс на куски.       На следующий день Чуе пришлось ввезти в страну ещё одну машину, не позволяя этому дебильному поступку себя расстроить.       Потому что наверняка этот ублюдок этого и добивался.       По уже отработанной схеме, он припарковывается немного поодаль от места назначения, позволяя лёгким наполниться океанским бризом, в котором всё ещё теплится солнце. После такого напряжённого дня прогулка должна пойти ему на пользу.       Проводить расследования – не самая любимая часть его работы, но, тем не менее, важная, потому что Ночной охотник полностью захватил его сознание, не говоря уже о пробелах в понимании способностей упомянутого линчевателя и их лазутчика-самоубийцы. Вне зависимости от того, что считали другие, по мнению Чуи они были идентичными.       Он непреклонен. Он нутром это чувствует.       Он смотрит в темнеющее небо, на котором всё ещё видны мазки оранжевого и фиолетового, а звёзды пытаются пробиться сквозь дымку облаков.       Клочок бумаги, перелетающий через дорогу, напоминает ему о маленькой записке на французском, той самой, которая указала ему точное место и время, чтобы поймать лазутчика…       Он ни слова не написал об этом в отчёте, потому что в ином случае проблем не оберёшься. Ведь часть его уже знала, кто её написал, стоило ему только обратить внимание на лист бумаги, на слова, написанные этим уникальным каллиграфическим почерком...       Почему из всех людей именно Дазай знал, что происходит, а уж тем более сказал об этом Чуе, он не знает.       Да и не хочет знать.       Он не хочет снова быть втянутым в этот утомительный бред, хочет оставить всё позади, хочет свалить всё это в мешок и выбросить в океан, чтобы оно утонуло в его бесконечных глубинах.       Не хочет больше видеть Дазая...       Он вообще больше ничего не хочет.       Выругавшись про себя, Чуя ненавидит то, как его разум снова и снова устремляется к этому проклятому ублюдку, отдаваясь внутри тупой болью по никотину, по запаху пепла…       Чем больше он пытается стереть его, тем больше он проявляется…       Едва слышный шорох за спиной возвращает его к реальности и заставляет замереть на месте. Однако, когда он оборачивается, то не видит ничего.       «Просто крыса...» – решает Чуя, но, вслушиваясь, всё так же остаётся неподвижным.       Это не самый лучший район для жизни, по крайней мере, не эта улица, которую он избрал кратчайшим путём до дома. Раньше она кишела карманниками, ворами и прочим отребьем.       По крайней мере, пока не появился Чуя.       Сейчас это довольно-таки спокойное место, нечто из ряда вон выходящее происходило здесь крайне редко, но люди, как правило, узнавали его за милю и знают, что это его территория, и лучше на неё не претендовать.       Устало вздохнув, Чуя продолжает идти, тишина прерывается лишь парой пролетающих мимо горлиц, их мелодичное воркование заполняет воздух, прежде чем они исчезают между зданиями.       И именно в этот момент,       когда сорвавшееся перо плывёт по ветру, и серые крылья исчезают из виду,       когда поток воздуха внезапно смещается у него за спиной.       Медные пряди взметнулись в воздух, когда Чуя в мгновение ока развернулся всем телом, упираясь острием ножа в изгиб забинтованной шеи.       – Ох, ты как всегда такой бдительный, Чуя.       Бледно-голубые глаза не могут скрыть своего удивления, когда смотрят в тёмные, словно шоколад, радужки. Но, не смотря на это, Чуе всё же удаётся заглушить рвущийся наружу из глубины души поток ненависти.       Дазай поднял руки в знак капитуляции, эта типичная весёлая улыбка на его лице завершала картину, которую Чуя ну вообще никак не хотел видеть ни сегодня, ни завтра, ни вообще когда-нибудь.       Чуя убирает нож и кладёт его обратно, быстро разворачиваясь на каблуках и обращая внимание лишь на дорогу. Ноги сами несут вперёд, в шагах не чувствуется ни капли сомнения, а губы сжаты в тонкую линию.       Он уже знает, что Дазай последует за ним.       – Что ж, ты получил мою маленькую записку? – подкалывает его Дазай, небрежно подтверждая свою причастность к этому делу.       «Не смотри на него».       – Это ещё что? – в его голосе звучит нечто похожее на удивление.       Пустое. Обманчивое.       – Чуя меня игнорирует?       «А ты как думаешь? Ты вообще-то бросил меня, ублюдок.»       Думал ли он о том, что Дазай предал его четыре года назад, или о том, что тот оставил его в богом забытом поле совсем недавно, Чуя сам понять не может.       – Знаешь, я слышал, ты на днях встречался с Ацуши-куном… – продолжает рассеянно Дазай, засовывая руки в карманы и догоняя Чую, словно у него не было никаких проблем с тем, чтобы нагнать его быстрый шаг. – Ты же знаешь, что несовершеннолетним незаконно потреблять алкоголь, правда, Чуя?       «От тебя это так смешно слышать», – думает Чуя с иронией, не сбавляя темпа.       Однако когда Дазай проскакивает вперёд, преграждая путь, Чуя вынужден остановиться, чтобы не врезаться в него. Взгляд постепенно опускается на кулон, сверкающий на груди Дазая, отражая цвет его собственных глаз.       Синее, всюду синее, пытающееся засосать его обратно в прошлое.       Он отказывается возвращаться к воспоминаниям, они всё ещё живы в нём; он смотрит в глаза Дазая, в проблески призраков и демонов, танцующих за этими улыбающимися глубинами.       – Скажи мне, Чуя, – продолжает Дазай, и его имя, слетающее с губ, звучит так, словно нечто чрезвычайно изящное, – за твоими мотивами случайно не кроется какой-нибудь маленький тайный план?       Чуя не отводит взгляда, уголки его губ дёргаются вниз от раздражения, понимая, на что пытается намекнуть Дазай.       Но в его простом акте доброты нет никакого скрытого замысла, никакой игры за кулисами.       И, возможно, именно этого Чуя и хотел всё время.       Доказать, что Дазай ошибается.       – Нет, – отвечает он, стараясь говорить как можно более монотонно. – Но, может быть, тебе стоило бы держать своих питомцев на поводке, а?       Не говоря больше ни слова, Чуя проносится мимо него, не оборачиваясь, чтобы увидеть моментально нахмурившийся взгляд на лице другого, когда тьма смотрит ему вслед.       – А, я понял! Полагаю, моя вина… – слышит позади себя Чуя этот чересчур жизнерадостный голос, пронизывающий его насквозь. – Хотя раз уж ты упомянул об этом, Чуя, кажется, кто-то однажды просил меня о том же в отношении тебя…       Чуя будто бы слышит жёсткую ухмылку на губах Дазая, когда он плавно, как змея, скользящая вверх по ноге и насмешливо прокусывающая икры, произносит свои слова.       «Просто уходи, уходи, исчезни...»       Это бесполезно.       Как мотылёк на пламя, его ноги снова останавливаются, зубы скрипят в подавленном гневе, стучащем в сердце, каждый удар становится быстрее, тяжелее…       Это больно.       Когда проходит ничем и никем не прерванная минута, он тяжело вздыхает. Тихо.       И всё равно это нервирует.       – Эй, Дазай, – он наконец позволяет имени другого слететь с его усталых губ. Судя по тишине позади него, он знает, что Дазай слушает.       – Способности... они же не уникальны, верно? Какова вероятность встречи с двумя идентичными?       Чуя оборачивается на смешок собеседника и видит, что Дазай улыбается ему, будто ожидал этого вопроса с самого начала.       – Это деликатная тема, до сих пор я сталкивался только с одним случаем, когда двое людей разделяли одну и ту же способность… Так что я бы сказал, что уникальность – слишком громкое слово... но если бы ты спросил меня, то я бы сказал… – отвечает Дазай, переводя взгляд с одного места на другое, обдумывая мельчайшие детали по этому делу, о которых он только знает. –… Шанс столкнуться с двумя совершенно идентичными способностями очень мал…       Взгляд синих глаз переводится на дорогу, мысли Чуи подтверждаются, и когда он кивает своему старому партнёру, в его глазах нет ни капли удовлетворения.       С закованным в железо сердцем он уходит, оставляя своего бывшего напарника позади, словно тот был всего лишь незначительной помехой на дороге.       В этот раз Дазай не последовал за ним.       Он знает, что должен чувствовать облегчение, ведь именно этого хочет Чуя: чтобы его оставили в покое...       Поэтому он просто поднимает глаза к небу, наблюдая, как цвета исчезают с небес и переходят во что-то гораздо более пустое…       Всё ещё больно.